Глава 1. Укрытые яблоней

Ты чувствуешь биение сердца неба?

Оно размером с капельку росы.

Ты у него свободу нам потребуй

И тело птичье в кармане унеси.

Анна Вейн

«Свобода»

Шум за окном нашей тесной комнатки, которую мы с братом делим на двоих, стих, а улицы вечно неспокойного Нови погрузились в дремоту. Форточка плотно закрыта, по-краям прибита дощечками и забита ватой. Но холод проникает откуда-то из-под пола, подползая к кровати, прилипая к коже. Мама прижимает меня к себе. Огонь от свечи, на который прилетел глупый мотылек, рискуя подпалить серые крылышки, порхает рыжими бликами на ее бледных скулах, пока она, склонившись к моему уху, тихонько напевает, так, будто произносит заклинание своим ласковым, чистым голосом:

Крепко-крепко спите детки,

Сон дрозды ваш стерегут.

Запрут всех злых волков по клеткам,

Дождь с румяных щёк сотрут.

Собьют с кустов сухие ветки,

С них гнезда для птенцов совьют,

Оттает снег, растают реки,

Пока дрозды вам колыбельные поют.

Брат беспокойно ворочается под одеялом, где-то под боком. — Мам, а дрозды тоже зимой на юг улетают? — Да, золотце, — теплая ладонь аккуратно поправляет мне волосы, заправляя непослушную прядь за ухо. — А куда? — Туда, где теплее: в густые леса Черногории, к морским берегам Хорватии. — А почему мы не можем улететь вместе с ними? Комната на миг погрузилась в тишину. Даже дыхание сонно сопевшего рядом Пьетро замерло. Мама опускает глаза. — Потому что у нас нет крыльев. Где-то над самым ухом раздается тихое и непрерывное «бип-бип-бип». Веки тяжелые и непослушные. Попытки их разлепить завершаются провалом. В нос бьет резкий запах антисептиков и слабый аромат женского парфюма. Мысли зыбкие и аморфные, как утренний туман, не позволяют за них уцепиться. Тело, налившись свинцом, не поддается контролю. Когда наконец удается приподнять веки, глаза медленно привыкают к полумраку комнаты, будто заново учатся замечать мир вокруг. Писк издает аппарат у левого плеча, из которого исходят трубки всех форм и размеров, тоненькими змейками, извивающиеся вокруг моих запястий. Прохладная простынь укрывает ноги. Белая, хлопковая рубашка сползла с плеча. Как вдруг до ушей доносится едва уловимый, гневный шепот из коридора: — Бартон, о чем ты думал? Она опасна! — напряженный, шероховатый, даже в полусонном бреду отдающий тупой болью где-то под кожей голос. — Мы не можем ее бросить. Она осталась совсем одна. Мне казалось, ты как никто должна это понять. — Ты своими глазами видел, что она сделала с Брюсом, а тот в свою очередь — с городом! — Да, видел. И она раскаялась. И на мой взгляд достаточно поплатилась за содеянное. Тебе так не кажется? На миг воцарилось молчание. Не слышно и шороха. Я было решила, что голоса ушли, растворились в пространстве. А может, они мне просто приснились? Да и какая разница? Смысл слов разлетается космической пылью, не успевая долететь даже до края сознания. Но тут из-за двери донеслось: — Это безрассудно. Ты подвергаешь риску всю команду. — Они способны постоять за себя. К тому же Кэп на моей стороне. Разочарованный вдох. — Сказки учат не доверять ведьмам. — Не думал, что ты веришь в сказки. Вновь раздается размеренное и едва уловимое «бип-бип-бип». Свет в палате нервно замигал. — Не верю. Как и не верю в то, что идея подобрать осиротевшую ведьму, способную вскрыть чужой рассудок, не обернется катастрофой. «Бип-бип-бип-бип-бип-бип-бип». Усталый вздох долетает до моих ушей. — Мы должны дать ей второй шанс, Наташа. Она одна из нас. Аппарат над ухом вдруг громко и надрывно запищал, отчего в глазах в тот же миг зарябило. В комнату впорхнула тень. Я не успела разглядеть лицо, да и теням они, кажется, не полагаются. В ушах раздался громкий хлопок, а затем резкая боль белой пеленой опустилась на глаза. Руки взметнулись в воздух, но по обе стороны от меня две сильных руки намертво в них вцепились, не позволяя даже разжать пальцы. — Ванда, не переживай, здесь ты в безопасности, — раздался виноватый мужской голос где-то поблизости. Иголка вгрызается в кожу, и я испуганно вздрагиваю. Прежде чем вновь погрузиться в спасительную дремоту, не в силах переварить услышанное — перед глазами мелькнули огненные локоны, растворяясь в темноте коридора.

***

Дни протекали в густом тумане и ледяной зябке от той дряни, что циркулировала, поступая из прозрачных трубок, по венам. Это напоминало что-то. Ладони потели, стоило едва уловить запах спирта, которым медсестра с безразличными тусклыми глазами протирала мою бледную кожу. От писка аппарата, что раздавался после каждого пробуждения, тело цепенело, а желудок сжимался в тугой узел. Постоянные пробуждения сопровождались последующими провалами в край размытых сновидений. Мысли разбивались на частицы, а те в свою очередь на атомы, растворяясь среди серых декораций пустой, больничной палаты. Но, как бы не хотелось обратного, сознание медленно пробуждалось, возвращая в реальный, изувеченный мир. Боль вернулась раньше воспоминаний. После очередного пробуждения я вдруг поняла, что чего-то не хватает. Чего-то очень-очень важного. Это «что-то» где-то глубоко-глубоко под ребрами зудело, вгрызалось когтями в органы и душило, пока не становилось больно дышать. Но затем раздавалось привычное «бип-бип-бип». Спирт, игла, вена, темнота. «Бип-бип-бип». Я приподнимала простыни и разглядывала в искусственных лучах больничной лампы свои руки и ноги, считала пальцы, но все конечности были на месте. Тогда откуда эта ноющая боль? Воспоминания упорно отказывались возвращаться, а липкая тоска покидать ребра. Пока в очередной день, заполненный бессмысленным разглядыванием безупречного потолка и пустых белых стен, в комнату вместе с нежданным гостем не ворвался аромат секвойи и яблок. Мысли спутались и бросились к нему на встречу, пока глаза судорожно рыскали по его лицу от морщинки на лбу до носогубной складки, пытаясь что-то отыскать. — Хэй, Ванда, — мягко поздоровался гость. Губы онемели, не желая складываться в приветственные слова. — Я тут тебе принес… — он махнул рукой, и тогда я заметила маленький букетик в его ладони. — Погляди какая яблоня! — лохматый мальчишка со смехом бросился под тонкие ветви хрупкого дерева, густо усыпанного белыми бутонами. Солнечные лучи играли на его щеках, которые и без того украшали веселые ямочки. — Прямо как у папы! Только эта поменьше! — Глупости, Пьетро! Какой же ты дурачок! — со смехом бросила я. — Это дикая яблоня. А у папы редкий сорт, выведенный много-много лет назад его отцом. Второй такой нигде больше не сыщешь. — С умным видом объясняла я, желая осадить брата из вечной зависти к его ловкости и жизнелюбию. Но мои слова его вовсе не огорчили, а наоборот раззадорили. — Зануда! — крикнул он и высунул язык, а затем, босой, помчался прочь от меня, заливаясь смехом, пока, спотыкаясь, карабкался на зеленый холм. — Болван! — крикнула я ему вдогонку, но затем в страхе бросилась за ним. — Не оставляй меня здесь одну, Пьетро! Здесь же могут рыскать волки! — Волки живут только в твоей голове, глупышка! — крикнул он, стоя на вершине холма, что со всех сторон заливали солнечные лучи и обдувал теплый, майский ветер, зная, что мне до него не добраться. А затем забил кулаками в грудь и задорно завыл, прыгая из стороны в сторону, точно сам был диким волчонком. — Дурак! Я все маме расскажу! — обиженно прокричала я. — А вот и не расскажешь! — лучезарно улыбнулся мне брат. — Ты, может, и вредина, но не ябеда! Глаза вдруг заполнились влагой. Собирая все силы на следующий вопрос, губы задрожали, складываясь в трубочку. — Где.. мой.. брат? — прохрипела я. Взгляд капитана потускнел, но он не отвел глаз, так и оставшись стоять в дверном проеме. Мы молча глядели друг на друга. — Мне жаль. — прошептал он. Грудную клетку сдавило что-то тяжелое, но я не издала ни звука. Капитан еще некоторое время постоял в проходе, затем аккуратно положил связку веточек на прикроватную тумбочку. Не помню, когда в тот день он ушел, потому что неотрывно глядела на маленькие чашечки белых бутонов, чуть розоватые по краям.