Глава 10. Под стеклянным куполом

Двигатель издает низкий гул, фара врезается в черноту белыми пальцами, отрывая от нее лоскуток за лоскутком, оставляя позади город с его пустыми, сонными улицами. Колкие дождинки с остервенением наносят удар за ударом, заливая защитный костюм и шлем. Влага холодными пальцами заползает за шиворот. Колено пульсирует теплом и сыростью. Бинты насквозь пропитались дождем и кровью, набухли и влажно липнут к коже. Небо сошло с ума! Тянет к земле белые руки из света и звука, будто желая прикоснуться к ней в последний раз. Гремит, грохочет и воет, когда ничего не выходит. «Придешь?» Внутри все сжимается от сковывающего холода. Моргаю и сильнее давлю на газ.       

***

       Территория, опоясывающая поместье — сплошные шипы да розы. Такими иглами возможно ненароком всковырнуть особенно уязвимые артерии. Густые кустарники оплели каждый дюйм чащи полчищем вооруженных солдат новобранцев. Воздух застыл и подернулся матовой дымкой. Туман мягко лёг на землю, прислонив голову к влажной траве, намереваясь пролежать так до самого утра. Обмундирование необходимо понадежнее. Прибудет Хилл с оперативной группой, с первого же агента сдеру защитное снаряжение. — Ты до утра собираешься мельтешить перед глазами, Кот Ученый? Или может, наконец, присядешь? — Бартон раздраженно хлопает ладонью рядом с собой. Весь измятый, капюшон топорщится, взгляд утомленного, пятидесятилетнего старца. Та часть миссии, где все, что от тебя требуется, это сидеть на заднице ровно, сложа руки и ждать — самая отвратительная. Но Бартон, кажется, неплохо справляется. Развалился на трухлявом бревне, как старая русалка. Только что чешуйчатый хвост еще не отрастил. — Дырку на штанах еще не протер, агент? — и все же приземляюсь на задницу, чуть в стороне. — Значит, связалась с Хилл прошлой ночью, а я ни сном ни духом? — шуршит пайком, извлекая из обертки вяленое мясо, и, не оборачиваясь, протягивает ломтик мне, через голову. Морщусь и все же принимаю оливковую ветвь из его рук. — Твоя паранойя сведет меня с ума, Нат. И что же, позволь поинтересоваться, ты пыталась от меня утаить? Глубоко вдыхаю. Древесная крона упирается лбом в небесный купол. Листья тихо шуршат. Если закрыть глаза, то на пару секунд можно себя обмануть: вместо зеленых сучьев и грязного мха — океанические волны, теплый песок и, если очень постараться, — полчище визгливых чаек. Терпеть не могу чаек и эти их пубертатные вопли. Но эта лесная сырость уже в печенках поселилась... Чушь какая. Гиппокамп, ответственный за эпизодическую память, обезумел, если решил взять верх над префронтальной корой. Подсовывает все эти «если бы». Тошно. Провожу пальцем по ячейкам на патронташе, пересчитывая гнёзда с патронами. Ровно тридцать. Даже если разум и способен бесконечно симулировать альтернативные сценарии вероятностей, рано или поздно устаешь жить стеклянной жизнью под стеклянным куполом. — Ты же знаешь, Хилл не позволит ничего утаить, если решила, что это ставит миссию под угрозу. Вот и выдала с потрохами. Стерва. — Ковыряю пальцем ботинок. Если бы скепсис мог натянуть на свою задницу чье-то лицо, он бы, несомненно, выбрал именно это выражение Бартона. — Что ты на меня так уставился? Я пыталась разузнать, как обстановка у Мстителей. Бартон так усердно закатил глаза, что боюсь, как бы они не остались в таком положении до конца его дней. — В последний раз ты с таким же усердием избегала команду, когда тебя переквалифицировали в няньки Беннеру. Цокаю и швыряю в лучника охапку листьев. — Не собираюсь вновь наниматься в няньки, ясно? С меня хватило подтирания соплей зеленому ученому на две жизни вперед. — Ты действительно так боишься того, что Фьюри поручит это тебе? — небрежно отряхивается от перегноя и возвращается в исходное, лежачее положение. — Девчонку? Ты ее вообще видела, Наташа? Тощая, метр с кепкой, едва стоит на ногах да еще и потеряла родного брата? Фонарь нервно покачнулся в руке, обрисовав в пространстве лучом света полукруг. Чернота медленно расплывается нефтяным пятном, зрачки улавливают её вибрацию. Тошнота подступает к горлу. Зажмуриваюсь и глубоко дышу. Раз. Два. Три. Четыре. — Мизогинии в тебе на двух Старков хватит, — толкаю Бартона в плечо и швыряю мясо, не глядя, куда-то в кусты. Все равно дрянь сплошная и на зубах песком хрустит. — Это женщина, Клинт. Скорбящая. Наученная убивать и, что хуже, — вскрывать черепушки получше Гидры. Изо рта вырывается струйка теплого пара. Воздух такой ледяной и плотный, что его можно накрутить на катушку тонкими, хрустящими нитками. Сердце Бартона — по-лосиному огромное. Сеточки морщинок у рта и век, как рисунки Лайлы, отпечатали на себе узор его улыбок, предназначенные, даже для самых обездоленных, забытых и брошенных. Тем, от кого Господь давно отвернулся. Глаза только у него — два маленьких, плоских блюдца. Смотрят, но не видят. — И чем же, изволь поинтересоваться, она отличается от той версии тебя, которой Щ.И.Т. когда-то позволил обрести второй шанс? Перед взором встают влажные и вспухшие глазные яблоки вспоротой лани. Смаргиваю с ресниц образ задушенного собственной пуповиной телёнка в пожелтевшем пузыре плаценты. Какой же болван… — Ничем, Бартон. Ветка над нами с шумом хрустнула и осыпалась на волосы колкой трухой. — Что ты сделал первым делом, прежде чем привел меня в Щ.И.Т? — Угостил в местном кафетерии дешевым стейком? Сколько еще раз мне придется за это извиняться, Нат... — Обезоружил, Бартон. — Игнорирую его глупую попытку перевести беседу в шутку. — Обезоружил и обезвредил. Ведьма, она… другая. — Лесной массив силится раздавить нас своей тьмой и сыростью. Плотнее кутаюсь в куртку. Холод сегодня собачий. — Она и есть — оружие. Граната, сжимающая собственную чеку. И я не хочу оказаться рядом, когда ее внутренние механизмы сдетонируют. — Ты не знаешь ее, Наташа. — А ты — знаешь? Клинт тяжело вздыхает и щелкает зажигалкой. Колесико с глухим звоном стукается о кремний, разбрасывая во все стороны искры. Металлический корпус блеснул, озарив очертания красной звезды. Стащил из моего рюкзака, засранец… Рыжий огонёк тихонько треплется, целует в краешек губ черную ткань стеклянной ночи. — Иногда все, что ты можешь — слепо довериться. Это и прозвали в народе — вторым шансом. Щёлк. И огонёк погас. — А что, если ты ошибешься? Что тогда? Клинт протягивает зажигалку. Выдыхаю. — Тогда придется разгребать последствия. Но это проблема будущих Наташи и Клинта. Гипотетических. Упрямство у него тоже — лосиное. Едва уловимый запах гари бьет по ноздрям. — Это твоя проблема. И Стива. Гипотетическая. Вы у нас без пяти минут мамочки, вот и берегите свое взрывоопасное чадо от огня и… от меня.       

***

Разум медленно проясняется, когда за стеной из дождя и ветра, проступают очертания высокой ограды. «Территория охраняется» — гласит на табличке большими красными буквами. Но за пеленой дождя я ее скорее угадываю, чем действительно могу разглядеть. «Забор под напряжением». — Не уж-то сама мисс-сбежавший-супер-агент почтила нас своим присутствием? — ехидный голос Старка прошуршал в динамике, как солнце в дождливый день. Конечно, камеры и датчики движения уже распознали мое приближение и оповестили людей на том конце провода. Узел под ребрами тихо развязывается. — Какого черта ты тут забыл? Разве ты не должен быть на конференции в Токио? — А ты, я погляжу, как и всегда: тепла, красна и радушна. Впрочем, этот костюм тебе не к лицу. Ты его с кого, с Бартона стащила? — Очень смешно, — закатываю глаза, поправляя шлем. — Ты впустишь меня, или мне до завтра торчать тут под студеным ливнем? — Да, только, кхм… будь внимательна. У нас тут возник небольшой… казус. Громыхнуло с такой силой, что земля задрожала. Где-то на глубине, тихим молоточком, забилась смутная тревога. Кишки вновь стянуло в тугой узел. — Какого рода — казус? — Не здесь, Романофф, — голос Стива прогремел в динамиках. И ворота со слишком ржавым скрипом для столь нового оборудования медленно расступились. Мотоцикл вновь ожил и завибрировал под пальцами. Свет полоснул по воздуху, заливая подъездную дорожку, но споткнулся о быструю тень с двумя огромными, белыми звездами на месте глаз. Бью по тормозам скорее инстинктивно, едва не выпрыгнув из седла, когда распознаю в тени худенькую фигуру, в белом, похожем на мокрую глину платье. Небо разбивается о землю со страшным грохотом, заливая на мгновение все вокруг алебастровой кровью из света и звука.       

***

Клинт уже на ногах. Откуда-то сверху доносится хриплый вопль. Липкая капля пота стекает вниз по позвоночнику. Нет, нет. Это капает сверху… липкое и теплое. Краем сознания улавливаю движение слева от себя. Оно дрожит и… дергается… Клинт что-то сжимает в руках и во все горло к кому-то взывает. «Хилл! К западу от гнезда! В подвале часовни! Сейчас!» В ответ раздаются долгие, шуршащие помехи. «Твою мать, Хилл!» Кровь стучит в висках. Во рту сухо. Стены вертятся. Под пальцами хрустят пестрые стеклышки. Почему я на земле? Раздается второй, такой же леденящий кровь вопль. Ловлю взгляд Бартона и отшатываюсь. На месте правого глаза — кровавая дыра. Лоб блестит толстой коркой пота. — Наверх. — Произносит он одними губами. — Сейчас же.       

***

Не помня себя, обнаруживаю, как мимо проносятся шершавые стволы, а кусты с шипами задевают за рукава и штанины. Колено горит огнем, но не дрожит. За пеленой дождя и ветра дышать — все равно, что захлебнуться. База осталась давно позади. Откуда у нее столько сил? И я не успела разглядеть, была ли на ней обувь?       

***

«Беги». Шепот у затылка. Преодолеваю лестницу, слышу влажный хруст. Сжимаю челюсти, но продолжаю подъем. Огибаю здание. Вдоль огромных, стрельчатых окон и пыльных витражей, по заросшему саду перепрыгиваю канаву и вновь слышу хруст. Мерзкий хруст. Несусь в ту сторону, откуда исходят клубы черного, густого дыма. Рябиновые всполохи озарили двор, сад, все вокруг. Запах гари щиплет ноздри. В висках стучит пульс. Воздуха не хватает. Почему я здесь? Языки пламени извиваются над часовней, пожирая черепицу, выжигая кислород. Дым черными, змеиными клубками ползет в небо. Шаг. Еще один. Колено пронзает огнём, когда оно, с противным хрустом выгибается под неестественным углом, наливаясь изнутри кровью. Стискиваю зубы, подавляя стон. И не на таких ногах танцевала. Обнаруживаю в своих руках глок. Прямо напротив часовни, метрах в десяти, черный, неподвижный силуэт. «Стреляй». Приказывает голос. Нет. Волны жара исходят от пылающего сооружения. Ветер подбрасывает в воздух искры и вой дрожащих стен. — Наташа! Наушники. Должно быть, это Хилл. Но я не могу пошевелиться. Она смотрит на меня. «Стреляй!» Нет. Нельзя. Почему нельзя? Ветви испуганно покачнулись. В небо с переливчатым визгом взмыла черная волна из клювов и перьев и закружила над лесом. Женщина. Это женщина! Ветер треплет ее тонкое, короткое, полупрозрачное платье. Искры осыпаются на её волосы, но она стоит совершенно неподвижно и смотрит. Смотрит на меня. — Хилл. Она у меня на прицеле, — рычу. — С кем ты говоришь? Моргаю. В глазах Бартона застыло странное выражение. — Как ты… — слова застревают в горле. — Твой глаз! — Ты о чем? — поправляет рубашку, разглаживая ее на плечах. — Опять мешки? Озираюсь по сторонам. Серые, льняные обои подсвечиваются мягким, бронзовым светом серых торшеров. Серый диван и два серых кресла. Серые шторы. Серое небо за широкими окнами. — Мы ведь были там и… твой глаз… — Наташа, — Клинт приблизился вплотную, и опустил ладони мне на плечи. — Миссия позади. Мы отлично справились. Может, отдохнешь? Прижимаю ладони ко лбу. Закрываю глаза и глубоко вдыхаю. Мягкий ворс дивана неприятно колет спину. Раз. Два. Три. Четыре. — Все хорошо. Это действительно глупо, — разворачиваюсь и сгребаю одежду, бинты и марлю. — Ты уверена, что хочешь ехать на базу так скоро? Может, хотя бы поспишь? — Да. Мне… нужно. — Морщусь. Короткая запинка вызывает у лучника по-отцовски нахохлившийся вид. Но в комнату, к всеобщему счастью, вместе со сквозняком врывается Хилл. — Готовы, агенты? — пауза. — Наташа? — Уверены, что не хотите остаться? — Клинт пожимает плечами под красноречивым взглядом Хилл. — Что плохого в том, чтобы взять небольшой отпуск? Сталкиваюсь с тяжелым взглядом Марии и тут же отворачиваюсь, поморщившись. — О-о-окей, — Протягивает Клинт, разводя руками. — Как вам идея: я выйду из комнаты, а вы тут… поговорите. Подеритесь… не знаю, в общем. Тишина на секунду обрела физическую форму, обратившись в эту серую, безжизненную комнату. Прикрываю глаза. — Жду тебя внизу, Наташа. — Бросает она через порог и тут же исчезает. Только что пятки не сверкают. Бросаю на Бартона гневный взгляд. Глубоко вдыхаю.       

***

Раз, два, три, четыре. Два выдоха. Мокрые губы. Грудная клетка прогибается под ладонями с чудовищным хрипом. Дождь заслоняет обзор, заливается в уши, в ноздри, за шиворот. Раз, два, три, четыре. — Дыши! Ну же! Выдох. Синие губы. Удар в грудь. Удар! От громыхания над головой звенят и плавятся перепонки. Раз, два, три, четыре! Небо озаряется сиреневым свечением. С него, прямо к центру озера, осыпаются сотни алебастровых стрел. Звенят, сияют и гремят! На щёки падают холодные дождинки. С тихим звоном всё заканчивается. Вдох! Глаза широко распахиваются. Легкие под моими ладонями влажно хрипят и трепыхаются. Волосы прилипли к плечам. На шее под пальцами тихо стучит тепло. Лицо, плечи, бедра, ступни — липкие от сукровицы, сочащейся из всевозможных ран и царапин. На лице песок. Ведьма плюется водой, что-то лепечет, хрипит и дышит. Живая!