1492, лагерь близ Изумрудной Рощи

      Сон захватили луга решеменских предгорий, поросшие разнотравьем, прохладные и влажные, едва пропустившие через себя дождь. Плотная стена хвойного леса, замыкавшая их, кому-то показалась бы угрюмой и неприветливой, но для Цирсе то было самое безопасное место на свете. Дикие звери не обижают ведьм.       Босые ноги, перетянутые корсетами из берестяных лент, влекли вперед шаг за шагом. Она подставляла лицо под порывистый ветер, вдыхая его полной грудью, замирая от удовольствия. Пахло морозом, хотя до первого снега было еще далеко. Так пахнет только здесь, в родном краю. По мере того, как сон уводил Цирсе глубже в воспоминания, пробуждая все новые детали, ощущения и запахи, она начинала думать, что все это происходит наяву — и гуляла с полной уверенностью, что вернется в домой, как только ей наскучит. Вернется, подразнит задиристого петуха во дворе, выпросит у падальщицы миску каши и заберется на печь. Если, конечно, сперва мыться не погонят…       Вдалеке заухала сова. Цирсе остановилась и покрутилась на месте, прикидывая знакомые направления. Так, вон там, за старым дубом — лисья нора. Если пройти глубже, около шести сотен шагов, можно наткнуться на заброшенную сторожку охотника. В другой стороне, ближе к цепочке гор, затерян большой водопад. Сомнений не осталось: это ее, Кирки Дьерниной, лес. Тот самый.       Осознание накрыло незаметно. Вот она уже и Кирка, а не Цирсе, и лет ей шесть, а не двадцать три. Волосы у нее совсем мягкие, светлые, почти добела выгоревшие, не иссеченные безжалостными барскими прическами. Ножки все такие же худенькие, но стоптанные и мозолистые; когда по неосторожности встречают на сучок или камешек, им совсем не больно. Кирка — принцесса этого леса, его маленький и смышленый зверек, и титул этот куда достойнее, чем у маркиз и герцогинь.       Проснулась она от ощущения присутствия. Воздух стал плотнее, тягучее, будто с нею дышали одним воздухом. Тишина не покидала шатер, отблески одинокого факела все так же танцевали на ткани, но теперь в полутьме кто-то маячил. Цирсе различила бледные волосы, широкие плечи, знакомую полурасслабленную осанку.       — Ты что тут забыл? — голос был хриплым, но в нем уже проступала раздраженная ясность. — Приступ сомнамбулизма?       — А ты не из крикливых, — скупо прокомментировал Астарион, не двигаясь с места. Голос у него был низкий, почти ласковый, но что-то в нем приводило в движение волосы на затылке. — Это обнадеживает.       Цирсе села, отбросив покрывало. Рубашка сбилась на одну сторону, оголив ключицы и правое плечо, она поспешно ее поправила. На лице Астариона, впрочем, не отразилось и намека на интерес к этому невзначайному неглиже. Молчание затягивалось, как кожаный ремень, никто не спешил его нарушить.       — У этого визита есть какая-то причина, или ты решил пощекотать мне нервы ради забавы?       — Я голоден, — сказал он.       Никаких тебе прелюдий, никаких драматических пауз. Лишь констатация — как если бы он сообщил, что пошел дождь. Цирсе внутренне напряглась, но виду не подала.       — Пропустил ужин?       Он чуть усмехнулся.       — Несколько сотен… лет назад.       Астарион шагнул вперед, и лишь тогда Цирсе заметила, что лицо его как будто изменилось. Контуры его стали резче, тени под скулами — глубже. Глаза потемнели до гранатовой черноты, и к тому же… не отражали свет факела, как человеческие. Они его поглощали.       — Так ты вампир, — заключила Цирсе.       — Именно так, золотце. Вампир. В духе дешевого романа: бессмертие, трагичное прошлое, необузданная жажда. Я бы рассказал больше, но увы, пересохло в горле.       — Кажется, ты забыл рассказать мне при знакомстве.       — Это было частью плана, милая Тавриэль. Не поверишь, но люди нервничают, когда рядом с ними ночует монстр.       — Что же изменилось теперь?       — Теперь, если ты не против, я бы хотел... — он недвусмысленно щелкнул двумя пальцами по своей шее, — слегка перекусить.       Цирсе полминуты сидела неподвижно, пытаясь сообразить, в самом ли деле он пришел к ней, чтобы сообщить об этом, или попросту играется. Сам факт признания не удивил от слова совсем — подозрения навещали ее с тех самых пор, как группа наткнулась на обескровленный труп кабана к западу от рощи. Разумеется, Астарион не мог хранить этот секрет вечно, но сообщать с таким откровенным бесстыдством…       — Ты всерьез полагаешь, что я угощу тебя своей кровью?       Он пожал плечами — смиренным, почти извиняющимся жестом, который совсем не вязался с его алчущим выражением лица. Возможно, Астарион и пытался его утаить, но выходило паршиво. Цирсе вдруг пришло в голову, что он вполне может испить ее силой, если не получит согласие.       — Я не люблю драться на голодный желудок, — голос его был вкрадчив и тягуч. — Становлюсь раздражительным, знаешь ли. И чертовски слабым. Если бы ты поделилась кровью, не всей, парой капелек… Я мог бы мыслить яснее. Биться в полную силу.       Цирсе неотрывно следила за его движениями. Астарион держался непринужденно, старался излучать уверенность, но по трепещущим уголкам губ можно было догадаться, что сдерживаться ему нелегко. Легенда, придуманная для отвода ищеек и других преследователей, в глазах вампирского отродья делала ее легкой добычей: молоденькая аристократка за тысячу миль от дома, без покровителей, без оружия... Он точно не отказал бы себе в удовольствии ею полакомиться. Он играл с ней, как кошка с мышью — по крайней мере, ему так казалось.       Если дело дойдет до драки, образ Тавриэль из Велена затрещит по швам. Спутникам не составит труда сопоставить факты. За Цирсе Арктур платят золотом в два человеческих веса, и вряд ли в лагере не найдется существа, готового этим соблазниться. Но можно отделаться малой кровью сейчас — в прямом смысле.       — Хорошо, — пробормотала она, сдаваясь. — Но только быстро.       — Премного благодарен, — Астарион слегка облизнулся.       Цирсе повернулась спиной и села, поджав под себя ноги. Аккуратным движением перебросила волосы вперед, обнажая шею.       Эльф неслышно приблизился, опустился на колени и деликатно коснулся ее пальцами, намечая, по-видимому, куда укусит; пальцы холодили кожу, подобно гранитному камню. Он как будто не спешил.       — Твой первый раз?       — Что?       — Это первый раз, когда ты пьешь человеческую кровь?       — Нет, я… — Астарион на мгновение замялся. — Мне нужно сосредоточиться. Мы же не хотим, чтобы я нанес этому тельцу непоправимый ущерб, м-м?       — Ты медлишь.       — Неправда.       — Медлишь-медлишь.       — Как мне тебя укусить, если ты без конца болтаешь?       — Бери и кусай.       Он фыркнул, раздраженно потянул ее на себя, устраивая между своих разведенных коленей. Цирсе не сопротивлялась — сидела прямо, словно выточенная из камня статуэтка. Чувствовала, как он фокусируется на жилке, трепещущей вдоль ее шеи, слышала, как он сглатывает, прогоняя скопившуюся во рту слюну. Рука невольно дернулась, проверяя спрятанное в сапоге лезвие — если что-то пойдет не так, разговор с ним будет короткий.       Клыки вонзились в кожу с глухим звуком, Цирсе вздрогнула, но с места не сдвинулась. Наружу побежала кровь, почти кипящая на контрасте с холодным ртом, присосавшимся к ее шее; Астарион судорожно выдохнул, выпуская зубы, и приник к ней напряженными губами. Они сидели уже совсем плотно, спина к груди. Каждая мышца на руках, что придерживали ее, опасно содрогалась. Цирсе поспешила напомнить о себе, с силой сжав одно из его предплечий; ноющая боль в месте укуса чередовалась с щекоткой, дискомфорта она почти не доставляла, но пугала мысль, что отродье может излишне увлечься и хлебнуть лишнего.       Глоток за глотком Астарион высасывал кровь, перекатывая по небу и смакуя. Когда ему казалась, что ранка начинает сворачиваться, он вновь раздразнивал ее языком. Цирсе под его руками все больше напрягалась, и он неосознанно стискивал ее — словно что-то внутри него боялось, что добыча убежит.       — Все, — сдавленно сказала она. — Довольно!       Голова закружилась, по подушечкам пальцев расползлось неприятное покалывание — первый вестник кровопотери. Астарион распознал команду не сразу, пришлось повторить, а затем и с силой потянуть его за волосы. Вампир отпрянул неохотно, с тем же раздражением, с каким иной выныривает из горячей ванны в остуженной комнате. Взгляд его задержался на ее шее, там, где кровь не успела подсохнуть, где пульсация еще ощущалась под кожей. Втянул воздух — шумно, жадно. Ноздри дрогнули.       — Ты могла бы… — он затруднялся подобрать верное определение тому, что собирался предложить, но она поняла сразу.       Разумеется, предприняв такую успешную вылазку, он непременно захочет вернуться за добавкой.       — Могла бы, — сухо отозвалась Цирсе. — Если это сделает тебя более полезным... и менее раздражающим.       Астарион вновь усмехнулся. Оскалился даже, скорее — как зверь, которого научили улыбаться.       — Ты не представляешь, каким лапочкой я могу быть, когда сыт.       Он вытер рот тыльной стороной ладони, затем скользнул в полусползшее кресло у стены, закинув ногу на колено. Жест был театральным, лениво-изящным… весьма типичным для него. Цирсе вопросительно изогнула бровь, как бы интересуясь, в самом ли деле он решил здесь расположиться, но Астарион сделал вид, что ничего не заметил.       — Стало быть, до встречи с нашими мозгообразными друзьями ты жила под крылом у богатого папочки?       — Большую часть времени, а ты разве нет? — Цирсе сложила руки на груди. — На высшего вампира ты не похож, значит, у тебя есть хозяин. Только не нужно снова лгать.       Лицо Астариона преисполнилось мрачного отвращения — будто предположение пробудило в его мыслях нечто такое, о чем он старался не вспоминать.       — Я и не лгал тебе. Я был судьей во Вратах, хотя с тех времен уже прошло лет двести. Один из моих приговоров не понравился местной гурской банде, и на меня напали неподалеку от здания суда. Я был при смерти, когда меня спас высший вампир и превратил… в это.       — Он должен быть влиятельным человеком в городе, — Цирсе перебирала в своей памяти то немногочисленное, что знала об устройстве Врат. — Более того, из знатного семейства. Такое легче спрятать у всех на виду. Кардвеллы? Нет? Гутмеры? Обероны?       — Какая умница, — он зацокал языком. — Жаль, у меня нет конфетки, чтобы тебя поощрить. Могу куснуть еще разок. Тебе понравилось, я знаю.       Цирсе закатила глаза, но предпочла пропустить сальность мимо ушей.       — Просто скажи, кто.       — Касадор Зарр, — после недолгих колебаний он все же соизволил ответить. — Он патриарх своего ковена и чудовище, одержимое властью. Не политической или военной, нет. Я говорю о власти над живыми существами, — он вскинул руки, изображая, будто дергает за ниточки. — Обратившись, я стал его отродьем, а он — моим мучителем.       — Мне очень жаль, — только и сказала Цирсе. — Это звучит… нелицеприятно.       — На деле хуже, чем звучит. Он практиковал разные унизительные ритуалы…       Слушая рассказ о бытности в вампирском логове, Цирсе вдруг почувствовала себя неуютно. Сам по себе акт откровенности не особенно льстил: Астарион решил прибегнуть к нему, скорее, для закрепления успеха, нежели из желания завести дружбу. Ему нужны были гарантии, чтобы получить кровь снова, а также заручиться поддержкой, когда сведения о вампиризме дойдут до ушей остальных.       — Ты уже думал о том, как убить Касадора?       Губы Астариона сжались в тонкую нить.       — Убить? Касадора? Не неси чепухи! Касадор Зарр не сошедший с ума аристократишко, или что ты там себе напредставляла. Он самый могущественный вампир на свете. Если бы я захотел убить его, то сэкономил бы себе время... и застрелился из собственного арбалета.       Внутренний стратег Цирсе тут же заготовил впечатляющую речь о том, что нет таких врагов, которых невозможно убить, ровно как нет могущества без слабостей, но прикусил язык. При первом знакомстве она и так показалась ему чересчур смелой.       — Я припоминаю Зарр, — сдержанно произнесла она. — Это одно из благородных семейств, истребленное во времена междоусобиц во Внешнем Городе. Там до сих пор можно найти их склепы...       — Рад, милая, что ты не пропустила ни одного урока истории в своей воскресной школе, — красивое лицо Астариона насмешливо скривилось. — Только это не поможет. У Касадора давно новая семья… послушных рабов. Он коротает вечность, заставляя их пытать себя и друг друга.       — Хочешь сказать, политических амбиций у него нет?       — Нет.       Цирсе откинулась назад, переводя задумчивый взгляд на Книгу мертвых богов, в очередной раз забытую на столике в распахнутом виде. Странное беспокойство тянуло к ней вновь и вновь, хотя каждый раз встречала она только прежние имена — глухие, как запертые ставни в незнакомом городе. Среди них — боги здешние, боги Внешние, но ни о ком из них Цирсе не слыхивала даже мельком.       Астарион поднялся на ноги — похоже, ему стало скучно.       — Если с эксгумацией прошлого покончено, я пойду поохочусь, пожалуй… миледи, — последнее слово из его уст прозвучало липкой насмешкой. — Ты бодришь, но для наилучшего эффекта надо закусить чем-нибудь посытнее.       — Проваливай, — бросила она. — Скажу сразу: если захочешь еще моей крови, так уж и быть, только другим не досаждай.       — О, — на лице вампира расцвела хищная ухмылка. — Неужели ревнуешь?       — Забочусь о своем здоровье, — Цирсе отвернулась, чтобы поднять сползшее наземь покрывало. — Не хватало еще чем-нибудь заразиться из-за твоих неразборчивых кормежек...       — Как обидно. Знаешь, я более избирателен, чем ты думаешь.       Она издала неопределенный звук. Почти тут же зашелестел полог, отодвигаемый его рукой; Астарион ненадолго замешкался, прежде чем исчезнуть во мраке ночи.       — Это дар, Тав, — сказал он, и в голосе не была прежнего нахальства. — Твой мне подарок. Я его не забуду.       Цирсе еще долго не двигалась с места, касаясь воспаленной кожи вокруг укуса. Она кое-что знала о власти — к собственному сожалению. Власть, как зверь, не выносит замкнутых границ: ей нужно расползаться, разрастаться за пределы своей клетки, иначе она проживет не так уж и долго. Дух можно насытить страстью, но власть питается влиянием того, кто ее насаждает. Если то, что Астарион поведал о Касадоре — правда, он не станет сидеть сложа руки, когда на Фаэрун падет тень нового бога.       Вскоре Цирсе уснула вновь, но виделись ей другие сны. Без белесой дымки над лесом, без высокой травы, щекочущей лодыжки. Милые окрестности Мглисто канули, сменившись тенями, крадущимися во мраке.