Шкатулка воспоминаний

Все события описаны в этой главе — воспоминания и прошлое. Иногда Этери казалось, что она живёт, не проживая. Просто движется по накатанному, по инерции — шаг за шагом, день за днём, неделя за неделей. Открывает глаза утром и уже знает, что чувствовать нельзя. В этом и было спасение: не чувствовать. Не сомневаться, не заглядывать в себя, не давать внутренним голосам слишком много прав. Только тогда, возможно, удастся выжить. Последний год — словно затяжная зима. Холодная, неотступная, слякотная. И даже если солнце изредка пробивалось сквозь облака — она уже не верила в его тепло. Она, Этери Тутберидзе, женщина с холодным именем и репутацией из титана, жила в отношениях, от которых отдавала себе отчёт — не выживет. Но остаться, странным образом, казалось безопаснее, чем уйти. Блондинка никогда не была из тех, кто терпит. Это слово — “терпеть” — всегда вызывало в ней внутренний протест, почти отвращение. Она привыкла бороться, доминировать, контролировать. Но с ним всё было иначе. Он не поднимал руку — он поднимал сомнение. Он не кричал — он делал так, чтобы она сама в себе усомнилась. Его унижения были доведены до совершенства: «Ты всё придумала», «Ты слишком остро реагируешь», «Ты просто невыносима». И всё же Тутберидзе оставалась. Потому что с работой было всё хуже: аренды, поставки, визиты проверяющих, клубы в Лас-Вегасе теряли клиентов, слухи распространялись, какие-то грязные дела всплывали из тени. Где-то кто-то продавал наркотики, кто-то сливал алкоголь без лицензии, кто-то устраивал сделки в приватных зонах. Всё рушилось, как карточный дом. И она понимала: если порвёт с ним — он сделает всё, чтобы раздавить Этери окончательно. Это были бы не просто обиды и слежка. Это были бы угрозы, удары по бизнесу, подставы, «друзья» с криминальными связями у подъезда, звонки среди ночи, сотни пропущенных. Нет. Нет, ей и так было тяжело. Она выбирала молчание. Только вот никто, даже сама Этери, не понимала, как глубоко внутри неё сидит тоска. Такая, которую не спрячешь ни за деловыми костюмами, ни за голосом уверенного владельца сети заведений. Ей не хватало самого простого — быть любимой. Может, понятие «любви» для неё всегда было чем-то грубым, зависимым, связанным с болью. И, наверное, в этом не было ничего уникального. Как говорится, «травмы прошлого формируют твою картину будущего». И в середине августа всё оборвалось. Окончательно. Он ушёл. Или, скорее, выкинул себя из её жизни, хлопнув дверью с такой силой, что, казалось, перекрыло воздух. Перед этим он успел бросить в блондинку пощечину и несколько ядовитых фраз: — Ты никчёмная. Лучше бы я тебя вообще не встречал. Потерянное время. Захлопнутая дверь, тяжёлые шаги по лестнице, тишина. Абсолютная. Гробовая. Такая, от которой звенит в ушах. Дом был пропитан его присутствием. Воздух — острым запахом сигарет, резких духов, перегара, пыли. Словно всё напоминало о том, кто только что ушёл. Этери стояла у стены, прижавшись лопатками к обоям, будто пыталась слиться с ней. Оставаться в этой клетке было невозможно. Она схватила ключи и поехала в клуб. Один из её. Недалеко от дома. Там, где бармены уже давно знали, когда не задавать лишних вопросов. Всю ночь она сидела на высоком стуле напротив Макара, с бокалом мартини и потухшим взглядом. Никто не подходил. Все чувствовали: сегодня не стоит. Около четырёх утра, когда клуб почти выдохся, а музыка стала казаться сном — Тутберидзе уже клевала носом. Веки тяжелели, мыслей не было. Просто тишина внутри. И вдруг она появилась. Девушка. Невысокая. Стройная. Карие глаза — такие большие, что на секунду показались нереальными. Как у лесного оленёнка, напуганного, но не потерявшего любопытства. Волосы — тёмно-каштановые, слегка взъерошенные. Макияж расплылся под глазами. Девушка села и без колебаний заказала шоты текилы. Смело. Как будто ей плевать. Как будто мир может сгореть — и пусть. Этери невольно улыбнулась. Что-то в этом было… знакомое. Пронзительное. Она не смогла остаться на месте. Обошла стойку, подошла. Присела рядом. — Всё нормально? — спросила она тихо. — Конечно, — усмехнулась та. — Всего то решила, что если уж жизнь — цирк, то можно и потанцевать на столе. Познакомились. Женя. Женя Медведева. Имя, как осколок чего-то хрупкого. Такое нежное, будто само боится быть произнесённым громко. Потом они вышли курить. Не в общую зону — а у чёрного входа, куда Этери привела её, желая защитить от любопытных глаз. И брюнетка заговорила. Про свою жизнь. Про разочарование. Про то, как её каждый раз бросали. Как она ненавидела себя. Как с каждым годом верила всё меньше. — Если меня никто не может действительно полюбить, даже я сама, — шептала она, выдыхая дым, — тогда в чём вообще смысл моего существования?.. Она плакала. Не громко. Сдержанно. А женщина стояла рядом. Слушала. И чувствовала, будто кто-то вырвал из неё сердце и показал ей его в зеркале. Она узнала себя. Узнала свою боль. Свою юность. Свою ненависть к себе. В тот вечер она выбрала — как всегда — не себя. А её. *** Они оказались у Жени. Как — не важно. Телевизор, глупое шоу. Тёмная комната. Огромный диван. Этери засыпала. Почти. Пока не почувствовала ладонь. На животе. Потом ниже. Потом на бёдрах. Девушка была как огонь. Наглый, настойчивый, пьяный. Но в этом не было много грязи. Больше отчаяния. Только крик: почувствуй меня, полюби меня хоть на ночь. — Я хочу вас… у меня всё сводит от желания, — шептала она. Эти слова Тутберидзе помнит до сих пор. Голос. Интонацию. Тембр. А потом… ночь. Их ночь. Без границ, без сдержанности. *** Этери стояла у двери. Уже обутая. Смотрела на неё — на Женю, свернувшуюся клубочком в постели. Та спала, и лицо её было совсем иное. Без дерзости, без удушливой боли. Просто лицо спящего ребёнка, которому, наконец, стало хоть на час спокойно. Этери стояла и не могла дышать. Всё внутри кричало: Останься. Постой ещё немного. Вернись в постель, прикоснись к ней, пусть проснётся и вспомнит тебя. Пусть запомнит тебя как утро, а не как пустоту. Но она не могла. Просто не могла. Блондинке казалось, что она совершила предательство. Что эта девочка — с болью в голосе, тоской, проникающей в каждый нерв — открылась ей. Пустила внутрь. И она… она не выдержала. Она вошла, разглядела душу — и вышла. Закрыв за собой дверь. Было ощущение, будто ей показали нечто драгоценное, настоящее — сердце, вывернутое наружу — а она и туда просто… плюнула. Сделала с Медведевой ровно то, что когда-то сделали с ней. Использовала. Ушла. Промолчала. Этери не могла ждать утра. Не могла дождаться, когда Женя проснётся, встанет, потрогает виски, тихо скажет: — Боже, что я наделала… А потом — — Вам лучше уйти. Или хуже: — Мне от себя тошно. Нет, этого она не пережила бы. Ни осуждающего взгляда, ни фразы «Вы воспользовались мной». Она не знала, как быть тем, кто ранит. Ей было легче быть той, кого ранили. Так она и ушла. Не глядя назад. С тех пор прошли месяцы. Потом — полгода. Потом — год. Потом ещё. Но женщина думала о ней. Брюнетка стала как неизжитая тоска. Как музыка, что звучит в голове, даже когда вокруг тишина. И Этери не могла не знать. Не интересоваться. Она знала, где Женя покупает кофе. Знала, во сколько у неё работа. Кто её друзья. Кто комментирует её посты. Знала, когда та была больна. Когда плакала на скамейке у парка. Когда смеялась на улице с кем-то новым. Но это не была одержимость. Это было бессилие. Она не приближалась. Не писала. Не звонила. Она боялась. Потому что девушка заслуживала настоящего. А Тутберидзе — лишь знала, как ломать. Она становилась для неё кем-то вроде теневого ангела-хранителя: следила, чтобы никто не обидел, чтобы всё было стабильно. Если нужно было — звонила кому надо, чтобы уволили коллегу, который приставал. Если Женю обвинили в чём-то публично, по работе — её PR-служба сама разруливала скандал. Без имён. Просто… потому что. Потому что она любила. По-своему и искаженно. И в тот вечер, когда брюнетка снова зашла в её клуб, Этери почувствовала, что мир, возможно, не случайный. Что, может, это шанс. Или наказание. Или обе вещи сразу. И она решила: теперь всё будет иначе. Она не станет убегать. Даже если Медведева её не помнит. Даже если всё это время значило только для неё. Она всё равно будет рядом. В этот раз — по-настоящему?