«ジョンイン» – любовь

Чонин

– Я всё же считаю, что это бредовая идея. Зачем я вообще на это соглашался? – задаётся вопросом Сынмин, пока лифт плавно поднимался вверх на нужный этаж. – Уже слишком поздно жалеть, ты сам согласился, моё дело было предложить, тебя же никто не заставлял, – пожимает он плечами, хитрый взгляд бросая на рядом стоящего парня. – Ещё скажи, что так просто от меня бы отстал, не согласись я на это. Во всём виноват ты и твой этот взгляд, – сердце в его груди пропустило громкий удар. – Какой «этот»? – интересуется он тихо с дрожащими в улыбке уголками губ. – Которому отказать невозможно, ещё обидишься потом и опять бегать от меня будешь, словно от огня, – он хотел пошутить, что сравнение подобрано неверно, поскольку огня он вовсе не боялся, а вот воду – еще как. Правильнее было бы сказать «бегать, словно от морской волны», но он посчитал, что скажи он об этом, то старший непременно задался бы вопросом почему, а это пожалуй то самое слабое место, которое ему хотелось бы скрыть. По крайней мере не сейчас, в канун нового года, когда настроение портить ни себе, ни Киму не хотелось. На самом деле с той ситуации прошло уже много лет, ему тогда было лишь девять, и они до переезда жили в Пусане около моря. Ситуация самая что ни на есть типичная, страх ведь не появляется из ниоткуда, для него есть какая-то ситуация, произошедшая до этого и сильно повлиявшая на восприятие чего-либо вокруг. Он умел плавать достаточно хорошо, чтобы чувствовать себя уверенно в воде и без надувного круга или нарукавников, но в тот роковой день он не ожидал таких высоких волн, и когда он направлялся к берегу, маленького его тогда попросту накрыло с головой. Наглотавшись солёной воды, он продолжал попытки выйти поскорее на берег, но ситуация лишь повторилась ещё несколько раз, когда волна оттаскивала его назад, а после с плеском покрывала сверху, погружая его под воду. Пусть людей тогда было уже не так много, но всё же никто из них не обратил внимания на ребёнка, барахтающегося на волнах. Благо рядом оказался папа, что, зайдя в воду, поднял его на руки и унёс прочь. Ничего серьезного он не получил, разве что царапину на ноге об острый камень на дне, когда его в очередной раз отшвырнуло от берега морской волной, и ещё страх на всю оставшуюся сознательную жизнь, хоть он в глубине души осознавал, что сейчас он не маленький мальчик и снести волной его тушу будет уже труднее, чем в детстве. В любом случае он не хотел думать об этом, потому, заметив на себе внимательный взгляд Сынмина и поняв, что слишком резко замолчал, лишь улыбнулся парню широко, не зная, что ответить. Но двери лифта открылись, потому объясняться не пришлось, и он, поправляя сумку на плече, бросил Киму: – Идем скорее, родители уже наверно заждались. Эта идея пришла к нему спонтанно после долгих раздумий, сидя за столом, о том, что он не мог позволить Киму провести праздники вновь одному. При нём был для Сынмина подарок, который он скрывал даже от Минхо, работая над ним по ночам из опасений, что тот может старшему проговориться и тогда сюрприза не получилось бы. Он всё думал как его стоит преподнести, ведь просто отдать было бы неподходяще под атмосферу праздника. Сначала нужно закинуться парой бокалов, поскакать под музыку со времен динозавров, которую выбирал папа, и только потом с громкой трогательной речью вручить свой подарок, ради которого не смыкал глаз несколько дней, знатно помучавшись. Получилось далеко не идеально, эту вещь нельзя было приписать какому-нибудь модному бренду, но ему показалось, что на Сынмине должно выглядеть очень мило, а главное в ней будет тепло даже в самую холодную зиму, чтобы старший не мерз. Конечно, она вообще не соответствовала стилю Кима в одежде и наверное в сочетании с его образом она будет выглядеть до смешного глупой и сразу же бросаться в глаза, но а чего ещё тот мог ожидать от такого, как он? Эти мысли заставляют усмехнуться. По правде говоря он не верил, что Сынмин согласится отпраздновать вместе с ним, но ещё больше он сомневался в том, что, даже согласись старший на такую авантюру, маленькая деталь в виде его родителей и братьев не станет причиной чужого отказа. Но оказалось, что действительно не станет. Конечно, с момента, как он это произнёс, сидя напротив Кима в кафе за одним столиком, прошло немало времени, которое старший потратил на глубокие раздумья с поджатыми губами, однако в конечном итоге, когда он уже ожидал короткое «Нет», в ответ он услышал полностью противоположное и уверенное «Да». В тот момент горячий шоколад обжёг ему горло, и он закашлялся, попутно мотая головой Сынмину в знак того, что всё нормально. Но если быть честным, ничего нормальным не было, а если совсем вдаться в откровенные признания во всех содеянных грехах, то сердце его подобно метроному отбивало в груди громкий ритм, и он вовсе не был бы удивлен, окажись в тот момент его зрачки при взгляде на Сынмина расширенными настолько, что у любого смотрящего на него появились бы сомнения, а не под чем-то ли он. Почему-то только тогда в голову пришло осознание, что в праздник, который он с самого детства считал особенным, рядом будет тот, кто сам для него значимым был. И в то мгновение, когда взгляд его встретился с чужим темным из-под стёкол очков, в мыслях громко звучало «Признайся». Тогда, когда часы пробьют полночь. И когда он стоял перед дверью в свою квартиру, спиной ощущая чужое присутствие рядом, всё, о чем он думал, было лишь это. Но дверь открыли, возвращая его из мыслей в реальность, когда перед лицом возникает фигура его мамы, казавшейся воодушевлённее обычного. Неужели так соскучилась по своему сыну? – Ты Сынмин, верно? – первый вопрос, поступивший от женщины, был адресован не её любимому первенцу, с которым давно не виделась, а гостю, которого ранее могла лишь представлять по кратким вставкам между разговорами по телефону с ним. Он не рассказывал ей о своих чувствах к этому человеку, но он и без того был уверен, что мама сама уже догадывалась что к чему, потому что скрыть тон собственного голоса, когда речь заходила о Киме, он так и не смог. И всё же когда, войдя в прихожую, его, словно пустое место, отодвинули в угол, а Сынмину сказали «Чувствуй себя как дома», он театрально фыркнул и без особого приглашения прошёл в квартиру дальше. Раздвинутый шире специально для гостей стол ещё не был накрыт, но по всей квартире уже витал запах готовившейся еды. Обернувшись назад на по-прежнему топтавшегося в прихожей Кима, он невольно усмехнулся, и, вернувшись к парню, взял того за руку с шутливым: – Я вижу по твоим глазам, что ты просто жаждешь, чтобы я провёл для тебя экскурсию по дому, – Сынмин что-то пробормотал себе под нос, но он не разобрал что именно, потому не тратил время ещё и на такую мелочь. – Это гостиная, здесь обычно всё веселье под градусом и происходит, видал какая ёлка? – она была небольшая, ниже его роста, хотя когда он был младше, он считал дерево очень большим и всегда хвастался, что у него дома стоит высоченная ёлка. Прошло уже много лет с её покупки, но она по-прежнему каждый год уверенно стояла в одном из углов комнаты, сияя шарами на веточках и обмотанной гирляндой на ней. – Там кухня. О! Мам, неужели ты приготовила мои любимые пирожки? – он потянулся за одним из них, но в итоге получил по рукам от матери, и, состроив грустное лицо, продолжил дальше экскурсию. Сзади снова послышалось бормотание старшего, но на этот раз он разобрал «Как маленький ребёнок», и он был почти уверен, что Сынмин намеренно произнёс эти слова громче, чтобы он тоже услышал. – Почему сразу как ребёнок? Знал бы ты, какие они вкусные, сам бы не удержался, – он снова фыркнул, но всё же после расплылся в улыбке, потому что вдруг понял, что до сих пор держал Кима за руку, а тот и не возражал, ступая за ним следом, куда бы он не решил пойти. Они прошли дальше, по коридору, что для одного человека казался довольно просторным, но для двух за раз наоборот тесным, потому на этот раз Сынмин замедлил шаг, ступая немного позади, но по-прежнему держа его руку в своей, отчего его сердце в неровном ритме билось в груди. – Это комната родителей, – он не стал впускать туда Кима, просто указал на неё и был таковым. – Комната братьев, – здесь же он без раздумий распахнул перед парнем дверь, открывая как чужому, так и собственному взгляду полнейший хаос, который искренне хотелось бы назвать творческим бардаком, но всё было даже хуже, чем в его комнате, так что он просто ойкнул и закрыл дверь. Почесав затылок, он посмотрел в сторону Кима, но заметил, что тот увлечен был совсем другим. Проследив за чужим взглядом, он вдруг понял, что Сынмин рассматривал ничто иное, как несколько из его собственных картин, которые мама повесила на стены. Боковым зрением заметив его взгляд, старший повернул к нему голову и спросил: – Твои? – хотя и так знал отлично, что в его семье больше никто не рисует. Почему-то вопрос этот заставил его смутиться, и он поднял глаза на картины, словно не сам их рисовал ночами в порыве вдохновения, пачкая руки то в краске, то в грифеле, бесконечно просматривал видеоуроки и тратил бумагу по несколько раз, чтобы в конечном итоге добиться того, что сейчас висело на всеобщее обозрение в качестве декора. – Мои, – отвечает он с кротким кивком, но не спешит идти дальше. Потому что они оба вдруг замерли посреди коридора, смотря друг в другу в глаза. Он чувствовал, как краснеют его щеки, а после они вдвоём, словно по сигналу, одновременно опустили взгляды на их переплетённые руки, чтобы потом, неловко откашлявшись, отшатнуться друг от друга, высвободив ладони. – Ты не показал мне свою, – Сынмин что-то сказал, но он не понял, точнее, прослушал, что именно, потому пришлось смущённо переспросить. – Ты не показал мне свою комнату, – повторяет Ким, и после этого он понял, почему раньше старший так неохотно пускал его в своё общежитие. Парень уже был на втором курсе, и в отличие от него, который ещё толком не успел обустроить собственное место на свой вкус и цвет, комната, хоть и поделенная для нескольких человек, всё же была сравнима с его комнатой в родном доме. И мысль о том, что Сынмин сейчас увидит его пристанище, где половина всех ящиков была забита скетчбуками, эскизами на полноценных листах и вместе с тем на каких-то огрызках; стол, заваленный всевозможными принадлежностями для рисования вплоть до мелков, которые обычно он отдавал младшим братьям, чтобы те шли разрисовывать асфальт на улице; стену, обклеенную стикерами с до смешного глупыми фразочками на них или просто с разными рожицами, и его собственную фотографию на коньках, сделанную мамой, когда он участвовал на каком-то из соревнований, вводило в смущение. Радовало то, что теперь он не жил здесь на постоянной основе, иначе бы его одеяло сейчас валялось где-то на полу, на кровати бы нашлась раскрытая пачка кислого мармелада, а спинка стула была бы увешана кучей вещей. Он мешкал несколько мгновений, держась за ручку двери, прежде чем дёрнуть за неё и впустить Сынмина в комнату. В нос ударил приятный запах то ли каких-то цветов с нотками цитруса, то ли чего-то подобного, чего раньше он не чувствовал здесь. На глаза попался ароматизатор, стоящий на одной из полок, и источник был с легкостью обнаружен. Взяв стеклянную баночку в руки и поднеся пропитанные ароматом деревянные палочки ближе к лицу, он только ещё больше убедился в своей догадке. – Мам, зачем ты поставила мне в комнату эту штуку? Всё же и так было нормально, – выглянув из комнаты, прокричал он через всю квартиру, на что в ответ услышал: – Обязательно было говорить об этом, когда у тебя гость? Хватит нас позорить! – за спиной Сынмин прыснул со смеху, заставив его обернуться, буркнуть себе под нос «Это кто из нас ещё позорит. Скорее ты меня» и вернуть ароматизатор на прежнее место. Встав напротив Кима, он состроил недовольное лицо, чтобы тот перестал уже изо всех сил сдерживать улыбку, пряча ту за кулаком, но видимо со стороны получилось странно, поскольку Ким сказал: – Идиот, – и почему-то после этого он успокоился. На несколько мгновений он будто вовсе завис, заглядевшись на старшего, отчего и не заметил сразу, что тот уже давно не стоит напротив. Переведя взгляд, он понял, что Сынмин сейчас стоял рядом с его рабочим столом, разглядывая фотографию, но словно не решаясь взять её в руки, так и оставив ладонь висеть в воздухе на середине пути. Чужие пальцы еле заметно дрожали, но это не скрылось от него, отчего от уже было хотел спросить, что случилось, вот только сам вздрогнул всем телом, услышав: – Я был прав. И правда красиво, – он подошёл ближе, тоже взгляд устремив на снимок. Взяв его в руки, он какой-то время рассматривал его, перевернул на обратную сторону, где с краю была выведена дата, когда фотография была сделана, а после молчаливо протянул её старшему. – Можешь оставить её себе, – мурашки пробежали по спине. Он смотрел на Кима снизу вверх, пытаясь поймать глазами чужие, в то время как Сынмин, голову опустив, пилил взглядом его ладонь с протянутым снимком. И только через несколько секунд до него дошло, что прозвучало довольно странно, зачем вообще Киму понадобилась его фотография? С его стороны этот жест наверняка казался слишком самовлюбленно или самоуверенно, или какие ещё прилагательные подошли бы в данном случае, потому он поспешил взять свои слова назад, руку одергивая, но не успел, потому что Сынмин перехватил его запястье раньше. – Я возьму, – и парень действительно взял. Пальцы их соприкоснулись, легким током ударив, из-за чего Сынмин ладонь одернул и повернулся к нему спиной. А сам он глаза в пол потупил, губу закусив смущённо.

***

Сынмин

Он стоял к Яну спиной, под пальцами ощущая фотографию. Взгляд опустив на неё, он вновь пробежался глазами по образу парня, уверенно державшегося на льду. Очевидно, снимок был сделан в движении, когда Чонин исполнял один из элементов, и он всё никак не мог оторвать глаза от младшего, чье выражение лица словно проживало историю этого номера. Ему вдруг захотелось увидеть этот выход на лёд целиком, прожить каждое мгновение вместе с Яном, чувствовать волнение сильнее, чем даже сам Чонин, когда бы тот выполнял прыжки. Он представил у себя в голове это всё, и от этого его рука, державшая снимок, вздрогнула, а на губах появилось что-то похожее на улыбку. Тогда, на катке, когда ему удалось увидеть лишь малую часть того, что Чонин когда-то мог, в мыслях его промелькнуло «И правда красиво», а сейчас, пусть в руках держал лишь фотографию, он позволил себе признаться в этом ещё раз и на этот раз вслух. Чонин был красивым. Уверенный взгляд, направленный в сторону, легкая ухмылка на губах, но при этом сосредоточенность и мастерство, читавшееся в чуть нахмуренных бровях и напряженных мышцах тела. Завораживает. Младший был хорош во всём, за что бы тот не брался, и порой это вызывало нескрываемое восхищение. – Чонин, помоги накрыть на стол, скоро будем рассаживаться! – раздалось с кухни, и вместе с младшим отреагировал ещё и он, потому когда они оба ринулись к выходу из комнаты, остановились, одновременно взглянув друг на друга и вдруг засмеявшись. Когда Чонин пришёл в кафе с предложением отпраздновать новый год вместе, он уже готов был согласиться через одну лишь секунду, но потом в голову пришло осознание, что Ян навряд ли имел в виду встречать праздник вдвоём, определенно это означало бы теснить его родителей, и именно это заставило его опешить, в раздумья окунувшись надолго. Ему который год не доводилось кому-либо дарить подарки, да и праздновать он особо не праздновал, обычно лишь заказывал себе что-нибудь поесть и с чашкой ягодного чая садился смотреть сериал на японском под пледом. Чонин был другим. И это то, что его поначалу пугало и привлекало одновременно, заставляя метаться из стороны в сторону в попытках себя самого понять. Наверняка Ян привык к иному представлению подарков, но ведь ему никто не запрещал подарить то, что действительно было важно, наверное, для них обоих. Он хотел младшему сегодня признаться, потому что подумал, что если не скажет сейчас, то уже никогда не сможет. Этот подарок был частью его признания, и пусть он сомневался в взаимности своих чувств, он всё же хотел попытаться. Если же не получится, его подарок навсегда останется вместе с ним в качестве напоминания об этом провале. Довольно удручающая мысль, но он уже привык к подобным размышлениям с принятием ещё и худшего исхода. Он вместе с Чонином носил тарелки с кухни в гостиную, расставляя их на столе. Ян отгонял своих младших от него, чтобы не таскали с праздничного стола еду до того, как все рассядутся, но при этом сам неумело скрывал, как что-то жуёт. А он в свою очередь неумело скрывал смешки, вырывавшиеся наружу. У Чонина была чудесная семья. Со своими странностями и причудами, но любящая, хоть мама Яна всячески пыталась отказаться от собственного сына и сделать им его, накладывая еду в его тарелку с побуждением съесть то или иное. Подобное гостеприимство смущало, но всё же он с благодарностью пробовал всё, что ему предлагали, время от времени ловя неоднозначные взгляды как от Чонина, так и от его отца. Он не был осуждающим или пренебрежительным, каким был взгляд его родного папы, когда тот видел своего сына. Скорее он был полный серьёзной заинтересованности, но без плохих помыслов. Наверное, именно так отцы смотрят на парней, когда их дочь приводит тех познакомиться с семьёй, но ведь они с Чонином ещё не встречались, и он не думал, что его чувства что-то выдаёт. Он выглядел как обычно, но прикосновения его предплечья с чужим из-за того что сидели рядом, время от времени пускали по телу мурашки. Трапеза приходила и правда весело, Чонин безустанно говорил и говорил, а он слушал, запоминая каждую деталь в сказанных словах, иногда поддерживал разговор с другими членами семьи и постоянно в голове прокручивал мысль о том, что он и правда будто дома. До нового года оставалось полчаса, а их тарелки уже были на половину пустые, потому Чонин, встав из-за стола, увеличил громкость музыки на колонке с весёлым: – Давайте потанцуем, пока мы ещё стоим на ногах. Когда пробьёт полночь последует куча тостов и всё, прощай трезвость, – очевидно заводилой всегда был Ян, и почему-то он не был этому удивлён. – Хён, ты согласен? – спрашивает Чонин рядом с его ухом, после того как подошёл к его стулу ближе, наклонившись. Он вновь поймал на себе короткий взгляд главы семьи, что тоже поднимался из-за стола, направляясь в сторону своей жены, и после этого не раздумывая согласился. Младшие братья Яна давно уже ушли в свою комнату, наевшись, и в гостиной их осталось лишь четверо. Чонин скакал вокруг него как горный козлик под музыку, расплываясь в широкой улыбке, что заставляло его поражаться таким возможностям танцевать с набитым животом. Он стоял в смятении, не замечая, как сам невольно начинал улыбаться, а Ян же в ответ взял его за обе руки в попытках растрясти. – Ну же, мне что, одному за всех веселиться? – Я не умею танцевать, – и вообще это всё казалось до невозможного глупым, но в глубине души он хотел, чтобы момент этот длился вечно. – А я будто умею, – парирует младший, приподнимая одну бровь, и ему искренне хотелось стереть это самодовольное выражение с чужого лица, но он лишь глаза закатывает, делая шаг навстречу Чонину, поддавшись. – Просто чувствуй так, как хочешь, – он не чувствовал музыку, танцы и правда не были его стезей, но теперь он знал, что именно он чувствует к парню напротив, потому позволил себе заняться такими бессмысленными вещами, как повторять движения за Яном. Хлопок отлетевшей при открытии бутылки пробки оборвал их веселье, заставив вздрогнуть и глаза на часы поднять. Ровно полночь. – С новым годом, Ким Сынмин, – слышит он чужой голос рядом с собой, а когда вновь взгляд переводит с циферблата на Яна, осознаёт, что парень вновь стоит слишком близко, заставляя напрячься. В ту же секунду Чонин его обнимает. А в другую рядом с ухом он улавливает шепот: – Пожалуйста, будь счастлив в этом году и во все следующие, – прежде чем парень неловко отстраняется, переводя внимание на разлитый по бокалам алкоголь. За окном уже запускали салюты, и когда он принимает из рук младшего свой фужер, он чокается со всеми под радостные возгласы, поздравления и пожелания всего лучшего и в этом году. Алкоголь обжигает горло, теплом приятным охватывая грудную клетку, но он не был уверен, а точно ли виною тому рисовое вино или же Чонин, стоявший рядом и неотрывно смотревший на него. – Что ты обычно делал на новый год? – спрашивает Ян, но когда он произносит в ответ «Я», мысль его обрывает подошедший к ним мужчина. – Молодой человек, не против, если я украду вас на пару минут? – следует вопрос, и он взгляд полный волнения переводит на младшего, а он на него свой в ответ не менее настороженный, но без капли того страха, который бы испытывал он, окажись на месте мужчины его собственный отец. И мысль, что в семье Чонина совсем другое отношение к предпочтениям сына, немного успокаивала, потому он кротко кивнул в согласии, последовав за папой Яна прямиком в чужую спальню. Мужчина закрыл за ними дверь, будто то, что тот собирался с ним обсудить являлось тайной, которая должна остаться лишь между ними двумя до самой смерти. Он отставил свой полный бокал на тумбу, встав посреди комнаты, в то время как Ян-старший, опершись о дверь спиной, потягивал вино и изучающе на него смотрел, что вводило в волнение, пробегавшее холодными мурашками по спине. – Что между тобой и Чонином? – вопрос прямо в лоб без капли стеснения, что сначала заводит его в тупик, заставляя притихнуть в раздумьях над ответом, прежде чем ему всё же удается произнести: – Думаю, нас можно назвать друзьями, – но он сам себе не поверил, и мужчина, очевидно, тоже, потому что с губ того слетел смешок, перед тем как он сделал глоток из бокала. – Видимо для Чонина ты очень близкий друг, раз ты первый, кого он привёл домой, так ещё и упросил нас разрешить тебе остаться с нами в праздник, – от этих слов сердце его вновь затрепетало. Первый. – Я не буду спрашивать, почему ты сейчас не со своей семьёй, потому что я не тот, кому следует задаваться подобными вопросами, но будучи отцом этого мальчишки, позволь поинтересоваться, – мужчина поднял взгляд с бокала на него, и от этого непроизвольно захотелось выпрямиться по струнке. Когда он уже готов был услышать вопрос, в голове перебрав его возможные варианты, папа Чонина вдруг протянул ему свой бокал с просьбой подержать, а после, подойдя к закрытой двери, постоял возле неё немного, прежде чем резко дёрнуть на себя, открывая, и тем самым разоблачая младшего, что от неожиданности чуть не свалился носом вперёд. – Ян Чонин, я закрыл дверь не для того, чтобы ты стоял и подслушивал, – голос звучал серьёзно, но без упрёка, скорее с издёвкой, глядя на то, как парень с широко раскрытыми глазами метался то по одному, то по второму в комнате. – Я всё равно ничего не слышал, – начал оправдываться тот, с каждой секундой краснея от неловкости всё сильнее. Губы его расплылись в улыбке. Чонин и правда глупый. Дверь вновь закрылась, но на этот раз послышались отдаляющиеся шаги, а после голос Яна, который уже во всю распинался о чем-то маме, что ему не удалось разобрать. Очевидно Чонин нашёл себе новую жертву, тем самым оставив его наедине со своим отцом, и это заставляет вновь тяжело сглотнуть и протянуть бокал мужчине обратно, а после поспешно поставить его рядом со своим, получив отказ. – Он тебе нравится, да? – рука его замирает, когда он слышит это, так и не успев развернуться к собеседнику лицом, а по спине вновь пробегают до противного холодные мурашки под чужим проницательным взглядом, что он чувствовал и так, не видя лица. Он правда хотел признаться Яну сегодня, но планировал сказать об этом Чонину, а не его отцу. И ему хотелось бы посмеяться с нелепости данной мысли, но он попросту не мог. – Я… – всё, что он смог сказать, прежде чем прикусить язык, и взгляд опустить на семейную фотографию в рамке, стоявшую на краю стола. Несложно было догадаться, что на ней были изображены родители Чонина, только моложе, а ещё ребёнок, ещё совсем крохотный, но по лицу уже можно было понять, что он тот ещё проказник. – Это он? – вдруг спрашивает, оборачиваясь на мужчину, что оказался уже ближе, чем был до этого. В ответ на его вопрос следует утвердительный кивок с тихим мычанием, и он, всё же находя в себе силы, встаёт напротив того, чтобы после произнести. – Вот и мой ответ на ваш вопрос такой же. Да, – звучит чётко и без толики сомнений. Когда мужчина только спросил у него об этом, и когда он стоял к тому спиной, он вдруг представил сам себе, что прямо сейчас за ним стоит его собственный отец. Он вспомнил тот день, когда папа сам спрашивал его «Так тебе нравятся парни, да?», и почему-то этот вопрос сейчас, что прозвучал без доли осуждения, показался ему таким же пугающим, как и тогда, чуть больше года назад. Он смотрел на семейную фотографию, смотрел на маленького Чонина, пытаясь перестать улыбаться, смотрел и думал, почему он не может быть таким же, как младший. Окажись Ян на его месте, он бы наверняка бросил какую-то шутку в ответ на этот вопрос. Что-то на подобии «А я разве похож на натурала?», и это заставило его усмехнуться про себя и осознать, что ему сейчас никто не мешает любить. Никто не мешает ему быть счастливым. А с Чонином он и правда был счастлив. – А ты оказался немногословным, – слышит он безобидную усмешку. – Вы можете не сомневаться в искренности моих слов, мне и правда очень нравится ваш сын, и я… – он вдруг замолчал, потому что понял, как глупо он сейчас звучит. – Никогда не умел говорить красивыми речами, вот и сейчас получается полная околесица, – дополнил он обречённо, потупив глаза в пол. И вдруг чья-то крепкая рука легла ему на плечо. – Я тоже не умею. Когда я признавался в чувствах к той, кто сейчас является моей женой, я забыл все заученные слова и на секунду вовсе завис, когда пытался найти на руке, на которой была написана шпаргалка, где именно я остановился. Это было до безобразия неловко, но она просто посмеялась, и именно тогда я понял, что действительно по уши влюблён. – Я хотел рассказать ему об этом сегодня, – произнес он тихо, но мужчина всё равно его услышал. – Шпаргалок на руках у меня нет, так что надеюсь настолько неловко мне не будет. Иначе я сгорю от стыда. – Я не разбираюсь в подобных отношениях, но Чонин счастлив рядом с тобой и это видно. Вы оба ещё молоды, в этом возрасте всегда обостряются чувства, так что, Сынмин, единственное, о чем я тебя попрошу – не причиняй этому засранцу боль. Я знаю, как невыносим он порой бывает, но он всегда был искренним и где-то даже наивным. И иногда он ведёт себя как глупый ребёнок. Думаю, ты видел, – он видел не раз, и это всегда вызывало в нем лишь новый прилив тепла в груди. – И если ты тот, кого он выбрал, то сделай так, чтобы он чувствовал себя нужным, – и этот наказ он мог поклясться был исполнить, ведь Чонин всегда был ему нужен. Он вышел из комнаты в чувствах смешанных, но разговор этот придал ему смелости от осознания, что есть те, кто не считает его чувства порочными, а наоборот поддерживает их. Мама Яна спросила, ждать ли его к чаю, и он не сразу понял почему он может отказаться от этого. А когда услышал: – Чонин сказал, что его не будет, вот я и подумала, что ты пойдешь к нему, – понял, что она тоже знает. И он пошёл.

***

Стук в дверь отдавался эхом в ушах, а после Сынмин видит перед собой его. Румянец на щеках парня от выпитого тем ранее алкоголя вызывает в груди очередное цветение ростков, а слова: – Я ждал тебя, – и вовсе заставляют опешить. Ритм сердца с каждой секундой всё ускорялся от приближения того самого момента, когда он скажет Чонину всё. Он так и не придумал, как именно всё должно произойти, хотел произнести заветные слова тогда, когда действительно будет подходяще, но что именно стоило сказать самым первым, и когда именно момент этот наступит – он всё ещё не знал и лишь надеялся на волю обстоятельств. – Ты так и не ответил мне, – произносит Ян, стоит Сынмину переступить порог в его комнату и встать напротив него, а когда видит в глазах чужих замешательство, невольно усмехается и после дополняет: – Что ты обычно делал на новый год? – Чонину просто нужен был повод остаться со старшим наедине. – Заказывал еду, выбирал какой-нибудь сериал и смотрел его всю ночь, – он плечами пожимает, честно отвечая, а Чонин смеётся, мелкую дрожь по телу пуская. А ведь в их первую встречу Ким в глубине души желал узнать, как смех этот звучит. – Ну значит этим мы сейчас и займёмся, – подвинув стул к шкафу, он встал на него, скинув с ног тапочки, чтобы после достать с верхней полки ноутбук. – Что? У меня два младших брата, – оправдывается он этим, а после спрыгивает вниз, и Сынмин машинально делает шаг вперёд, чтобы парня придержать, хоть в этом и не было необходимости. Ян бросает на старшего короткий взгляд и присаживается на край кровати, включающийся ноутбук укладывая между ним и следом севшим Сынмином. – Ты выберешь, что посмотреть, но только чуть позже. А сейчас закрой глаза, – просьба это вводит в замешательство, заставляя вопросительно покоситься на Чонина, что уже стоял напротив в ожидании, когда же он сделает то, о чем его попросили. И Ким закрыл, погрузившись в темноту. Он мог опираться на другие органы чувств, потому внимательно вслушивался в отдалённое шуршание, чтобы понять, что младший замышляет, но в голове у него появились все варианты, кроме чего-то мягкого и теплого, что Чонин надел ему на голову, преждевременно сняв с него очки. По комнате раздался громкий смех, и только тогда Сынмин наконец раскрыл глаза, в недоумении пытаясь руками ощупать эту вещь, которую на него напялили, и понять, что за очередные шутки у Яна. – Вот же ж, выглядит даже нелепее, чем я думал! – а после он снова залился смехом. Выудив из кармана телефон, Ян направил камеру на старшего, чтобы после снимок показать. – Хён, с таким серьёзным лицом в этой балаклаве ты выглядишь до ужаса смешно. Сынмин взял в руки протянутый мобильник, а когда взглянул на фотографию, то вдруг почувствовал, как горят его щёки. – Я вязал её в качестве новогоднего подарка, но я почти уверен, что ты не будешь её носить, так что… – Чонин потянулся расстегнуть пуговицу и снять балаклаву с Кима, но второй вдруг взял его за запястье с вопросом: – Ты сам? – и Яну оставалось только утвердительно кивнуть. Ну конечно, такой яркий цвет выбрать мог только Чонин, белые дуги, напоминавшие сощуренные в улыбке глаза, тоже только он мог добавить, чтобы эта шапка казалась ещё более милой и смешной. И естественно делал он это всё именно для Сынмина. Потому то Ким теперь не хотел её отдавать. – С чего ты взял, что я не приму? – ещё один вопрос следует за первым, и Чонин не знает, что на него ответить, ведь он был уверен, что старший откажется, а сейчас же он спрашивает его об этом, держа за запястье, тем самым не позволяя снять балаклаву с себя. Сынмин сегодня был каким-то странным. А Ким и сам понимал, что со стороны это выглядит ему несвойственно. – Так ты хочешь оставить её себе? – вопрос за вопросом без единого ответа, и даже сейчас Сынмин ничего не сказал, просто молча смотрел на младшего, отчего тот отбросил свою затею с протяжным «Как скажешь». И после этого Ян почему-то занервничал. Вот только Ким кажется был занят совсем иным. Отпустив чужое запястье, он потянулся к пуговице на шее, чтобы после, расстегнув, снять с себя этот смешной подарок и, расправив его на коленях, внимательным взглядом пробежаться по каждой детали и пальцами потрогать пряжу. – Есть вообще хоть что-то, что ты не умеешь? – честно, не скрывая восхищения, спрашивает Сынмин, взгляд поднимая на младшего, обратно присевшего на середину кровати. – Я и не умею, просто пробую, – а когда дело касалось старшего, он всегда старался изо всех сил, чтобы парню понравилось. У него не было таланта ко всему, за что бы он не взялся, получалось лишь тогда, когда он действительно этого хотел и тратил уйму времени, чтобы довести до идеала. Вот и эта финальная версия балаклавы была далеко не первой его попыткой. – Тогда могу я тоже кое-что попробовать? – кроткое мычание последовало за вопросом, и Сынмин невольно улыбнулся уголками губ, взгляд на секунду в сторону уводя от смущения. – В таком случае попрошу тебя тоже закрыть глаза, – Чонин хмыкнул довольно, сделав то, о чем его попросили, но улыбка спала с губ парня, сменившись на немое удивление с приоткрытым ртом, когда Ким взял его за руку, вложив туда что-то, после заставив сжать этот предмет в своей руке. Поверх его пальцев ощущалась горячая ладонь Сынмина, но открыть глаза вновь он ещё не решался. Ждал. А чего именно – Ян и сам не знал. – Наверное, это нельзя назвать подарком, так, пустяковая вещичка, но я хотел бы, чтобы она была у тебя, даже если ответом будет отказ, – потому что Сынмин подумал, что если младший отвергнет его чувства, он всё же не сможет жить с напоминанием об этом дне, так что лучше уж этот подарок навсегда останется при Чонине, а что тот решит с ним делать, уже не будет его касаться. А сам Ян не понял про какой именно отказ шла речь, ведь его ответом всегда было бы безоговорочное «Да», но когда он уже было хотел прямо у Сынмина об этом спросить, вдруг почувствовал чужое дыхание непозволительно близко к своим губам. Теперь он и вовсе боялся открыть глаза, зажмурив их сильнее. И не потому что испугался того, что могло сейчас произойти, а того, что он мог Кима этим своим действием спугнуть. А Чонин этого вовсе не желал. Сынмин замер на расстоянии каких-то сантиметров от чужого лица, не в силах пошевелиться ни вперёд, ни назад. Просто завис в пространстве, вслушиваясь в громкое биение своего сердца и рассматривая черты лица младшего. Он бы хотел прямо сейчас коснуться заветных губ своими, погрузиться в чувства с головой, вот только… Ким не посмел бы поступать так, не получив согласия. Потому то с губ срывается: – 私はあなたが好きですよ, – и только потом до Сынмина доходит, что Чонин ни слова не понял. – Знаешь, что это значит? – а младший знал. И именно из-за этого сердце его замирает, ведь слух уловил знакомые слова, которые он сам ночами заучивал, чтобы после самому вот так признаться. По коже бегут мурашки, когда он всё же глаза открывает, замечая Сынмина ближе, чем тот был до этого, но дальше, чем тот находился секунду назад, пока он не видел. Взгляд его мимолётно падает на свою руку, ослабив которую, увидел лежащую на ладони карту, что была и у него самого. Только разница была в том, что Ким отдал ему дубликат ключа от своего общежития. Он вновь голову поднимает, встречаясь глазами с чужими бездонными и полными чувства, которое отлично было знакомо самому Яну, ведь сам наверняка точно так же сейчас на старшего смотрел. В глазах Сынмина был заметен блеск, которого раньше не было, а может парень его просто отлично скрывал. Но ведь не это главным было, а то, что причиной этого блеска был никто иной, как он сам. – Ты мне тоже, – слышит Чонин свой голос, но не узнает его из-за несвойственной дрожи в интонации. Уши закладывает, и он ощущает себя словно в толще воды, где слышно было лишь как быстро билось его молодое и влюбленное сердце и «Ты мне нравишься» на японском полюбившимся голосом в резко затихшей ото всех мыслей голове. – Я заучивал эту фразу, чтобы сегодня тебя удивить своими познаниями, а ты так нагло лишил меня этой возможности, – говорит он шутливо и наигранно обиженно, пока Сынмин продолжал на него неотрывно смотреть. И младший словно тонул. Но он вовсе не был против погрузиться на самое дно чужой души, утонуть в темноте глаз и захлебнуться в собственных чувствах. А Сынмин уже был на том самом дне. Был и сейчас просто позволил Чонину упасть в его объятия. А себе он разрешил первым сорвать с губ Яна поцелуй. Поддавшись вперёд и случайно ткнувшись носами, Ким почувствовал, как чужие губы расплылись в мимолётной улыбке, прежде чем парень ответил ему той же искренностью, коей пропитан был он сам. И Сынмин мог бы продлить этот момент ещё надолго, если бы сам Чонин от него смущённо не отстранился. Его щёки пылали, а пальцы дрожали но не от страха, а от распиравшего грудную клетку счастья. И старший хотел ещё. – Мне всегда было интересно каким было самое первое слово, – вдруг произносит Чонин, под рукой ключ-карту ощущая, а на губах – жар от недавнего поцелуя. – Тогда, на дне рождения Минхо. Каким оно было? – これは狂気だ, – отвечает, наклоняясь к Чонину вновь ближе так, что резкое желание поцеловать уже как подобает распирало грудь, и сдерживать его становилось с каждой минутой всё сложнее. А Чонин, кажется, понимал это, но почему-то продолжал издеваться и время тянуть. Сынмин прерывисто выдыхает, стараясь ниже не смотреть, а лишь в глаза. – Тогда я сказал тебе, что всё происходящее – безумие, – губы младшего трогает улыбка. – Ты появился в моей жизни слишком неожиданно, и так же неожиданно навсегда остался где-то в сердце с самой первой встречи, даже когда я ещё не знал кто ты такой, даже тогда, когда ты ушёл, вновь оставив меня одного. Это ли не безумие? – Это всего лишь моё очарование, – короткий поцелуй отпечатался на губах, оставив после себя очередную волну жара в сердце. – Хочешь узнать, что я сказал самому себе потом, когда остался один? – бормочет Ким уже словно в бреду, рукой проводя по чужому колену, а после выше по бедру и в конце останавливаясь на талии. За кивком, полным заинтересованности, следует: – エラー, – даже не зная значения, Чонину просто нравилось слушать, как звучит этот язык из уст Кима. Теперь, когда его спросят какой его любимый, он определенно выберет этот, потому что он один раз познакомился с парнем, изучающим японский, а после влюбился в него до беспамятства, пока разгадывал чужую душу, вместе с тем узнавая и самого себя тоже. – Ошибка, – слышит младший и не может сдержать очередную улыбку, играющую на уголках его губ. – Я – ошибка? – задает вопрос, голову вбок наклоняя, но взгляда с чужого лица не сводя. – Это – ошибка, – поправляет Сынмин, имея в виду то, что между ними происходило сейчас. Чонин не считал это ошибкой. Ни тогда, когда только понял, что увяз по пояс в чувствах, ни сейчас, когда от него совсем ничего на поверхности не осталось. Он позволил разрастающейся симпатии овладеть им целиком и полностью. И он ни на миг не пожалел. – Но я, кажется, слишком слеп, чтобы понять всю её серьезность. Слишком глуп, чтобы её не совершить, – дрожь проходит по всему телу младшего, когда чужие пальцы ощутимо крепче хватаются за него, словно намекая, что отступать некуда. – Как думаешь, станет ли эта ошибка для нас уроком? – шепчет Чонин, придвигаясь ещё ближе, чтобы их губы едва касались, пуская новую волну мурашек по позвоночнику. Сынмин чувствовал прерывистое дыхание на своём подбородке, и мог спокойно отбить такой же сбитый, как и у него самого, ритм сердца Яна, бившегося об грудную клетку, когда младший проводил рукой по его торсу вверх, желая опору в плечах найти. – Можно я хотя бы сейчас думать не буду? – бормочет Чонину прямо в губы, усмехаясь. И вот снова безумие охватывает его. Но на этот раз он не будет сопротивляться, поддастся, разрешит хотя бы раз своему кричащему сердцу, полному сдерживаемых чувств, руководить им, руководить этой ночью и все дни после, если дело будет касаться Яна. Он имеет право на любовь – так ему сказала сестра, и он ей верит. Он верит себе. Верит Чонину. Верит, что может быть счастлив. С ним. С тем, кого видел напротив себя прямо сейчас. Кто смотрел на него так же влюбленно, как, наверное, и он в то мгновение сам. В первую встречу он назвал неведомое ему притяжение к Яну безумием, переросшим в ошибку, которую следовало поскорее устранить, чтобы не было проблем. Когда же Сынмин во второй раз столкнулся с младшим взглядом прямо на пороге своего общежития, когда из протянутых рук взял портрет, до сих пор висевший на углу его пробковой доски, он бросил Чонину собственные мысли о том, что очередное появление парня в его жизни – бессмыслица. Он не думал, что Ян так захочет увидеть его вновь. Он не думал, что сам будет рад встрече. Для него в этом не было смысла. Когда Чонин придумал эту глупую игру, ставшую лишь предлогом, чтобы заставить его говорить, когда на их прогулке младший спросил то, на что ответа он дать не мог, на самом деле он дал. Слово его означало одиночество, и пусть подробностей никаких Чонин не получил, всё же это был первый раз, когда он поделился с парнем чем-то подобным, пусть и намёками. Четвёртым словом стал он сам, разве что под образом цветка во льду. В тот день он мысленно добровольно отдал Чонину себя в руки, отдал кубик льда, надеясь, что тепло чужих рук способно будет растопить его, чтобы на ладонях остался лишь цветок, хрупкие лепестки которого нуждались в бережном хранении, чтобы не сломаться или завять. Ян хотел, чтобы он доверился, и он попытался. Их игра начала терять свой смысл довольно скоро, а может дело было в том, что Чонин всё реже пытался капнуть глубже и спросить то, чего лучше не стоило, оттого порой случалось так, что расставались они не тогда, когда из уст Кима звучало слово, а на обычном «До встречи». И каждый раз Сынмин этой встречи ждал, словно каждая была особенной. И всё же, если с его языка и слетали слова, то звучали они не иначе как 暖かい – «тепло», смысл которого был в том, что рядом с младшим он больше не чувствовал холода; 爽やか – значивший «освежающий», но в отношении человека. Потому что Чонин для Сынмина ощущался как глоток свежего воздуха, а один раз он назвал парня глупым, ведь порой он действительно походил на малое дитя. Последний раз, когда он использовал японский в их диалогах, был пару дней назад, перед комнатой общежития Чонина, когда он не смог ответить честно, что влюблен он был в того, кого всю дорогу назад нес на руках, лишь бы не напрягать лишний раз чужое колено. Хотя Чонин и сам об этом догадался, когда, сев за свой рабочий стол, записал перевод ещё одного слова, который снова выведал у Минхо, а после пробежался глазами по всем, что были до этого, связав их в цепочку. В каждом слове старшего можно было найти смысл. Он не говорил слова просто так, за него всегда говорило его сердце, что не умело врать. – Чонин, – зовёт Ким, чувствуя под головой чужие колени, а в своих волосах – пальцы, перебиравшие пряди. – Тебе всё ещё интересно узнать настоящую причину, почему они от меня отказались? – Яну не нужно было объяснять кем именно были эти они, чтобы на мгновение замереть, перестав массировать старшему голову, а после неуверенно промычать в согласии. – Из-за того что мне мог понравится кто-то вроде тебя, – подняв одну руку с груди, он нащупал чужую ладонь где-то выше, возле своей головы, чтобы после переплести их пальцы и, поднеся замочек ближе к лицу, мягко потереться щекой о костяшки пальцев Яна. – И смысл не в том, что мне мог понравиться кто-то такой же болтливый, легкомысленный и глупый. А в том, что мне мог понравиться парень, – Чонин фыркнул. – Я понял тебя и без объяснений, зачем нужно было перечислять всё это? Я ведь совсем не такой, это тебе так кажется. – Я перечислял, потому что мне в тебе это и нравится, – парирует Ким, улыбаясь в прикрытыми веками. – Умеешь же ты выруливать ситуацию в свою пользу. За окном по-прежнему взрывали салюты, доносились радостные возгласы – люди продолжали праздновать новый год. За дверью был слышен шум посуды, что означало, что родители убирают всё стола, и не устройся Сынмин у младшего на коленях так удобно, он бы наверное пошел тем помочь, но увы встать не получалось. На фоне играл фильм, но оба его почти не смотрели, лишь играли в гляделки друг с другом и временами перебрасываясь парой фраз, чтобы после сделать вид, что им действительно интересно, что происходит на экране ноутбука. – Как на японском будет любовь? – Чонин интересуется, и глаза Сынмина загораются, когда он произносит: – ジョンイン, – и это звучит так уверенно, что на секунду Ян слепо парню верит, уже собираясь повторить, чтобы запомнить, но потом вдруг зависает, подозрительный взгляд бросая на старшего, что как ни в чем не бывало лежал на его коленях с закрытыми глазами. И лишь дрожащие в улыбке губы выдавали чужую ложь. – Почему же слово это звучит как моё имя? – Потому что ты и есть любовь, Чонин.