extra: «帰郷» – возвращение домой

У окна было прохладно, но он не отходил от него, лишь сильнее ладонями обвил кружку, в которой дымился только-только сваренный кофе, и просто наблюдал. За тем, как с неба, что заволокли серые облака, крупными хлопьями падал снег, кружась на ветру и оседая на усыпанных тонким слоем, словно пудрой, дорожках. Он провожал взглядом прохожих один за другим: то компанию студентов, то пару с коляской, то двух ребятишек, что кидались друг в друга снежками, пока их мама шла чуть впереди, разговаривая по телефону, то дедушку, выгуливавшего свою собаку. Через щелку приоткрытого окна он мог отдаленно слышать и детский смех, и лай, и шум колёс машин, проезжающих по не так далеко пролегающей дороге, но при этом был здесь, словно завернутый в кокон тепла и уюта. Спокойствия. И тишины, которую так любил. Её нарушал разве что поставленным им закипать чайник. Это для Чонина. В отличие от него парень кофе не пил, вечно нос морщил, задаваясь вопросом, как такое может нравиться, так ещё и без сахара и молока. Зато тот любил начинать утро с крепкого чая, в который бухал две ложки сахара и давил в нём лимон. Поэтому, проснувшись раньше, Ким сразу поставил чужую кружку с глупой надписью «Самому милому» со всем необходимым рядом с чайником. Он сделал глоток, чувствуя, как горячая жидкость растекается теплом в грудной клетке, и перевёл взгляд на настенные часы, что убаюкивающе тикали, если прислушаться. Время перевалило за полдень, а младший по-прежнему спал. Наверняка он сейчас, скинув с себя всё одеяло, скомкал его, чтобы полностью то оккупировать, обнимая руками и ногами. Сынмину этот факт казался до невозможности забавным, и сколько бы лет не прошло, такой Чонин всегда вызывал у него улыбку. В такие моменты трудно удержаться и не поцеловать парня в лоб. С настенных часов его глаза переключились на стол, на котором по-прежнему стояли две осушенные банки из-под алкоголя. Легли они почти на рассвете. Сначала отмечали до поздней ночи новый год с семьёй Яна и вместе с тем и их переезд в новую квартиру. А потом ещё вдвоём за столом потягивали соджу, обсуждая планы на будущее в полумраке. Было в этом что-то особенное: тихая интимность, игривое соприкосновение пальцев ног, размеренное тиканье часов, бормотание, которое в куполе, полном затишья, было единственным громким звуком, и лисьи глаза, блестевшие на свету подсвечника, что Чонин поставил посреди стола для украшения. Тогда мир словно сжимался до размеров этой кухни, а все проблемы с тревогами оставались где-то за дверью, и у Сынмина от воспоминаний мурашки по спине бежали и сердце ритм свой ускоряло, будто он всё ещё тот влюбившийся в первокурсника с архитектурного студент. Но с их выпуска прошло уже как два года, они оба работают, наконец накопили на собственную квартиру, устав от съемной, планируют дальнейший ремонт и совместные поездки куда-нибудь, главное не снова на Чеджу. А Сынмин всё ещё думал, что вся его нынешняя жизнь: все эти годы, проведённые с младшим, все поцелуи, ночи в объятиях друг друга, встречи нового года в кругу обретённой Кимом семьи – всё это лишь очень хороший, затянувшийся сон. Никак не мог поверить, что ему действительно так повезло. Он обернулся, взглянув на висевшего на ручке окна декоративного гнома в новогодней шапке, и усмехнулся, отпив уже чуть остывший кофе вновь. Сейчас в квартире мебели было не так много, и не будь рядом с Сынмином Чонина, она бы наверняка выглядела голой. Ким не переставал восхищаться, как умело младший создавал уют из ничего. Он обклеил стены в некоторых местах плакатами, где-то повесил собственные картины, шторы в их спальне украсил гирляндой, в ванной поставил семейство фарфоровых снеговиков и развесил гномов на окнах, в то время как Ким наверняка обошёлся бы одной ёлкой с парой игрушек на ней. Хотя на самом деле без Яна он бы даже не праздновал новый год. И везде разные ароматические свечи, искусственные растения и фигурки, что младший либо перетащил из своего общежития и родительского дома, либо докупил. А у Сынмина с университетских времен мало подобных вещей осталось, стены он плакатами не обклеивал, фигурки не коллекционировал у себя на полке, единственное, что у него было – это журавлики, которые сейчас ютились в их спальне на комоде. Теперь их было два: Ян сделал второго, чтобы первому больше не было одиноко. Поэтому выходило, что именно Чонин сделал всё, чтобы превратить пустую квартиру в место, где люди живут и любят. А без него вся жизнь Кима сложилась бы иначе. Сынмин вновь выглянул в окно. Снегопад всё ещё продолжался, разве что уже не такой крупный, как до этого. Раньше он даже подумать не мог, что когда-нибудь сможет наслаждаться подобным без тягостных мыслей и боли в груди. Теперь мог. Мог даже признать, что зима ему впредь нравилась. Возможно, не так, как любил ту Чонин, но каждый раз он находил в ней всё больше хорошего. Может, дело было в том, что его любовь к Чонину с годами только крепчала. А может и в том, что его душа нашла успокоение в чужой семье, что приняла его как ещё одного своего сына. Ким решил, что подходили оба варианта. Тело окатило мурашками, когда чьи-то руки обвили его торс сзади, а младший прижался к нему ближе, опалив горячим дыхание шею. Шум улицы больше не доходил до него, уступив место стуку его сердца и размеренным вздохам Чонина рядом. – Почему не разбудил? – послышалось сонное и тихое, когда Ким отставил кружку на подоконник, чтобы накрыть руки Яна своими. – Ты слишком мило спал, – пожал он плечами и прикрыл глаза, наслаждаясь теплом чужого тела. Чонин на это ничего не ответил, вместо этого Сынмин внезапно ощутил россыпь влажных поцелуев, оставляемых младшим на его шее и немного на плече, когда тот носом зарывался под ворот его футболки, щекоча своим дыханием. – Чонин, – позвал он юношу, но тот вновь промолчал, продолжая расцеловывать все доступные ему в таком положении участки Кимовой кожи и крепче обнимая со спины. Сынмин открыл глаза, усмехнувшись. Этот хитрец знал, как отвлечь его. – Чонин, – вновь повторил он и заставил себя повернуться к Яну лицом, выбравшись из объятий, пока он совсем не размяк в любимых руках. – Что? – чувствуя себя проигравшим, спросил тот тихо, стараясь не смотреть ему в глаза, и Сынмин прекрасно знал, почему Чонин с самого утра такой нежный и почему так старался переключить его внимание на что-то ещё. Он должен признать, это почти сработало. Ким даже не мог злиться на него. Никогда не мог и сейчас – тоже. Он локтями лениво опёрся о подоконник позади себя, когда всё же поймал чужой взгляд. Сынмин знал, что теперь Чонин не сможет спрятать его от него. Ведь игра в гляделки началась, и младший не имел права отказываться. Как же он откажется от игры, которую сам и ввёл в их отношения? Потому они и продолжали друг на друга смотреть, не моргая, чтобы тем самым решить, кто станет победителем на этот раз. Сынмин почти никогда не проигрывал. Теми «почти» являлись случаи, когда он поддавался, чтобы лишний раз увидеть довольного Яна, который каждый раз радовался этому так, будто выиграл целое состояние в лотерее. Но сейчас был не тот случай, где он готов был поддаваться. И через пару мгновений Чонин, предчувствуя собственное поражение, лишь обречённо вздохнул и сморгнул подступившую к глазам влагу. Сынмин расплылся в улыбке и поправил очки, провожая взглядом Яна, что поплелся, шаркая пушистыми тапочками по полу, к закипевшему чайнику. Он видел, как дрогнули чужие уголки губ, когда тот увидел свою кружку, стоящую рядом. И засмотревшись на всё ещё не до конца проснувшегося младшего, что с чаем в одной руке, прибирался на столе, он почти забыл о том, что хотел парню сказать. Но Чонин начал даже раньше, видимо осознав, что разговор этот неизбежен. – Я не удержался. Ким усмехнулся, нащупав рядом с собой свой кофе, чтобы наконец-то допить его. – Ты говорил мне это и в прошлый раз, придумай что-нибудь другое, – Чонин в ответ на это бросил на него короткий взгляд, надув губы, и Сынмин, поняв, что объяснений он не дождется, продолжил сам. – Я же просил тебя перестать присылать подарки моим родителям, – он поставил пустую кружку на стол, пройдя ближе к Яну. – Я не против, чтобы ты дарил что-то моей сестре, но родители – это правда пустая трата денег, я уже говорил об этом. – Это не так, – запротестовал младший. – Скажи, сколько раз они отсылали твои подарки обратно? – Тогда я просто не знал, что может им понравиться, но в этот раз я советовался с Суён, чтобы точно подарить что-то полезное, – но Сынмин знал, что дело вовсе не в том, что им не нравились подарки. Дело было в самих родителях, и Чонин понимал это, вот только почему-то продолжал упрямиться. Он не знал, как ещё донести до парня, что оно того правда не стоит. Ким давно уже смирился с тем, что больше не попробует маминого фирменного пирога с вишней, что отец больше никогда не скажет, что гордится им, а сестра не придёт к нему в комнату, чтобы посплетничать о том, чего не стоит рассказывать маме. Он смирился, потому что теперь у него есть два брата, с которыми он каждую зиму ходит на каток, есть отец, которому он даже помогал переклеивать обои в бывшей комнате Чонина, где теперь живёт один из младших братьев, есть мама, которая иногда готовит им, потому что боится, что они умрут с голоду в новой квартире. Но самое главное – у него есть Чонин. Чонин, который бормочет во сне, прячет кислый мармелад по шкафам, покупает им парные свитера с оленями и периодически продолжает просить сказать ему что-нибудь на японском. Чонин, который был для него любовью. – 馬鹿な, – на выдохе пробормотал он, прижав парня к себе в объятиях. – Снова на своём японском говоришь, – Сынмин не видел, но по голосу понял, что младший улыбается. Тот обнял его в ответ, по спине поглаживая успокаивающе. – Что на этот раз? – Глупый, – прошептал он и отстранился, а Чонин сделал недовольное лицо, но от этого стал выглядеть ещё милее, тем самым не давая Сынмину забывать, насколько сильно он этого парня любил. – Они навряд ли когда-нибудь изменятся, – продолжил он, заботливо приглаживая чужие растрёпанные волосы. – Мои родители не похожи на твоих, они довольны консервативны, да и к тому же, – он остановил ладони на чужих щеках, одним из больших пальцев поглаживая нежную кожу. – У меня есть ты. Мне большего не надо, – он улыбнулся, неотрывно, как заворожённый, разглядывая Чониновы черты, словно видел те впервые. – Я просто хочу, чтобы они приняли нас, – Сынмин так и не научился противостоять чарам лисьих глаз, в которых звёзды отражались. А может он и не старался. – Хотя нет, достаточно одного тебя. Совершенно неважно, признают ли они во мне твоего партнёра, но ты их сын, и каких бы взглядов они не придерживались, им стоит, нет, они должны понять… – он не дал Яну закончить свою мысль, столкнувшись с ним губами в нежном поцелуе, о котором не мог перестать думать на протяжении уже нескольких минут. Он чувствовал, как младший под его напором растекается, пошатывается, обвивая его шею руками, чтобы ответить на поцелуй с той же мягкостью, от которой Киму крышу сносило. Он руками скользнул по чужому телу, остановившись на талии, под пальцами смяв приятную на ощупь ткань пижамы младшего, когда Чонин внезапно отстранился, взглянув на него. – Я не чистил зубы, если ты вдруг забыл, – тот будто специально издевался. – Знаю, – разве что никогда не понимал, как можно чистить зубы после еды, а не до. – И мне плевать, – он снова припал к чужим губам, прикрыв глаза, чтобы полностью отдаться собственным чувствам и сердцу, набатом бившему в груди, готовое вот-вот выпрыгнуть в руки того, кому безоговорочно отдал бы его, если б мог. Пошатываясь и не отрываясь друг от друга, они добрались до дивана в гостиной, куда оба упали, оборвав поцелуй. У Чонина на щеках румянец красивый появился. И блеск в глазах, казалось, только усилился, очаровывая. Сейчас его желание проложить дорожку из поцелуев у младшего на шее и ключицах столкнулось с желанием тонуть в чужих глазах вечность. И он никак не мог определиться, что ему хотелось больше. Он поустойчивее опёрся руками о мягкий диван по разным сторонам от лица Яна в ожидании решения самого юноши. – Чёрт, Ким Сынмин, мы с тобой даже не завтракали, – пробормотал Чонин, подавляя улыбку, и снял с него очки, отложив те на журнальный столик. И теперь, когда чёткость взгляда пропала, он, как по команде, оставил первый поцелуй под линией челюсти Яна. Потом второй, третий, четвёртый… Он слышал, как сбивается дыхание парня под ним, как тот ёрзает на своём месте, только больше подставляя шею, и льнёт ближе, руками обвивая его тело, пуская мурашки по коже. И всё же, несмотря на то, что первым в игре в гляделки моргнул Чонин, в конечном итоге Сынмин всё равно ему проиграл. И так было каждый раз. Он ничего не мог поделать с тем, как на него влиял этот парень. Не мог контролировать ритм своего сердца, жар, охватывавший тело с головы до ног, приятные покалывания в местах, где Чонин его касался. Не мог противостоять чувствам, что внутри него кипели как никогда сильно. Телефон, что всё это время лежал на том же туалетном столике, внезапно завибрировал на короткий миг, говоря о пришедшем сообщении, но отвлекаться на него совершенно не хотелось. Чонин вновь зашевелился, пока он, задирая его кофту, оставлял дорожку из поцелуев у него на животе, скользнув языком по аккуратному пирсингу на пупке, но потом заставил себя остановиться, когда младший его по имени позвал. – Это Суён, – услышал он, потому, бросив взгляд на Чонина, чтобы получить немое разрешение, слез с парня, вернув очки, прежде чем уткнуться в высветившееся на экране телефона сообщение. Ему казалось, прошло несколько часов с того момента, как он неотрывно разглядывал себя в потемневшем экране, пытаясь осознать то, что только что прочитал. И до сих пор у него это не получилось. Сообщение от сестры выглядело до того нереальным, что Кима охватил внезапный страх, внутри него била тревога, пусть внешне он оставался всё также молчалив и спокоен. – Хён? – позвал младший, что заставило его очнуться, выйти из транса и посмотреть на того. Силуэт парня расплывался перед глазами. Чонин тут же посерьезнел: наверняка заметил тот ужас, что прямо сейчас одолевал его. – Что Суён тебе написала? – как можно осторожнее спросил Ян, приняв сидячее положение. И этот вопрос стал для Сынмина конечным, когда он понял, что что-то влажное скатилось по одной щеке, потом по второй. Он тут же ошарашенно постарался слёзы стереть, но Чонин не был слепым, чтобы не заметить подобного. – Эй, – теперь и парень звучал напуганным, а Сынмин… Сынмин просто не знал, что чувствовать. Новость слишком внезапно обрушилась на него лавиной, он совершенно не был к такому готов, потому теперь чувствовал себя потерянным. – Родители, они… – он не узнал собственного голоса, когда поднял с пола взгляд на Яна, теперь так близко к нему стоявшего. Тот аккуратно забрал у него телефон из рук, после снял его очки, и Ким не сопротивлялся: занят был лишь тем, чтобы сказать новость вслух и не зарыдать в голос. – Зовут меня к ним на Рождество, – последние слова он произнёс еле слышно, потому что слёзы, которые он так старательно сдерживал, душили его. Чонин шумно выдохнул. Тёплые ладони коснулись его лица, стирая влажные дорожки, что текли по щекам, несмотря на все попытки Кима их остановить. – Это чудесная новость, – прошептал младший, ободряюще улыбнувшись, однако от этого его ещё больше пробрала дрожь, ведь это не всё, что было сказано в сообщении. – Они хотят, чтобы ты тоже пришёл , – добавил он дрогнувшим голосом, после чего прижался как можно сильнее к Чонину и безостановочно плакал ещё минут пятнадцать, цепляясь за тело парня, как утопающий за соломинку, пока тот в ответ, пытаясь его успокоить, гладил по волосам и бормотал какие-то подбадривающие слова, который Ким даже не различал из-за собственных всхлипов. Он думал, что смирился навсегда остаться разочарованием семьи. Думал, что счастлив и так. Думал, что принятие родителей не так важно, пока у него есть любимый человек, с которым он засыпает и просыпается, и вторая семья, принявшая его как родного ребёнка, но сейчас, когда он не мог перестать плакать, он понял, что это было чертовски важно. Сынмин и сам не осознавал, насколько сильно мечтал об этом дне. А теперь, когда он настал, он растерялся, потому что не верил, что такое действительно когда-то произойдет. Чувство облегчения, надежды и страха переплелись в один клубок, не давая ему дышать полной грудью. Сынмин не ожидал, что его реакция окажется такой. Но он вспоминал тот зимний скандал, вспоминал все кошмары, что мучали его после этого, вспоминал все отказы сестре вернуться домой, весь холод, что сковывал его изнутри от всех тех воспоминаний и осознания, что его вычеркнули из жизни собственные родители. И как бы он не злился на тех поначалу, в конечном итоге он понял, что скучает, а насколько сильно можно было увидеть в его покрасневших глазах. И когда он лежал у Чонина на груди, вслушиваясь в его размеренное сердцебиение, он смаргивал остатки слёз, всё ещё думая, что всё дело вовсе не в той дорогущей сковороде, которую младший подарил его матери, а в том, что он действительно спит. И этот сон был настолько хорошим, что он совершенно не желал пробуждаться.