Глава 11. Это не она

Есть в тяжелых, хрустальных графинах что-то исконно русское. Не дай всевышний — уронишь. Грохот со всей присущей русской душе драмой эхом разлетится по всем комнатам. А осколком толстого, прозрачного стекла палец отсечет на раз. Тони скупил всевозможные хрустальные графины восточно-европейских аукционов и расставил по всему периметру восточного крыла. По одному на каждую комнату. Привычки человека, страдающего под старость лет алкоголизмом, я полагаю. Эта часть здания все так же обесточена и словно погружена под воду. Свет от фонарика странно отражается в зеленоватых стеклах, вылавливает пылинки и перышки, плывущие по воздуху крохотными, серебристыми рыбками. Дождь стучит в панорамные окна, а за ними — синяя, мокрая чернота. Чувствую себя ужом в тесном аквариуме. Очаровательно. В просторной, полупустой комнате с длинными, тяжелыми портьерами воздух застыл и заледенел. Всё здесь до странного притихшее. Пушка на бедре успокаивающе оттягивает кобуру. Пахнет холодом, ржавыми монетами, сыростью и… мелом. Ритмичный, тихий звон нарушает мерное дыхание бежевых стен. Окна распахнуты настежь. Под широким подоконником медленно расползается лужа. Дождь залил паркет почти до самого подножья кровати. Сырость забрызгала наволочки и простыни. Пол усыпан черными перьями. Свет небрежно рисует на стене полукруг и спотыкается, когда огромный графин из темно-зелёного стекла зловеще возвышается над тяжелым, массивным комодом. Сосуд наглухо забит сухими ветвями, весь увешан жемчугом, лентами и кольцами. Капли воска матовыми слезами окропили сучья. Перед глазами встают девочки в белых накрахмаленных пачках у балетных станков, в розовых пуантах с нашитыми неумелыми пальцами носами и лентами. Белые, полупрозрачные колготки, нагретые на батареи. Пахнет лаком для волос и дорогим деревом. В ушах и на шее украшения из жемчуга. Левая рука у живота, правая над головой. Четвертая позиция. Подготовка к вращению. Взмах. Бусина скачет по полу и приземляется в бордовую лужу. Моргаю. «Ведьмино отродье» — мысленно сплевываю. Но пальцы сами тянутся и мягко задевают соцветия, которые тут же осыпаются мелкой трухой, стоит к ним слегка прикоснуться. Под ботинками хрустит стекло. Огромное зеркало, вернее то, что от него осталось, тускло поблескивает на свету. Черные трещины расползлись всевозможными изломами на его поверхности. Пол усеян сотнями острых, крошечных отражений. В них до странного настороженная женщина с больным упорством ищет самой себе неведомый ответ. Давлю усмешку, не совсем понимая, зачем обманывать собственное отражение. Под глазами залегли глубокие тени. В этом странном свете, волосы — медные, влажные змеи, подсвеченные по краям металлическим блеском, сползают к краешкам плеч. И стриги не стриги — все бестолку, только бы не лезли в глаза. Поддеваю носком самый крупный осколок. Он тихонько шуршит по паркету, и отражения начинают рассыпаться. Что-то здесь неправильно. Воздух не двигается. Даже стены без каких либо узоров напряженно застыли. Краем глаза ловлю движение. Едва заметное, и все же… Оборачиваюсь. Ничего. Холодок бежит вверх по коже. Створки окон жалобно дрожат под пальцами, когда тяну их на себя, и те с болезненным стоном захлопываются. Отступаю назад, в животе что-то вздрагивает, когда ботинок скользит по полу. Следы окровавленных ступней уже успели подсохнуть и прилипнуть к паркету. Но те, до которых добралась влага, все такие же свежие. Старк живописно описал мне маршрут до комнаты, но это было совсем необязательно. По следам крови можно дойти от парковки до кровати. Внутренности сжимаются, со странным азартом гончей желая припасть к такой очевидной лазейке и, поджав хвост, отправится на поиски ответов в противоположном направлении. Но что-то заставляет остановиться и вновь окинуть комнату взглядом. «Что же могло заставить такую, как ты, покинуть свое уютное гнездышко в грозу, посреди ночи, а, ведьма?» Поддавшись странному порыву, крепко смыкаю веки, глубоко вдыхаю и выключаю фонарик. Ветер скулит в ветвях, дождь тихонько барабанит по стеклам. Кончики веток, несмело покачиваясь, тихо царапают облицовку здания. Там, на другом его конце, Хилл уже организовала целую бригаду врачей, пока Старк все никак не разберется с генераторами. Он единственный из парней, кто не стал обременять себя чувством вины за произошедшее или по-крайней мере старательно изображает безразличие. Что ж, с него станется. Ведьму проглядели, палладий бы этот его побрал. Мокрые глаза в обрамлении густых ресниц вновь уставились на меня с выражением ужаса и несовместимой с жизнью тоски, пока врачи в белых халатах пытаются отогнать от них стеклянную смерть. И руки сами собой тянутся к шее, пальцы перебирают защелку, и та с тихим звоном поддается. Сердце в ребрах заходится, но, когда маленькая, серебряная стрелка соскальзывает в липкую, холодную ладонь, тут же успокаивается, будто расширяется в целый пуд до размеров грудной клетки и больно давит на ребра. — Ничего не бойся. — Слова сами слетают с языка. Тихий, совсем неприметный шорох вновь повторяется, пока не сменяется ритмичным постукиванием. Осторожно двигаюсь в ту сторону, откуда исходит звук и, приблизившись, щелкаю фонариком. Свет выхватывает черный комок из влаги и перьев. Маленькая, черная птица бьется клювиком о глянцевую бумажку. На миг замираю, прислушиваясь к биению своего сердца. — Как ты тут оказалась? — птичий пух, мокрый от дождя и ветра, липнет к пальцам. Птица вздрогнула в ладонях и, словно очнувшись от забытья, страшно завопила и неистово забила крыльями. Недолго думая, расстегиваю толстовку и заворачиваю несчастную в мягкую ткань капюшона. И только теперь обращаю внимание на то, что клевала птица — блистер. Совершенно пустой. Усмехаюсь про себя, поглаживая комок из одежды и перьев. Черные пуговицы глаз вопросительно уставились на меня. — Спасибо за наводку. Воздух разрывает телефонный рингтон. Еще с секунду смотрю на содержимое ладони, прежде чем отвечаю на звонок. — Что у вас, Хилл? «Глупая-глупая ведьма.»

***

Папка с противным хлопком ударяется о дорогое, темное дерево. — Вот все, что у нас на нее есть. Гидра редко оставляет зацепки, ты знаешь, Нат, уж прости, — Старк с каким-то помятым видом склоняет голову, шумно отхлебывая из чашки. Запах сожженного кофе больно бьет по обонятельным рецепторам. В голове стоит тихий гул от бессонной ночи и раннего пробуждения. Пальцы скользят по страницам файла, непроизвольно замирая на черно-белой фотографии, обводя контур лица хмурой женщины с огромными, настороженными глазами. «И как прикажешь это понимать?» Дел у меня больше нет, кроме как пытаться разгадать этот ребус под названием Ванда Максимофф. — Что с томографией мозга? Старк недовольно цокает, но Мария отвечает за него: — Последняя проводилась больше месяца назад. Результаты мало чем отличались от того, что мы уже видели на диаграммах Гидры. Солнце пробивается из-за облаков виноватыми, скользкими лучами и ударяет в лицо директора Щ.И.Т.а липким теплом, какое бывает только после летних гроз, подсвечивая кончики волос и ресницы. Морщусь. — Мне нужны все исследования и анализы, какие есть на руках у Щ.И.Т.а. Мозг, кровь, моча, история болезней. Досье на каждого, с кем она хоть раз контактировала, профили врачей, которые принимали участие в ее госпитализации. Все, что на нее есть, я хочу видеть на своем рабочем столе сегодня утром. В комнате повисла тишина. Старк странно косится и будто давится словами, которые не решается произнести. Это тревожит. На него не похоже. Вопросительно вздергиваю бровь и Старк шумно выдыхает, вскидывая руки. — Транзисторы сгорели заживо, Нат. Мои парни целый день будут с ними возиться. — Отлично. Значит вечером дадут свет. Мария с Тони быстро переглядываются. — Боюсь, что потребуется полная замена пяти генераторов восточного и южного крыла. Займет неделю. — Ты о чем? — Пять генераторов. Каким чертом гроза могла снести половину энергетического потенциала военной базы? Старк подмигивает и отодвигает чашку в сторону. — Сожжены дотла, Нат. Пороги не то что сбиты — сметены. Плата генераторов — в угольках. От пожара нас спасло одно только чудо. В голове не укладывается, как такое вообще возможно. В помещении будто выкрутили отопление, становится холодно и липко. Мария застыла неподвижным, красивым изваянием. Я почти вижу, как шестеренки в ее голове вертятся, складывая два и два. — Брось, Хилл, — дерево под ногтем скрипит, когда все это время молчавший Роджерс наконец подает голос, — она под бета-блокаторами почти два месяца. В файле прослеживается динамика успешного медикоментозного вмешательства в парасимпатическую нервную систему… Мария поднимает на меня глаза, и я отчего-то пугаюсь этого выражения. Старк же вообще на меня не смотрит. Свет искажается в оконных линзах и ложится косыми лучами на лица сидящих за столами парней, не оставляя и лоскутка тени. Птицы в ветвях тихо щебечат, радуясь солнцу и теплому утру. — Все камеры в радиусе жилого крыла сгорели вместе с проводкой и… — Семь упаковок пропранолола, — подаю голос, захлопывая папку. Мария прожигает Стива взглядом, пока тот непонимающе уставился на меня. Небо за окнами на несколько тонов посерело. Шум шелестящих по влажному гравию шин долетает до открытой форточки. — Два месяца она сидит на бета-блокаторах. Ты сказал. В упаковке пятьдесят таблеток. Средняя доза, умноженная на вес твоей подопечной — простая арифметика — 3 таблетки в сутки. — Вулкан клокочет где-то под слоем кожи. — Она блистеры распихала по наволочкам! Стив молча склонил голову. Вижн вообще не подает признаков жизни. Гнев внутри разъяренным зверем тычется клыками в шею, мешая здраво мыслить. — Ты взял на себя ответственность, Стив! Сделать из нее солдата. Сделать ее частью нашего общего дела. Но ты даже не удосужился провести тесты на гребанную склонность к суициду! Стив подскакивает со своего места. Старк прижимает пальцы к губам. Форточка глухо ударяется об угол оконной рамы. — Это не она. Стив так и остался стоять у окна, скрестив руки. Все в комнате на миг притихли и уставились на сгорбленного синтезоида. Вижн наконец неуверенно выпрямился и вновь подал голос. — Ее способности не предполагают подобного вмешательства в объективную реальность. Утверждать обратное — все равно, что отрицать эволюционный вклад архитектуры среды, в которой формируется вид и его биологические функции. — Желтый камень во лбу синтезоида переливается всеми оттенками золота. — Рыбы не летают не потому, что у них нет крыльев. Старк окидывает помещение пророческим взглядом и прочищает горло. — Ближе к сути. Глаза Вижна, как ясное небо, наливаются уверенностью. — Если судить по диаграммам из архивов Гидры, ее способности — это когнитивная интерсубъективная перпенция. Они берут начало в ее эмоциях. Бета-блокаторы перерезают к ним доступ. К тому же, моделирование локальных электрических полей не входит в спектр ее возможностей. — Вижн обводит комнату взглядом. — Но, даже несмотря на все это, мы слишком мало знаем о ее природе. Слишком мало, — на этих словах он смотрит прямо на меня. В его синей радужке желтые крапинки издалека даже не разглядишь. Но когда на них падает свет, то они переливаются крохотными драгоценными камнями редких, вулканических пород. Киваю синтезоиду. — Хилл, справишься с ней? Мария смягчает взгляд и мизинцем задевает папку, на которой лежат мои руки. — Нат… — тихо и почти с лаской, так несвойственной директору и командиру сильнейшего отряда Щ.И.Т.а. — Просто сделай, что я прошу. — Отвожу взгляд. Мария выпрямляется и кивает. От прежнего, почти нежного выражения не осталось и следа. Где-то далеко за окнами страшный скрежет сварочных аппаратов вспугивает птиц на ветках, и те с шумом разлетаются кто куда. Рыбы сформированы для среды, которая не предполагает полёт, — тихо заканчиваю про себя. — И, Старк? — М? — Мне нужна новая обувь. Сегодня.

***

— Ты узнала имя? — Мария глядит перед собой. Волосы стянуты в тугой узел, спина прямая, но плечи расслаблены. Свет рисует на ее лице красивые, косые тени. Не стань она идеальным солдатом, из нее бы вышла идеальная балерина. Солнце склонилось к горизонту и залило корпус здания и блики кованной балюстрады кроваво-красным. Небо ясное и тихое. Только далеко-далеко на востоке лужами скисшего молока растеклись вчерашние тучи. Влажный ветер слизывает их остатки с краешков неба. Прикладываю пальцы к виску и изо всей силы растираю. — Как же… — ногтями дергаю этикетку на бутылке, — и слова из нее не вытянула. Мария лишь слабо кивнула, прикладывая к губам блестящее горлышко. Пиво в бутылке, бултыхаясь, переливается жидким золотом. — Знаешь, Хилл… складывается впечатление, что нас неслабо дурят. Мария слегка кривит губы. — Иногда мне тоже начинает так казаться... — и отворачивается, опуская пиво на столик. Давлю усмешку, в попытке стереть это ее выражение лица. — Что ты хочешь этим сказать? Мария устало вздыхает и наконец отворачивается от вида, открывающегося с балкона ее комнаты. В глазах усталость и залитые ливнями долины недосказанности. — Ничего, Нат. Ничего. — Произносит и возвращается глазами к красному небу. — У меня тоже пока никаких зацепок. Ванда только начала приходить в себя. Я опрошу ее сразу, как показатели придут в норму. — Тонкая прядка все же выбивается из идеальной прически и ложится на лицо. — Эта девушка из поместья Баркли — вероятно очередная жертва патриархата в эпоху неолиберализма. Возможно, похищена из восточной Европы. Паспорта при ней не нашли. Дадим ей новое имя, включим в программу защиты свидетелей, и дело закрыто. Что-то на краю сознания тихо копошится, как яркий, не дающий покоя, полузабытый сон. — Сначала ведьма, теперь эта девушка… не слишком много совпадений? — Даже для Черной Вдовы… в последние месяцы — не слишком много паранойи? — Мария давит улыбку и выгибает бровь. Выглаженная рубашка натянута на плечах, но топорщится на локтях. — Я думала, в нашей работе не бывает «слишком много», — закидываю ногу на ногу и изображаю на лице болезненную гримасу. — Что там с Бартоном? — Полагаю пьет маргариту, загорает, готовит барбекю, играет с детишками, — Мария убирает прядь за ухо, но она вновь падает на щеку. Крохотные морщинки у глаз становятся глубже. — В общем с головой во всей этой семейной рутине. — Глаза синие, челюсть сжатая, брови прямые, скулы острые, вся она — порох, углы, ножи и доспехи. Четыре составляющие любой Вдовы. Но вот она моргает, и на лице вновь лишь тихая сила, а на глазах непослушная, темная прядь. Не выдерживаю, протягиваю руку и заправляю ее обратно в прическу. Мария молчит, но я чувствую, как она терпит мои прикосновения. Вздыхаю. — Эта девчонка… думаешь, жертва проституции? — волосы под пальцами короткие и непослушные. — Обнаружена в его спальне. Кожа в гематомах, из одежды только эта жалкая тряпица. Если не сбежала из Красной Комнаты, — шипит, когда дергаю ее за волосы, — и насколько нам известно — это невозможно. Вывод напрашивается сам собой. Откуда-то налетевший теплый ветер мягко толкает в спину. Птицы где-то у крыши сонно щебечат. — Если я узнаю ее имя, ты мне поможешь? — Мария устало опускает плечи и отвечает с иронией женщины с дулом у виска. — Как тебе отказать?

***

Кипяток обжигает кончик языка, сахар скрепит на зубах. Морщусь. Все время забываю его как следует размешать. Запах чабреца и мяты успокаивает и разливается горячим теплом по обожженному горлу. Настольная лампа матовыми сгустками освещает лишь половину комнаты. Вторая погружена в густую ночь. За окном зажглись звезды. Если постараться, за рядом деревьев и широким стадионом можно даже разглядеть мраморный угол госпиталя. Папка горит на противоположном конце стола сигнальным огнем. Намеренно ее игнорирую. Новые кожаные ботинки McQueen валяются у двери. Но меня больше интересует широкая, матовая коробка с брендовой надписью. От тарелки со свежей овсянкой все еще исходит горячий пар. Подтягиваюсь и встаю из-за стола, сжимая в ладони вилку. Пробиваю в коробке небольшие отверстия. Наливаю в блюдце пригоршню овсянки и опускаю на дно. Аккуратно разворачиваю черный сверток толстовки. Птичье сердце бьется быстро и тихо. Желтый клюв подрагивает. Веду по подсохшим, чуть взлохмаченным перьям. Птица, похожая на маленького, чумазого мальчишку в грязном мундире, вздрагивает и упирается в меня одним глазом, слегка склонив голову. И вдруг громко чихает, тряхнув головой. Невольно улыбаюсь. — Чижик-пыжик, — нарекаю, и птица тут же громко чирикает в знак согласия.