«恋の予感» – любовь неизбежна

Чонин

Карандаш выпадает из пальцев ноющей кисти, уставшей рисовать. Он разминает ту, как их учили в первом классе, а после откидывается на спинку стула, лениво потягиваясь. Он проворачивает голову, шея отдается тихим недовольством из-за скрюченного ранее положения, но он уже так к этому привык, что даже не обратил внимания. Он взгляд переводит на Минхо, сидящего рядом в окружении стопки книг и тетрадей, исписанных на другом языке. – У тебя ведь нет сегодня пар? – спрашивает он Ли, но на самом деле интересовался не им, а Сынмином. Получая неохотно брошенный, очевидно, из-за занятости, утвердительный ответ, он поднимется с места слишком резко, оттого раздраженно вздыхает, хватаясь за спинку стула, когда в глазах его заметно темнеет. Он определенно пересидел, потому необходимо было размяться и развеяться, а он уже и не помнит, когда в последний раз прогуливался один, без Кима. За несколько недель встреч; бессмысленных, а порой и глубоких, когда старший позволял узнать о себе чуточку больше, разговоров; долгих взглядов, задержанных друг на друге; случайных касаний, жаром ощутимых на коже; кофе, которое он покупал для старшего при каждом удобном случае; горячего шоколада, который Ким заказывал в ответ, чтобы не оставаться в долгу; переписок поздними вечерами по несколько незаметных часов обо всем и ни о чем, будто времени, проводимого вместе, казалось им недостаточно. Помимо того раза, когда Сынмин попросил сделать ему ещё журавлика, он трижды был у того в комнате, и только во второй раз заметил на письменном столе бережно хранимое оригами и его рисунок с краю пробковой доски. В тот день сердце его затрепетало так, как ещё никогда за все восемнадцать лет не делало. Ему никогда не доводилось влюбляться, пусть всегда того желал. Но сейчас, каждый раз думая о Сынмине, что делал постоянно даже во сне, он с каждой встречей всё яснее понимал какого это – испытывать к кому-то симпатию. И в его чувствах не было никаких сомнений. Ведь искреннее его юношеского сердца в целом мире не нашлось бы ничего. Стук в чужую дверь звучал увереннее, чем в самый первый раз, когда он и не надеялся, что там хоть кто-то есть. Сейчас же он знал с нескрываемой улыбкой на губах и налитыми легким румянцем щеками, что как бы Сынмин не фыркал, как бы не был занят, он откроет ему. И вместо привычного «Что ты тут делаешь?» он слышит негромкое: – Привет, – когда Ким встает напротив него. Будто он ждал его. Но парень до сих пор был в своей шелковой тёмно-синей пижаме, что вызывает легкое замешательство – ему казалось, что Сынмин встает рано, определенно раньше него самого, но на часах была уже вторая половина дня, а старший выглядел так, будто проснулся не так давно, как ожидалось. Он хотел спросить его об этом и ещё, не разбудил ли он того, но Ким каждый раз поражал своей способностью читать его без каких либо преград, потому сам отвечает на неозвученный, но повисший в воздухе вопрос. – Поздно лег, вот и так вышло. Сам удивлен, что проспал так долго, – Сынмин неловко тупит глаза в пол, руки складывая на груди, но стоит так недолго, голову поднимая неожиданно на него, будто вспомнив что-то. – Что-то хотел? – звучит вопрос, и в голове крутиться один единственный ответ: «Увидеть тебя». Но произнести его вслух он так и не решился и вместо этого коротко предложил: – Сходим на каток? – в одну из прошлых встреч разговор их снова зашёл про его фигурное прошлое, впоследствии чего выяснилось, что сам Ким никогда в жизни на коньках не стоял. Сначала он подумал, что то было простой шуткой, но во взгляде старшего в тот момент не было ничего на ту похожего, оттого пришлось молча кивнуть и запомнить, пообещав себе как-нибудь Сынмина на каток сводить. Честно говоря, когда он сюда шел, в планах этой идеи у него и не было вовсе, но раз ситуация сложилась таковой, что оба сегодня были свободны, он подумал, а почему бы и нет. Ким постоял длительную минуту в молчании, пристально смотря на него, словно пытаясь понять шутит ли он или нет, а после чего, откашлявшись, пробурчал: – Я же не умею. Поиздеваться надо мной захотел? – от вопроса становится неловко. Неужели данное предложение с его стороны производит такое впечатление? – Нет, – он непроизвольно закусывает губу. – Я просто хотел научить, – с травмы прошло уже несколько лет, и навряд ли он сможет безупречно повторить всё то, что некогда умел. Однако несмотря на уход из профессионального спорта, на коньки он встал довольно быстро, что бы врачи не говорили, потому уж что, а уверенно на них кататься он был способен помочь. Тем более, когда это касалось Ким Сынмина. На дворе стоял поздний декабрь, а он шёл в одной легкой куртке поверх футболки; щеки подмораживало, придавая им розоватый оттенок, но ничто так не согревало, как присутствие рядом старшего. Сынмин шёл недалеко от него, отчего их локти спрятанных в карманы рук время от времени соприкасались, но он не придавал этому значения. Гораздо больше его интересовало серьёзное выражение лица Кима, что было полно задумчивости, глядя на которое казалось, будто они не на каток идут, а на смертную казнь. Однако он не решался спросить того об этом, потому лишь размышлял, как завести с тем разговор. – Новый раунд, – произносит он воодушевленно, и это срабатывает – Сынмин поворачивает голову в его сторону. – Через пару дней новый год, – начинает он, что вызывает ещё большую заинтересованность в лице старшего. – Как ты собираешься праздновать? – это действительно то, что ему хотелось узнать. Он привык встречать новый год в кругу семьи под звон бокалов, крик братьев и шум телевизора, но Сынмин ведь один. И он не хотел думать о том, что после ухода из дома он забыл и об этом празднике, посчитав его таким же обычным днём, как и все остальные на неделе. – Никак, – пожимает тот плечами, и его сердце будто пронзает игла, когда он слышит то, чего так сильно хотел избежать. – Я уже, наверное, второй год его не праздную, – для него это стало ударом. Хоть он давно уже не верил в Санта Клауса, Новый год с самого детства и до сих пор казался ему праздником особенно волшебным, потому слышать подобные слова от кого-либо всегда давалось ему тяжело. Он уже собирался распинаться как важен этот праздник, что это начало года, когда есть возможность начать новую жизнь и прочее, что обычно принято говорить про это, но он не успел, когда Сынмин спросил его: – Мы пришли? – взгляд с профиля чужого вперед переводя, он мысленно отвечает в утверждении, когда перед глазами предстает большой каток. За счёт того, что они пришли в рабочее время, людей хоть и было достаточно, но не настолько, чтобы с разочарованием подумать «не протолкнуться». В любой другой раз он бы прихватил с собой свои собственные коньки, лежащие дома в шкафу, но сейчас проще было взять напрокат. По сравнению с теми, что им выдали, его, конечно, были более профессиональными, оставшимися ещё со времен его фигурной карьеры, но, встав на лезвия, он отметил для себя, что и эти были весьма сносны. Сынмин вновь молчал, но теперь несложно было догадаться, что мысли его заняты были ничем иным, как шнуровкой коньков, чем он никогда в жизни не занимался. – Давай помогу, – всё, что говорит он, прежде чем, присев рядом с Кимом, наклониться к чужой ноге. В мыслях всплывают воспоминания, как он, сидя на трибунах, туго затягивал себе шнурки, прежде чем выйти на лёд для тренировки. Благодаря годам проделывания этой махинации, шнуровка обеих ног не заняла у него много времени. Хотя может причиной, подтолкнувшей разобраться с этим поскорее, являлся внимательный взгляд старшего, который он чувствовал на себе всё это время. Он боялся, что румянец на его щеках не утаится от Кима, а врать он не умел вовсе, в чём ранее старший был прав, потому списать всё на морозность снаружи оказалось бы для него задачей уровня «сложный». Когда он встаёт на ноги, удерживая равновесие на лезвиях, он вдруг замирает, вспомнив одну маленькую деталь: Сынмин впервые надел коньки. Оттого, закусив губу, он оборачивается к парню, протягивая тому руку в помощи подняться. Ким смотрел на него какое-то время всё так же задумчиво и внимательно, словно не мог оторваться, а после всё же взял его ладонь в свою, используя ту в качестве опоры, чтобы встать на ноги. Однако это не помогает, когда нога чужая с непривычки подворачивается, заставляя навалится всем телом на него. Звук сердца стал на несколько тонов громче, а по всему телу пробежали мурашки, окутывая теплом каждую клеточку кожи, которая чувствовала прикосновения старшего к ней. Сынмин продолжал крепко цепляться за его плечи, хоть и отстранился, поймав равновесие, будто он был той опорой, которая не позволила бы тому больше упасть. И он готов был ею стать. Он крепко держал парня за руку, когда ступал через бортик на лёд, но за собой не тянул: хотел, чтобы Сынмин сам перешагнул порог, доверившись ему. – Не уверен, что это хорошая идея, – бормочет Ким, поднимая взгляд с земли на него, и внутри него что-то вздрагивает, потому что впервые видел Сынмина таким. Глаза его были полны растерянности и поиска поддержки в ком-либо, а ему никогда ещё не доводилось видеть в холодных темных радужках что-то подобное. Быть может, то и был настоящий Сынмин? Впрочем, он думал об этом недолго, потому что с губ само собой слетело: – Доверься мне. Я не дам тебе поцеловаться со льдом, – «разве что со мной» – осталось неозвученным и отразившимся у него на щеках и в глазах, вмиг расширившихся от собственных мыслей. Кажется, он сходит с ума. Однако размышлял он об этом тоже не так много времени, поскольку Сынмин, послушавшийся его, ступил на лёд следом за ним, и хватка того на его ладони стала крепче в два раза. – Я держу, – тон его был более чем спокойным, но вот внутри бушевало пламя, взрывались салюты и громко били колокола, отдаваясь звучно в ушах. За его спиной было два младших брата, которых он тоже учил кататься на коньках. Но если в случае с теми он вручал им обоим по ходункам, давая им возможность привыкнуть ко льду под ногами и лезвиям коньков, а после без зазрения совести отбирал у них те, заставляя самостоятельно удерживать равновесие без опоры, то с Кимом всё было по-другому. Взявшись за обе чужие руки, он постарался прийти в норму, чтобы полностью отдаться времени, проводимом рядом с Кимом. Уверенно стояв на коньках, он старался передать это ощущение и старшему, что от усердия не переставал хмурится, не замечая, как с каждым разом сильнее держится за его руки. – Прокатимся? – спрашивает он, но ответа не дожидается – скользит спиной назад, увлекая Сынмина за собой. В детстве папа частенько так его катал, и маленькому ему всегда очень нравилась эта забава, где твоя задача просто держать ноги относительно ровно, а об остальном позаботится твой сопровождающий, что будет тебя кругами катать. Он и подумать не мог, что когда-нибудь сам прибегнет к подобному, но, кажется, Сынмин и сам не был против, скрывая расцветающую улыбку на губах. После второго круга в голове возникает коварный план, он смотрит на Кима, что все это время глядел вниз на скользящие коньки, и губы расплываются в усмешке, стоит ему руки чужие отпустить. Ким не сразу понял проблемы, какое-то время по инерции ехал дальше вперёд, но не был настолько отвлечен этим занятием, чтобы не понять того, что его оставили одного. Он отъехал чуть подальше, со стороны наблюдая, как старший с широко раскрытыми глазами стоит посреди катка, где вокруг проезжали люди, и смотрит только на него. Его руки, до этого бывшие в тепле ладоней парня, покрылись холодными мурашками, сердце приятно стучало в груди в ускоренном ритме, а волосы обдувал прохладный ветер. Вокруг был слышен шум пронзающих лед лезвий, чей-то смех и разговоры, но в этот миг ему показалось, что на катке остались лишь они одни, и ничего больше не было так важно, как Сынмин, стоящий в паре метром от него. – Ты что сделал? – спрашивает тот опасливо, замерев как вкопанный, только чтобы не упасть. – Я же обещал тебя научить кататься, – отвечает, подъезжая к парню чуть ближе, но лишь огибая тело того, будто дразня. Недовольство этой выходкой слышится в чужом бурчании, которого он не разобрал. – У меня свои методы, – пожимает он плечами, расплываясь в улыбке. – Научился бы кто-то кататься на велосипеде, не отпусти его в какой-то момент человек, которому он доверял? – вопрос риторический, и Сынмин это понимает, ничего не отвечая. – Здесь принцип тот же. – Я тебе не доверял, – складывает Ким руки на груди и пошатывается, пытаясь словить равновесие на разъезжающихся ногах. – Правда? – он не может сдержать смешка. – Но ты так крепко за меня держался, – улыбка расплывается по всему лицу – он старается Сынмина вынудить самому за ним погнаться, чтобы он больше так не издевался над ним. Пусть он знаком со старшим пару месяцев, кому, если не ему было знать, как порой он раздражает своим игровым поведением того. Ему необходимо было, чтобы Ким просто сделал один шаг ему навстречу – остальное уже пойдет само собой. – Я держался крепко именно потому, что не доверял тебе сохранность своей жизни, когда ты притащил меня на этот чертов каток. – Но я ведь с лёгкостью тебя отпустил, – возражает он. – Значит ли это, что ты потерял бдительность и доверился кому-то помимо себя? – Я тебя прибью, Ян Чонин, так что лучше катись отсюда подальше, пока я тебя не догнал, – бинго. Неуверенный на деле шаг вперёд, но взгляд, полный решимости и желания его поскорее придушить за разговорчивость, сделали свое – Сынмин сдвинулся с места. Почему-то наблюдая за этим, в голове возникло сравнение с десятимесячным ребенком, делающим первые шаги. Потому что именно так Ким и выглядел: какое-то время он в прямом смысле пытался на коньках ходить, видимо не до конца поняв, что под ним скользкий лёд и такими темпами его хождение навряд ли закончится удачно. – Хён, не пытайся идти, ты должен ехать, – глаза его блестели от сдерживаемого смеха, но он быстро замолк, когда Сынмин поднял на него злой взгляд. – Какие мы свирепые, – буркнул он, чтобы Ким не услышал, а после ойкнул, когда понял, что старший непозволительно близко к нему, а он продолжает стоять на одном месте. Движения его были плавными и лёгкими – сказывалось фигурное прошлое, в то время как у Сынмина те были скорее резкими, рваными, неумелыми, но тот кажется и не собирался отчаиваться: желание догнать пересиливало. Он поддавался: намеренно ехал не по прямой, а изгибами, удлиняя свой путь и давая фору старшему; ехал спиной вперёд, чтобы подразнить парня и шутки ради вспомнить самое простое упражнение на коньках «фонарики»; не набирал скорость, как мог бы даже с больным коленом, травма которого время от времени начинала давать о себе знать лёгкими покалываниями, на которые он пока что не обращал внимания, поскольку это ему не мешало никак. Сынмина уносило на поворотах, но тот по-прежнему настойчиво держал равновесие и с каждой минутой ехал всё увереннее, что заставляло его восхищённо присвистнуть и снова удрать. Любительские коньки на ногах ощущались непривычно: на профессиональных лезвие толще, что позволяло чувствовать разные стороны ребра для выполнения элементов, где этот навык был необходим, но он не жаловался, ведь всё равно бы не решился крутить четверные прыжки, уходить вниз в кантилевер, складки и прочее, что ему доводилось исполнять, как бы не хотелось показать Сынмину и такую сторону себя. Он попросту не мог. – Уже устал? – спрашивает он, подъезжая к Сынмину, остановившемуся у бортика. Щеки того заметно порозовели от лёгкого мороза, стоявшего на дворе, а в глазах заметен был живой блеск, когда он поднял голову на него. В груди у него снова расцвело чувство, которое ему до ужаса нравилось, и он улыбнулся этому непроизвольно. Да. Сынмин ему определенно нравился. И он не сопротивляется, когда Ким, отталкиваясь от бортика, врезается в него, вцепившись крепко с четким: – Поймал, – он усмехается. – О нет, как же так вышло? Черт, я же ничуть тебе не поддавался! – наигранно расстроенно произносит он. – Так уж и быть, ты победил, – руки его легли на чужую спину в подобии объятий, а Сынмин, кажется, вовсе и не был против: лишь уголок его губ дёрнулся. – Сейчас снова договоришься, – он не сдержался от смеха, отчего коньки, на которых до этого он без проблем ровно стоял, вдруг заскользили, заставляя плюхнуться на холодный лед, завлекая за собой и Кима.

***

Сынмин

Ладони обдало холодом при соприкосновении со льдом, что контрастировало с жаром во всем теле из-за падения, при котором он всем телом навалился на чужое под собой. Глаза напротив были широко раскрыты, Чонин выдохнул облако пара из приоткрытых алых губ, и он почувствовал его дыхание на своих собственных – слишком близко. Он чувствовал, как сердце его бешено билось о грудную клетку, а сам он смотрел на Яна точно так же, как и тот сам, но почему-то никто и не пытался отстраниться. Он мертвенной хваткой уцепился за скользкую поверхность, лишь бы руки, держащие его хоть на каком-то расстоянии от младшего, не позволили ему ненамеренно совершить то, о чем он вдруг для себя подумал, взглянув на чужие губы. В любой другой день, случись с ними подобное, он бы определенно подумал про себя «Это неправильно», но почему-то сейчас, единственное, что перманентно звучало в его голове это «Хочу». Вот только он не мог позволить себе этого. Не мог поступить так с Чонином, потому отстранился первым, усевшись рядом, впиваясь взглядом в бортик, словно это спасёт его от неловкого молчания между ними. Другие люди огибали их, косо поглядывая, пока сами они не пытались встать: он по прежнему сидел в молчаливых раздумьях, а Чонин так и остался лежать, лишь приподнялся на локтях остолбенело. – Что ж… – Ян первым нарушил повисшую тишину между ними. – Наверное, на сегодня достаточно, как считаешь? – если это означало бы вновь с Чонином попрощаться и вернуться к себе, то нет, он так не считает. – Давай ещё пару кругов. Мне нравится наблюдать, как ты катаешься, – вырвалось непроизвольно, но он даже не жалел. Зачем врать или скрывать собственное восхищение младшим?Ему было страшно признаваться вслух, стоя перед Яном, но по крайней мере об больше не хотел отрицать и отталкивать эти чувства. Он принял их, впитал в себя, позволяя им пускать ростки в некогда истощенной почве его сердца. – Тогда давай вставать, – Ян первым поднимается, очевидно, понимая, что сам он навряд ли сможет это сделать. Он видит перед собой протянутую ладонь, за которую без раздумий хватается. На коньках он всё ещё чувствовал себя неустойчиво, но даже несмотря на то, что Чонин сыграл с ним злую шутку до этого, он позволил тому помочь ему подняться, зная, что он не даст ногам его разъехаться вновь. – Только позволь мне самому, – держаться за мягкие руки, пока коньки с чужой помощью скользят сами без его собственного участия, смущало, заставляя чувствовать себя маленьким ребенком. Чонин улыбнулся, распаляя нежность в его груди как удобрение для росточков. – Как скажешь, я и не собирался снова тебя тут катать. Это утомляет, – снова эта ехидная ухмылка на лице парня. – Знал бы ты, сколько раз я это слышал. Для меня это уже как комплимент, так что стоит ли мне сказать тебе спасибо за него? – он закатывает глаза, мысленно улыбаясь. – Давай наперегонки? – Да ты серьезно издеваешься надо мной? – он слышит тихое «ой» от Яна, что после переходит с мягкий смех, ласкающий его слух, и это заставляет его усмехнуться тоже, взгляд в сторону уводя. Он первым делает шаг, отдаляясь, лезвие скользит по льду, потом ещё раз: за то время, что он гонялся за Чонином, он неплохо приловчился к подобному способу передвижения, и пусть он всё ещё не решался набрать скорость, он чувствовал гордость даже за такой прогресс. Наверное, стоит сказать потом Яну спасибо за предоставленную возможность. Он слышит сзади громкое «Эй» ему вдогонку, прежде чем перед лицом его возникает младший, вырвавшийся вперед, огибая людей. Тогда, в библиотеке, он не ошибся. Это действительно красиво. Он был уверен, что это не всё, что Ян когда-то умел, ведь если бы не травма колена, этот хвастун показал бы ему не только своё изящество на льду с легкими поворотами и петлями, что он нарезал. Он следовал за младшим в своём темпе, не в силах от того оторваться: Чонин одновременно восхищал и вызывал беспокойство, тревожно засевшее где-то в груди. – Твою ж мать, – громкое ругательство вырывается изо рта, когда взгляд его замечает чужое падение. Брови сводя к переносице, он по мере возможности ускоряется, после намеренно падая рядом с младшим, просто потому, что тормозить не умел. – Ян Чонин, какого черта ты, – начинает он, но чужая рука, закрывшая ему рот, заставляет замолчать, так и не закончив предложение. – Тише. Чего ты, я же просто упал, – отвечает тот, после руку с его рта убирая, позволяя снова заговорить. – Хочешь сказать, что просто споткнулся? Чонин, ты меня за дурака держишь? Я же видел всё. Наличие очков не говорит о том, что я совсем слепой, – отчего то эта фраза вызывает у Яна смешок. – И что же ты видел? – он переживал из-за чужого колена: Чонин упал на лёд, потому что нога его попросту не удержала, а поморщившееся лицо лишь помогло допустить мысль, что виною тому является ранее полученная травма, что даже после операции продолжала напоминать о себе в случае длительной активности и давления на колено. Он не сказал ничего из этого вслух, но кажется Чонин и без этого понял его, потому что после лишь добавил: – Я в норме, не всё так плохо, – парень отмахивается от него, вставая, а после помогая в этом и ему, но взгляд его всё равно был устремлён на чужую правую ногу. – Пошли, теперь точно достаточно, – бросает он, хватая Яна за руку, уводя за собой. – Придурок, – Чонин снова смеётся, отчего ему уже начинало казаться, что тот делает это специально, чтобы он не переживал. Как защитная реакция, когда больно или плохо. Из-за этого его хватка на чужой руке становится крепче, и он слышит позади восклицания Чонина: – Хён, да брось ты! Нога же у меня всё ещё на месте, – он перешагивает через бортик, хмурясь: по нескользящей поверхности идти на лезвиях коньков оказалось жутко неудобно и непривычно. Однако он продолжал держать младшего за руку, неспешно ступая, вместе с тем краем глаза замечая, что Ян хромает, хоть и старается сделать видимость шага здорового человека. – Садись, – требует он, усаживая парня на скамейку. – Тебе помочь? – продолжает упрямиться тот, из-за чего он его обрывает. – Я же сказал тебе сидеть. Разберись со своими коньками, я и без тебя справлюсь, – обиженное фырканье звучит под ухом, на что он глаза закатывает. Расшнуровывать оказалось куда проще, чем шнуровать, так что помощь младшего действительно не нужна была. И он не разрешил Чонину встать, чтобы вернуть коньки туда, откуда они их брали. Плоская подошва обуви после коньков казалась какой-то неправильной, неудобной, несколько мгновений ноги непроизвольно пытались по земле скользить, но это вызвало лишь толику удивления, прежде чем всё пришло в норму. Когда он вернулся, Чонин послушно восседал на несчастной лавке, дуя губы, всё так же строя из себя обиженного, что вызывает лишь смешок. Он встаёт напротив Яна, терзая губу из-за появившейся в голове бредовой идеи. И Чонин, голову вверх на него поднявший, кажется, догадывался о чём он думает, потому вдруг сказал: – Пройдись, – просит он кивком, внимательным взглядом провожая ходившего туда сюда Яна. – Ян Чонин, я сказал пройтись без притворства, – младший хотел было ему возразить, но быстро передумал, лишь глаза в пол потупив, сделав очередной шаг, но уже заметно прихрамывая. – Хорошо, – пробормотал он, на секунду взгляд в сторону уводя, чтобы собраться с мыслями. Делая шаг навстречу младшему, он несколько раз сжимается и разжимает ладони, после чего без раздумий поднимает младшего на руки, обхватывая того получше и прижимая к себе. Ему не хотелось видеть реакцию Яна на это действие, иначе он умер бы на месте от близости, но глаза сами находят чужие широко распахнутые. И глаза эти нравились ему так сильно, что оторваться от них он больше был не в силах. – Ты что делаешь? – начинает Чонин, заметно нервничая. – Отпусти, – парень пихает его в грудь, стараясь выбраться, но вместо этого он лишь крепче приближает того к себе, заставляя младшего непроизвольно обвить руками его шею. – Идти слишком много, я не уверен, что ты справишься, – коротко бросает он, не собираясь Чонина отпускать. Ян какое-то время не терял надежд уговорить поставить его на землю, но упрямым характером не только младший похвастаться мог. Он отрицал любые «Тебе же тяжело», «У меня уже всё прошло» и прочие попытки парня, отчего тому лишь оставалось с обречённым вздохом уткнуться носом в его плечо, чтобы, очевидно, спрятать лицо. Будь у него самого такая возможность, он бы определенно ею воспользовался. Жар на щеках ощущался слишком явно, а сердце стучало в груди так сильно, что он бы не удивился, скажи Чонин ему о том, что он всё слышит. – Чонин, – зовёт он парня, чтобы скрасить их молчаливый путь, полный повисшей неловкости. – Можно кое-что спросить? – он слышит утвердительное мычание. – Почему ты так тревожишься, когда дело касается меня, но никогда не думаешь о себе? – Ян поднимает взгляд на него, он чувствует его, но сам взглянуть не решается – лишь продолжает смотреть прямо. – Ты так печешься о том, что мне может быть тяжело, будто я нежное мороженое, которое никогда в жизни не держало в руках что-то тяжелее учебника, но при этом даже не подумал о том, что, не заметь я проблему, ты бы так и шёл с болью в колене, что могло бы иметь последствия. Скажи, ты строишь из себя героя или просто глупый? – и снова Чонин тихо смеётся, но смех больше не был похож на притворство. Только искренность. – Не знаю, – честно произносит тот, и пусть данный ответ не являлся тем, что он бы хотел услышать, он всё равно кивает. – Наверное, просто привык думать в первую очередь о других, – дополняет свой ответ через пару секунд Ян, когда он входит в здание общежитий. Проходившие мимо студенты искоса на них поглядывали, и он бы даже не обратил на это внимания, не уговори его Чонин отпустить и просто довести до его комнаты, позволив использовать себя как опору. – Хён, – звучит негромкое обращение, когда они останавливаются перед комнатой 310. – Ты когда-нибудь влюблялся? – и этот вопрос бьёт по ушам, заставляя пошатнуться. Он встречался с одним парнем в старшей школе, но он бы никогда не решился назвать испытываемое им чувство в период отношений с тем именно влюбленностью. Быть может он поступил слишком некрасиво по отношению к парню, но тогда он не чувствовал к нему никакого трепета: лишь интерес. Тогда он лишь знакомился с самим собой и отношения со старшеклассником из параллели для него были не больше, чем забавой, способом разобраться в себе. Он не знал какого это – влюбляться. Но после того, как родители отказались от него именно за расположенность испытывать симпатию к своему полу, он уже тогда, когда навсегда покинул родительский дом, пообещал себе не чувствовать что-то такое по-настоящему. Но он нарушил данное себе слово, потому что кажется начал понимать, что означает это чувство, засевшее в груди. Потому ответом на этот вопрос определенно было «Да», а предметом влечения был никто иной, как Чонин, стоящий напротив него, перенеся вес на здоровую ногу. И все же он не решился бы признаться сейчас, не тот момент, когда то было бы уместно, хоть и вопрос наоборот должен был его подтолкнуть к этому. Именно поэтому он просто сказал: – 恋の予感, – это не было словом – фразой. Он никогда не понимал её значения, аналога которого в корейском не найти. Но сейчас почему-то подумал, что это именно то, что он чувствовал на протяжении всех дней, проведенных с мыслями о Чонине. С самой первой встречи. Это вовсе не означает любовь с первого взгляда, скорее ближе к любви со второго, когда тебе доводится встретить кого-то, при взгляде на которого начинаешь чувствовать, что бесповоротно влюбишься в него. Возможно, не сразу, но это будет неизбежно, чему не сможешь противостоять, как бы не пытался. Как охватывающая тебя волна всех чувств, предвещающих нечто большее. Нет, это не предчувствие любви, ведь предчувствия лживы. А это словно свет, что проникает в твою душу, переписывает судьбу, где появится кто-то, кто заставит перестать тебя чувствовать себя одиноким. И человек это чувствует. Он это чувствовал.