on losing dogs

Он вернется, он вернется, он вернется. Идиотская надежда отравляет мысли; он в каждой птичьей песни, он в каждой речи, он везде — из-за него Натлан живет, из-за него люди дышат, из-за него смех, а не плач, сотрясает воздух. Проклятие вечной жизни обращается на благословение. Капитано живет, но уже не гниет. Свободный от увядающей плоти, он призрак осторожной улыбки, он первый младенческий крик и последний старческий вздох. Он, он, он, и Мавуика теряет рассудок. Хозяин ночи говорит забыть, говорит отпустить, говорит не искать ничего в оттепели или в том, как шумит ливень; да и она понимает, что это для Капитано — самый счастливый конец. Генерал, наконец-то защитивший земли, ради которых потерял даже собственное имя. Но в груди все равно болит — в груди все равно печаль раздирает плоть когтями. Мавуика состоит на треть из горечи и лишь на четверть из благодарности; это она, а не он, заслуживал смерти. Она стремилась именно к этому пятьсот лет кругами в реальности, где не опускается солнце — отдаться смерти еще раз и, может быть, наконец-то увидеться с… Нет; и она ударяет о разрушенный фундамент того, что уже очень долго не дом; но единственного, что она еще не сожгла. Мавуика и надежда всегда были и врагами, и лучшими друзьями — она и надежда одно целое, неделимые половинки усмиренного пламени. Но надежда уже предавала один раз, когда от Хине не осталось ничего, лишь старая книга и пожелтевшая от времени закладка. Он вернется, он вернется, он вернется; она знает точно, как знала, что опять повстречает Хине. Дура. … Мавуика издевается над собственными воспоминаниями; медитирует, стараясь вспомнить, как Капитано выглядел пятьсот лет тому, ведь они встречались, они виделись, она просто забыла. А что она вообще не забыла, пока гнала через пыль и не знала, закончится ли дорога? Это не воспоминание, а сон, но она спит и видит, как высокий воин протягивает пивной кубок; как галантно пропускает в очереди, как отодвигает стул… Лицо Мавуика не помнит, конечно, лишь черное пятно, но она знает, что голубые глаза смотрели восхищенно. Впрочем, тогда все смотрели так; она же была та, которая сожжет себя, чтобы спасти Натлан — героиня и спасительница, а не… Но даже если это ложь, даже если это жалкая попытка защититься от горя, Мавуика притворяется, что Капитано смотрел еще и нежно, еще и заботливо — так же, как когда опустился на каменный трон; потому что они похожи, они — неделимые части чего-то целого. Надежда и пламя. Утрата и пепел. Мавуика просыпается. Ветер поет заунывную песнь и она обманывает себя, что это голос Капитано. Дура.