«信頼» – довериться

Чонин

Стеллажи, заставленные книгами, возвышались над головой, и он терялся в этом множестве литературы, ступая между рядов. Он чувствовал себя маленьким, будто муравьем, в этой библиотеке, хоть потолки её были не столь высокими, а сам он был не настолько низким, чтобы оправдать это ощущение. Хотя на старшего всё равно приходилось смотреть, чуть голову вверх вздернув, но зачем врать, если ему это до ужаса нравилось. Здесь было угнетающе тихо, но в то же время слишком громко: клацанье кнопок на клавиатуре, шелест страниц, тиканье часов, отдаленный шёпот где-то в углу библиотеки, его собственное шумное дыхание и шаги, эхом отдававшиеся по помещению, как бы аккуратно он не старался переставлять ноги. Он останавливается рядом со стеллажом, значащимся, как сектор с жанром «антиутопия», тенью нависая над парнем, ютившимся на полу, опершись о стеллаж позади себя, с неподдельным блеском в глазах погрузившись в прочтение с головой, что вызывает улыбку хитрую, когда он, плюхаясь рядом с левой стороны, один наушник из уха чужого вынимает без спроса под испуганное «Эй». Сынмин телефон из кармана выуживает, чтобы поскорее поставить на паузу мелодию спокойную, включенную скорее лишь для того, чтобы окунуться в историю, изложенную буквами беглыми на страницах, ведь порой тишина отвлекает гораздо сильнее, чем шум. Он ловит на себе взгляд недобрый, и, пожалуй, смотри на него так кто-то другой, он бы отодвинулся подальше, чтобы не отхватить за свою шалость, но у Кима взгляд все равно был мягким, потому к нему наоборот ближе хотелось прижаться, попросить музыку вновь включить и вместе читать до тех пор, пока их отсюда метелкой не выгонят, попутно задавая старшему вопросов кучу, потому что начал не с самого начала. «Антиутопия» – звучало, как что-то глубокое, требующее вдумчивого прочтения; звучало как то, что ему прочесть далось бы с трудом, ведь в последние годы читал разве что комиксы, стащенные с полок Джисона. Но если это любимый жанр Кима, если именно с этого стеллажа Сынмин книги берет чаще всего, он бы спросил, какая из них особенно ему запомнилась, и прочел бы за одну ночь, не отрываясь, между строк ища отклик с уверенным «Это похоже на него». Но старший лишь продолжал молча смотреть на него, брови домиком сдвинув, отчего он губу нижнюю выпячивает по-детски, возвращая наушник владельцу. Взгляд переводя на стеллаж напротив, он пробегается по паре книг от незнакомых ему авторов, чтобы после произнести шутливое: – Я же сказал, что прятаться от меня бесполезно, я тебя всё равно найду. – Я и не прятался, – раздается в ответ, когда Сынмин закрывает книгу со слышным хлопком, откладывая ту на пол, что привлекает внимание его, заставляя машинально в сторону звука голову повернуть и замереть под внимательным взглядом старшего. Давно он так смотрит? А долго ли они смотрели так друг на друга в тишине, потеряв ощущение реальности и времени, что рассыпалось меж пальцами, словно песок? И если бы не голос мелодичный и полюбившийся за столь короткий срок, что пустил трещину в пространстве, в котором оба находились, наверное, он бы и дальше продолжал так сидеть, моргая быстро, чтобы ни мгновения не упустить. – Так что ты хотел спросить? – задаёт вопрос, отворачиваясь, и он действие это невольно повторяет, подбородком в левое плечо свое утыкаясь, пряча улыбку смущенную. И вопрос заданный, поначалу вводит в замешательство, из-за чего он машинально переспрашивает: – Что? – хотя и так слышал всё отчётливо. – Очевидно, ты пришёл, потому что тебе что-то стало интересно узнать, и раз уж в нашей так называемой игре очередь осталась за тобой, ты решил ею воспользоваться, – пожимает спокойно плечами. – Разве не так? Не мог же ты искать меня по всему зданию университета, просто чтобы отобрать мой наушник, – Сынмин бровь одну приподнимает, усмехаясь, а он даже не знает, что ответить, ведь на самом деле мог. Он не придумал вопроса и в голове ни одного варианта не было, но ведь он действительно искал старшего просто так, неосознанно, и не мог же он сказать Киму о том, что просто увидеться хотел? Он же сам говорил, что будет приходить лишь тогда, когда вопрос всплывет у него в черепушке, позволяя новый раунд начать; однако в итоге сам же и нарушил данное правило, когда пришел с пустотой в голове, но с полным приятного чувства от встречи сердцем. Он мешкает, затылок почесывая в размышлениях, а после пальцами щелкает, указательным тыча в сторону Кима с воодушевленным: – А вот теперь угадал, – хотя на самом деле старший вновь ошибся. Он на ноги поднимается, отряхиваясь, а после шагами большими меряет проход, перемещаясь туда-сюда с видом умным. – Дай-ка вспомню, что я хотел спросить, а то при виде тебя все забылось, – «и что это сейчас было?» – проскочило в голове в ту же секунду. От сказанной им только что глупости хотелось лицо книгой закрыть и убежать, оставив Сынмина вновь одного в одиночестве, лишь бы тот его больше не видел. «Придурок». «Самый настоящий идиот» Такими темпами ему придется принять обет молчания, чтобы таких нелепиц больше не происходило – опыт полезнее, чем дурацкие попытки подкатывать. Его ведь никто за язык не тянул, так зачем всё нужно было так усложнять? Он боялся, что Кима его глупая фраза оттолкнет, и всё вновь будет испорчено по его вине, а ведь он только успокоил своё тревожное сердце с прошлого раза; но парень вместо ожидаемых упрёков и выразительных речей с посылом валить куда подальше, видимым румянцем наливается, глаза открывая шире в удивлении, но никак не комментирует то, что он только что ляпнул, лишь кивая коротко в ожидании вопроса, а после, книгу с пола подняв, зарывается носом в страницы, скрывая специально лицо. Он выдыхает через рот шумно с мысленным «Пронесло», в голове уже раз сто ударив себя по лбу, чтобы протрезветь после дурмана, исходившего от Сынмина и окутавшего его в тот самый момент, когда он, за себя не ручаясь, Кима назвал красивым до собственной потери памяти. Хотя скорее до потери последних мозгов. – Ты всегда мечтал поступить на лингвистку? – интересуется, ведь сам про свой путь уже рассказал. – Я уже рассказывал, что раньше и предположить не мог, что свяжу свою жизнь с архитектурой, а ты? Ты всегда знал, что поступишь именно сюда? – Сынмин усмехается горько, глаза от книги отрывая, чтобы голову поднять на него. – И да, и нет, – пожимает тот плечами, запутывая его подобным ответом. И он всем видом показывает, что ждет каких-то подробностей, на что Ким глаза закатывает, в сторону их уводя, прежде чем продолжить после томящего молчания. – Я всегда увлекался языками и, пожалуй, поступить на лингвистику и правда было моей несбыточной мечтой, – он хотел возразить, ведь старший поступил, а значит мечта эта не всегда была несбыточной, но решил промолчать, чтобы не перебивать. – Но выбрав то, что мне нравилось, я потерял то, что мне было дорого. Семью? – подумал он и нахмурился, ведь тогда вопросов становилось ещё больше. – Мои… – Сынмин на мгновение замолкает, будто слова, которые произнести хотел, встали ему поперек горла, и он никак не мог их озвучить, – родители были против. Я рос в семье стоматологов; у отца была своя собственная сеть, что передалась ему от моего дедушки, а тому в свою очередь от прадедушки и так далее. Родители хотели для меня того же, потому что из нас двоих с сестрой я единственный, кто мог продолжить эту традицию, хотя Суен они тоже всячески вдалбливали слова о том, что она пойдет в медицинский туда же, куда и я, – изо рта вырывается выдох громкий, и он присаживается на корточки напротив Кима, улыбаясь мягко. Тот снова хмурится, будто не понимая, отчего он так на него смотрит, а он хотел лишь снять с парня напряжение, ведь, рассказывая это, без конца ногтем царапал уголок переплета книги, что прижимал крепко к себе. От осознания, что говорить об этом Сынмину было сложно, но тот всё равно, услышав его вчерашние слова, решился чуточку открыться, вызывало дрожь на кончиках пальцев и румянец легкий на щеках. В голове всплывает его ранее заданный вопрос о том, почему Сынмин к родителям никогда не ездит и пазл начинал понемногу приобретать четкость, когда детальки вставали на свои места. Когда Ким сказал ему слово на японском, значившее одиночество, он допустил ужасную мысль о том, что тех давно не было в живых, но сейчас, выслушивая тихую исповедь парня, он задумался о том, что причина была совсем в другом. – До шестнадцати лет я мирился с этой несправедливостью, сдал первые экзамены, как в медицинский, но потом в моей голове что-то щелкнуло и я ступил на шаткую тропу, – Сынмин усмехается, глаза прикрывая, чтобы после продолжить. – Я всех обманул. Воспользовался тем, что родители в нем души не чаяли; воспользовался доверием, чтобы, покупая учебники для подготовки к экзаменам по биологии и химии лишь для вида, ходить на дополнительные по английскому с японским и готовиться к совсем иным предметам для сдачи. Сестра знала, отговаривала его, а он будто не слышал её, ведь ему нечего было терять; и та просто смирилась, решившись прикрывать его. И когда после поступления правда вылилась наружу, Сынмин уже готов был к серьёзному разговору, ведь знал, что вечно скрывать такое не получится. Они ругались долго, громко, никак не в силах поверить, что сын вешал им лапшу на уши без капли стеснения; ругались, так упрямо отстаивая свои точки зрения, что у парня разболелась голова, готовясь взорваться в любой момент; но он был рад, что слово осталось за ним. Уговорить тех, чтобы они позволили ему отучиться хотя бы год, чтобы понять его это или нет, получилось, но ценой собственных потрепанных нервов и дрожащих рук, когда ему наконец удалось скрыться ото всех в своей комнате. – Вот только я знал, что они услышали это как «Я год отучусь там, а понравится или не понравится – не имеет значения, ведь я всё равно отчислюсь, поступлю в мед, и потом вы сможете крутить мной, как хотите». Это то, чего они от меня ждали. Точнее, только отец, а мама просто не решалась ему противостоять, – а сейчас Сынмин на втором курсе, год прошёл, к родителям он не ездит и это далеко не секрет. Значит ли это, что его просто прогнали, навсегда двери дома от него закрыв? Просто потому что он счастлив, поступив туда, куда мечтал? Неужели им так важен был только свой бизнес, а не собственный ребёнок? Он не хотел думать об этом, потому что самому от этого больно становилось; не хотел и говорить что-либо по этому поводу, хотя в глубине души осталось ещё множество сомнений и вопросов. Не хотел больше Сынмина этим тревожить, потому, когда тот взгляд поднял на него, позволяя в глаза темные взглянуть, всё, что он сказал, – это: – Спасибо, – тихо, почти шепотом, но громко отдаваясь в ушах. – Спасибо, что рассказал. – Заткнись или я пожалею об этом, – отрезает резко, но в голосе звучит смущение. А может ему так показалось. В любом случае, когда Сынмин решил на ноги подняться, отряхиваясь, он и сам не понял, как, встав следом, прижался к тому ближе, подбородок на плечо укладывая, в объятиях. Ким делает шаг назад от неожиданности, что заставляет его опешить, отстранившись. Глаза смотрят под ноги в пол, губа закусана почти что до крови, руки сжаты крепко в кулаках – он снова оступился. – Прости, – он знал, что это ничего не изменит, но повторял вновь и вновь, с каждым шагом отходя всё дальше, пока спиной не наткнулся на стеллаж, что покачнулся, и несколько книг выпало с полки на пол с громким стуком. – Я же просил тебя молчать, – отвечает и хмурится, поднимая книги с пола. Сынмин выпрямляется, вставая прямо напротив него, и он чувствует лёгкие потоки воздуха около своего лица – настолько близко они оказались. – Лучше… – Ким взгляд снова уводит, кивком головы прося его подвинуться, чтобы после поставить книги на место. – расскажи, как повредил колено. И он рассказал. Рассказал, вдруг оживившись; рассказал, порой не контролируя громкость, из-за чего пару раз кто-то шикал на него из-за угла. Но он рассказал, а Сынмин внимательно его слушал, замерев. Он рассказал, как однажды пришёл с семьёй на каток, как согласился с братьями сыграть в догонялки и как, хоть и поддавался, намеренно катаясь вполсилы, не заметил во льду ямку и об твердый лед ударился коленом. Рассказал, как ему операцию делали, и что шрам остался, а ещё, что даже это не помогло избежать уход из спорта. – Сейчас я даже увидеть не могу себя представителем своей страны на чемпионате мира по фигурному катанию. А ведь мне предлагали место в профессиональной лиге, такие надежды возлагали! – восклицает от нахлынувших воспоминаний, но затихает резко, в ответ слыша: – А я могу, – уголок рта старшего дёргается в подобии улыбки. – Представить тебя на коньках. – И как это выглядит? – Красиво. В груди что-то екает, расцветает пышным букетом цветов, опаляет жаром и взрывается салютом. И ему нравится это что-то, нравится так сильно, что он готов прыгать на месте от счастья, нравится настолько, что он не прочь обнять Сынмина снова. Снова хоть и на короткое мгновение, но прижаться к его груди, зарыться носом в плечо, вдохнуть еле ощутимые нотки парфюма и почувствовать тепло от прикосновений, когда старший тоже окольцует его тело своими руками. От собственных мыслей становится неловко, и он дотрагивается до мочки уха, в котором не было серьги. Сынмин с пола поднимает книгу, которую ранее увлеченно читал, вместе с тем коробочку с наушниками пряча в кармане. Бросая негромкое «Пошли», он ступает к библиотекарю, чтобы отметить своё имя в списке людей, берущих отсюда что-либо для прочтения. И он краем глаза замечает, как старший расписывается, глазами впиваясь в оставленные на бумаге завитки, а после спешит Кима догнать, ведь тот сам пригласил его пойти с ним. А кто он такой, чтобы отказываться?

***

Сынмин

Они шли по зданию университета, юрко огибая потоки студентов, чтобы в конечном итоге выйти на улицу и вздрогнуть невольно от холода после ранее теплого помещения. Он в руках держал книгу, которую планировал прочесть прямо там, в библиотеке, но планы его порушил парень, что совершенно незаметно старался подстроиться под его шаг с лицом серьезным, чтобы они нога в ногу шли. – Чонин, – зовёт он вдруг, чтобы боле не идти вот так в тишине – ему было необходимо услышать чужой голос под ухом, иначе мысли съедят его мозг без остатка. – То, что я тебе сегодня рассказал… – начинает он, сам того не осознавая. Он хотел сказать нечто иное, но вместо этого с губ слетело очередное признание. – Хочешь поговорить об этом? – он мотает головой. – Нет, – говорит, а после на секунду задумывается, будто его терзали сомнения в правильности своего ответа, хотя это было не так. Правда же? – Когда ты спросил меня, почему я не езжу к семье, а всегда остаюсь здесь, в кампусе, я не ответил, – пальцы сильнее стискивают твердый переплет книги. – Просто хотел сказать, что сегодняшний ответ в библиотеке не является тому главной причиной. Есть хуже, – гораздо, – подумал он и взгляд его непроизвольно перевелся на Чонина, всё это время смотревшего на него внимательно; в глазах его читалось понимание, но ведь это было вовсе не так. Ян ничего не понимал. Ему и не нужно было. Младший не понимал и никогда не поймет его, если он сам не позволит ему всё узнать. В планах у него не было доверить Чонину всё, по крайней мере, не сейчас, но вспоминая то, как он поддался сегодня, приоткрыв дверь в свою душу и оставив крохотную щёлочку, через которую мало что можно было увидеть, но холод, исходивший оттуда, почувствовать было более чем реально, он вдруг вспомнил, какой реакция на это у парня была. В ушах громко звенело «Спасибо», а прикосновения на собственном теле ощущались даже четче, чем когда Чонин его действительно…обнял. Это действие и напугало, и согрело, заставив от неожиданности в нерешительности отстраниться. Когда он выслушивал в тысячный раз очередное «Прости», сердце его сжималось с каждым разом всё сильнее от растерянности. Когда он встал напротив Яна так близко, что мурашки прошлись по всему телу, на короткое мгновение длиною едва ли в секунду в голове пролетела мысль Чонина обнять в ответ, но в тот момент он был слишком дезориентирован от жара на каждом участке собственной кожи после прикосновений младшего, чтобы сделать хоть что-то, не говоря уже о том, чтобы выдержать зрительный контакт с глазами чужими. – Хуже, – повторяет Чонин еле слышно в задумчивости. – Если я сейчас спрошу какова эта причина, ты ответишь? – в тоне звучит надежда, но он смеет её поджечь, смотря, как та угасает в языках пламени. – Нет, – ответ короткий и уверенный, сомнений в его правильности у него нет. – Да, извини, – замялся младший, отвернувшись. – Иногда я не контролирую своё любопытство. Я буду стараться думать, прежде чем что-то ляпать, но ты ведь помнишь, что в любой момент можешь придумать мне слово и прогнать? – Просто придумай другой вопрос, – потому что он не хотел Чонина прогонять.

***

Ян приходил к нему так часто, что сердце тревожно начинало биться в груди каждый раз, когда никто к нему не подсаживался в кафе, не отвлекал от чтения в библиотеке, не ловил при выходе из аудитории и не отправлял странные стикеры ему на телефон после того, как заполучил наконец его номер. И как бы он не старался делать вид, что получать уведомления от младшего, к тому же с таким глупым контекстом, ему не нравилось; как бы не ворчал на Чонина, телефоном с открытым чатом тому в лицо тыча, он откладывал любые дела, будь они даже срочными, чтобы прочесть сообщение и ответить таким же глупым стикером из сохраненных благодаря Яну стикерпаков. Лежа на кровати в полнейшей темноте под тихий сап соседей по комнате, он всё губы кусал, без конца вертя головой из стороны в сторону, чтобы мысли, так и норовившие проесть ему мозг, отбросить. Но он не мог отрицать их правдивость так долго. Он зашел слишком далеко. Они зашли слишком далеко. Им же поставленный запрет ещё в восемнадцать был без зазрения совести нарушен, а он это даже понял не сразу. Запрет гласил «Никогда не влюбляться», но буквы в его голове были безвозвратно смазаны пролитым ореховым рафом, который Чонин заказывал для него каждый раз, как являлся в кафе после окончания своих пар, иногда приходя с большой сумкой, в которой хранились холсты и принадлежности, даже не забегая в общежитие, чтобы вещи сложить. Он понял слишком поздно, что стоял на краю обрыва; понял лишь тогда, когда оступился, полетев с невероятно высокой скоростью прямиком вниз в темную бездну сомнений и страхов от осознания, что подобные ощущения, испытываемые только рядом с Чонином, могут значить. Он боялся разбиться. Ему казалось, что это он будет, нет, должен был быть тем звеном, для которого все их встречи обернулись бы простой игрой, однако понял вдруг, что всегда относился к младшему слишком серьезно для обычной игры в вопросы. И выходило, что ему никогда и не было так интересно найти вопрос, на который Чонин бы не ответил, сколько сам парень. И не предложи младший тогда эту идею, он вдруг задумался о том, что в конечном итоге сам бы нашел причину для их частых встреч, и думать об этом становилось невыносимо. Снимая с зарядки телефон, экран загорается слишком ярко в темноте, заставляя зажмуриться, зашипев, и на ощупь настроить яркость, сделав ту слабее в несколько раз. Завтра утром его экран будет казаться полностью черным, и дай бог он увидит там дисплей, чтобы вернуть всё как было, но это последняя мысль, волновавшая его тогда. Время 00:37 для него, кто привык к периодическим бессонницам, кажется сущим пустяком, но когда он печатает сообщение, сомнения не перестают его терзать. А ответит ли? Потому что высока была вероятность, что Суен спит, что означало бы, что он больше никогда не вернётся к попытке поговорить с ней об этом. Написать простое «Привет» оказалось куда сложнее, особенно, когда последнее его сообщение гласило, что он не поменяет своего решения и больше не приедет. И когда он уже хотел было то удалить, потянувшись за отложенным на тумбу телефоном, ведь не получил ответа через пять и десять минут, экран вдруг загорается с уведомлением о чужом сообщении. Было неловко спрашивать даже о её благополучии и обстоящих делах, не то что снова тему о своей ориентации поднять, но девушка, кажется, слишком хорошо его знала даже несмотря на несколько лет разлуки, чтобы не понять, что у него что-то случилось. Случилось. Случилась катастрофа: его самолет стремительно падал, теряя высоту, с горящими моторами; салон трясло, собственные мысли были похожи на встревоженных пассажиров, а под ними был лишь океан, но главная проблема была в том, что он не умел плавать. Что означало, с его то удачей, он попросту потонет. И этого он боялся больше всего. «Скажи, тебе нравится проводить время с Чонином?» В голове звоном колокола раздавалось уверенное «Да», но в ответ он написал что-то на утверждение невнятно похожее, хотя знал, что сестре можно доверять этот секрет. «Чувствуешь ли ты себя некомфортно, когда открываешься ему?». В мыслях перманентное «Нет» и фантомно ощутимое тепло в грудной клетке, испытываемое в такие моменты откровенности, вместо холода, к которому так привык. А ведь ему никогда и не было с Чонином некомфортно, – этот факт ударяет в голову, проникая глубоко в сознание, чтобы навсегда там остаться, и он чувствует, как тяжелеет его голова на подушке; видит, как расплывается экран телефона с открытым чатом; чувствует в ушах лишь звенящую тишину и это означало лишь то, что ему наконец удалось заснуть, успокоив тревожное сердце.

***

Необутые ноги ступают по прохладному паркету – будь рядом мама, она определенно отругала бы его за то, что пачкает белые носки, когда есть тапки, которые он снова где-то оставил, после того как они благополучно слетели с ног. Но в доме никого не было, что можно было понять по стоящей вокруг тишине, нарушаемой лишь шорохом его собственных шагов. В его памяти место это всегда было наполнено суетой: отец вечно разговаривал с кем-то по телефону в своем кабинете в дни, когда у того были выходные; мама чаще всего готовила очередную выпечку – дело, которым та горела, под сериал, включенный фоном, а сестра обычно запиралась в комнате, но оттуда всегда доносилась музыка из колонки: девушка предпочитала ту наушникам, но после нескольких замечаний от членов семьи, делала музыку тише, что не особо спасало, однако все к этому уже привыкли. Сейчас же его окружала лишь замершая тишина, будто здесь больше никто не жил, но вещи казались расположенными на своих местах. Даже расчёска сестры вновь валялась где угодно, но только не на своём отведенном месте, и он по привычке фыркает, когда находит её на обеденном столе. Проходя на кухню, он окидывает ту взглядом, ведь так давно не был дома, что уже и забыл, как тот выглядит. Мама купила новые формочки для запекания? – звучит вопрос в голове, когда он берет в руки одну из в форме пряничного человечка, чувствуя, как губы кривятся в грустной улыбке. Когда он был ещё совсем юным, к новому году они всегда пекли имбирное печенье, и это занятие стало их традицией. Когда Суен немного подросла, она тоже принимала в этом процессе участие, вот только пока он аккуратно из раскатанного теста вырезал печенье с помощью подобных формочек, какую сейчас в руке держал, младшая сестра просто наблюдала за ним, незаметно таская кусочки сырого теста, что нравилось ей гораздо больше самих печений. Отец никогда не приходил к ним, весь был в работе, а когда проводил свой выходной дома, постоянно твердил ему, что всё это: все стоматологии, которыми тот владел, – перейдут ему, но перед этим он должен будет сам достичь высот в своей профессии, поднявшись по карьерной лестнице, чтобы он был достоин перенять наследство. Какое-то время он слушал его, согласно кивая на каждое сказанное папой слово, не смея тому перечить, но тягу к совсем иной направленности никак не мог выбросить из своего сердца. А мама… мама просто боялась не угодить своему мужу, потому будучи рядом с ним, становилась совсем другой, не такой, какой она была, готовя с ними имбирное печенье. Рядом с отцом та будто угасала, уголки её губ опускались и взгляд становился тусклым. Он часто думал о том, что не влияй на маму так отец, она бы наоборот была лишь рада его желанию поступить на переводчика, и признайся он им сразу, без всей этой лжи, она бы, возможно, даже заступилась за него перед мужем. Но он всё испортил. Разочарование в глазах матери – это то, что он отчётливо сохранил в памяти, ведь в тот день не брань отца его разбила, а именно этот взгляд, направленный на него. Мама не работала и напрямую зависела от папы, потому то не могла порой и слова против вставить, но его постоянно терзало чувство вины за то, что он в тот период, когда решил пойти против предначертанной судьбы, равнял её к отцу, хотя всё было не так. Он думал и до сих пор так считал, что она понимала причину, почему он лгал отцу, но почему ей – он видел отголоски боли в чужих радужках, когда правда открывалась родителям. Воспоминания заставляют сжать в руке металлическую формочку и острые края больно впиваются в кожу, но не ранят. Он откладывает её к остальным, сложенным в кучу, когда за спиной раздается скрип ступеней, что означало спускающегося вниз человека, и от этого он машинально оборачивается, сжимаясь изнутри, когда сталкивается с родными глазами матери. Та шепчет его имя, хватаясь за сердце, и зовёт остальных, в то время спускаясь вниз, чтобы подойти к нему, оглядев его снизу вверх, а после обнять крепко. На мгновение в голове всплывает день, когда его обнял Чонин: тогда он тоже стоял в нерешительности, боясь пошевелиться. Но если от объятий Яна тело его прошибло мурашками, вновь пробуждая в груди сгусток опаляющего жара, то от объятий матери он чувствовал лишь боль, пробирающую холодом до самых костей. Хотелось прижаться к ней как можно сильнее, но почему-то он не мог, только продолжал смотреть в серьёзные глаза отца, что так и не спустился с последних трех ступеней, а после краем глаза заметил сестру, что подбежала к нему, обняв, нет, запрыгнув на него, как любила делать некогда в детстве, чтобы её лишний раз поносили на руках. – Скажи, – звучный голос папы, что будто эхом отскакивает от стен и высоких потолков, отвлекает от теплого приветствия, когда он уже хотел было обнять маму с сестрой в ответ. – Ты всё ещё при своем мнении? – речь шла ни о чем ином, как об отказе от принятия семейного бизнеса. – Да, – он больше не пытается врать. – И ты по-прежнему…– мужчина замолкает, но по выражению лица, в котором отражалось полное пренебрежение, нетрудно было догадаться, что вопрос должен был быть задан про его ориентацию. Ответом на него было такое же четкое да, когда в голове при этих мыслях снова всплывает образ Чонина, вот только произнести это короткое слово ему так и не удалось. Переведя взгляд на маму, отпустившую его из объятий, в глазах её читалась надежда на отрицательный ответ – в тот день, когда ещё одна страшная тайна открылась его родителям, женщина даже не присутствовала весь разговор: на середине она ушла, а взгляд её был еще более пустой, чем прежде. Принять эту новость оказалось сложнее, чем прошлую, и он это понимал, но под взглядами родителей: презрительный и разочарованный, он чувствовал себя бракованным. Кто-то крепче схватил его за руку: то была сестра; единственная, кто смотрела на него так, как смотрела всегда. – Если это твой ответ, то выметайся из моего дома. Ты давно уже не мой сын, – эти слова ранили не хуже ножа, и иронично, что изначально он сам принял решение уйти, а отца ненавидел больше всех. Но почему-то именно он влиял на него особенно сильно. По помещению раздается жалобное «Нет» от мамы, когда она оборачивается на мужа, загораживая собой сына, но раздается настолько неуверенно, что папа снова пропускает эти попытки заступиться за «сына». И он уходит. Вот только уходит почему-то в сторону комнаты сестры, а та – следом за ним, но когда он дверь открывает, то падает в пустоту, будто действительно сорвался с обрыва. Голова закружилась и всё вокруг перемешалось, он будто кувырком падал вниз в бездну, зажмурившись, но когда в следующий миг открыл глаза, понял, что вокруг него – болото, а сам он в нем увяз уже по пояс. Болото затягивало с каждой секундой всё глубже, с в голове продолжал звучать строгий голос отца, твердившись, что он – ошибка. Он пытался заткнуть уши, но это не помогало, прежде чем он не услышал вновь голос сестры. «Не стоит убегать от самого себя, не бойся этого, прими себя таким, какой ты есть, потому что твоя любовь нормальна, так же нормальна, как и ты сам. Не запрещай себе чувствовать это» – раздалось не в голове, а где-то рядом, будто повсюду. «Чонин кажется не таким плохим, поэтому просто попробуй довериться ему, открой своё сердце, сделай шаг навстречу тому, что ты чувствуешь к нему. Поверь, это никогда не станет ошибкой» – грудь его вздымалась высоко и часто; он оглядывался по сторонам в попытках найти откуда же исходит голос, но лишние движения делали только хуже в его ситуации – болото затягивало его всё глубже. Кто-то позвал его по имени и то был уже не голос сестры, что пропал так же внезапно, как и прозвучал, но обладатель этого знаком был ему как никогда, ведь слушал чужую болтовню каждый день. Перед лицом возникает протянутся рука, и он голову поднимает с неё на парня напротив, что смотрел на него пристально, лишая возможности моргнуть лишний раз. «Ты сказал, что твои проблемы меня не касаются, назвал моё предложение полной глупостью, и я согласен, но разве ты не понял, что я лишь хочу, чтобы в конечном итоге ты доверился мне?» – слова эти всплывают в голове, заставляя тяжело сглотнуть, но если раньше они пустили лишь холодок непривычный по коже, то сейчас он будто снова почувствовал тепло чужих рук, обвитых вокруг его тела. Собственная ладонь цепляется за другую, пальца невольно ударяются током, и Чонин смеётся тихо, когда помогает ему выбраться, позволяя ступить на твердую землю. Довериться. Смотря в чужие искренние карамельного цвета глаза он задумался о том, что попытается. Ведь Ян действительно не был тем, кто мог предать, засмеять или выдать его секреты кому-то. Он не казался таким. Он не хотел даже мысли допускать о том, что он неправ. Потому что он верил Чонину. И верил, что появление парня в его жизни – действительно что-то важное, словно недостающая деталь в пазле; словно мазь, способная подлатать его искалеченную душу, ускорив процесс заживления мелких ранок и шрамов. Он больше не хотел отрицать тот факт, что Чонин его до одури привлекал всем своим естеством: раздражающими привычками, вечно веселыми глазами со звездами в зрачках, бессмысленными играми и вопросами, а ещё этими глупыми попытками его прочесть. И когда солнце ударило по глазам, заставляя очнуться, перед собой увидев лишь потолок вместо таких любимых глаз, губы его непроизвольно прошептали: – 信頼, – что означало – довериться.