1484, южный Анарох, Четверть Пустоты

      Свет над пустошью понемногу мерк: тучи, принесенные потугами оркских шаманов, заполонили небо, перекрыв доступ последним солнечным лучам. Ветер был порывистый и очень сухой, резал щеки гранитной-песчаной крошкой. Негулор возвращался в лагерь, тяжело переваливаясь, а Цирсе с его спины оглядывала поле боя, изрытое, дымящееся, пестрящее бесчисленным множеством мертвых тел — человеческих, гоблинских и оркских; над этим падальным пиршеством вовсю кружили вороны.       Она увидела, как констал Торик бежит к ней со стороны палаток, взмыленный и уставший, но без выпавшего плеча — надо думать, волшебники-целители успели немного его подлатать.       — Хвала богам, вы живы, — крикнул он. — Вы были великолепны, леди Арктур!       — Солдаты проявили невероятную храбрость, — отозвалась Цирсе, когда они оказались ближе друг к другу. Она выбросила ноги из седла, затем принялась спускаться по подпруге вниз; у земли Торик подал ей руку, помогая спешиться.       — Несомненно, — он понизил голос почти до шепота. — Но скажу прямо, без вас храбрость их ничего бы не стоила...       — Сколько у нас осталось людей?       — Около двух с половиной тысяч.       — Я думала, будет меньше, — созналась она, окидывая взглядом стекающихся к периметру солдат: все они бросались взглядами, полными вожделенного любопытства, будто впервые увидели перед собой настоящего генерала, а не какую-нибудь столичную девчонку. Цирсе была предупреждена, что так будет, но все равно ощущала себя непривычно.       Полог одной из отдаленных палаток распахнулся и наружу, мелко подпрыгивая, вынесся Лето Подветкин. Ноги его были спутаны веревкой навроде того, как пастухи стреножат лошадей на выпасе. Торик смущенно кашлянул.       — Лето пытался пробраться в ряды, госпожа. Я заметил его, когда мы выходили. Я велел своему капитану его связать...       — Правильно велели, — пробормотала Цирсе.       — Вы вернулись, м’леди, — ликующе заголосил Лето. — Вернулись!       Цирсе развернулась на каблуках, начисто игнорируя дергающегося в отдалении полурослика. Торик деловито наклонился к ней и замер, ожидая указаний.       — Нас больше, чем могло бы быть, но все равно мало, — тихо подметила Цирсе. — Начнем строиться немедленно! Все, кто может стоять на ногах, должны присоединиться к работам.       — Что делать с телами, миледи? Гоблины любят растаскивать плоть. Боги не обрадуются такому кощунству.       Цирсе напряженно покусала губы. Несомненно, отсутствие похоронного ритуала могло плохо сказаться на всеобщей морали, но на это у них не было ни лишних рук, ни времени. Последние отблески солнца на небосводе меркли, передавая первенство свету факелов, зажигающихся тут и там. Над горами, отделяющими центральный Анарох от Пустотной Четвертины, поднимался угрожающий дымок. Где-то у подножья с той стороны есть еще один лагерь — и ему понадобится, вероятно, не более четырех дней, чтобы добраться сюда.       — М’леди, — не сдавался Лето. Голос его, напоенный воодушевлением, продирался ближе сквозь топот и звяканье железа. — Солдаты говорят, вы в одиночку выступили против вожака орков! Расскажите мне все!       — Уведи его, — попросила Цирсе. — Нет у меня времени с ним возиться.       И быстрым шагом двинулась с пригорка вниз — туда, где целители раскладывали раненых. Рыцарей, гвардейцев, Драконов, магов... солдат. Из наскоро воздвигнутых шатров доносились рваные крики; десятки несчастных ожидали своей очереди снаружи, расположившись на носилках или прямо на земле. В воздухе витал запах крови, жженной кожи, каких-то лечебных трав, и с каждым шагом становится как будто тяжелее.       Цирсе сама не ведала, зачем направилась сюда. Выказать участие? Или утолить любопытство — посмотреть, что война делает с рядовыми?       Шаг ее где-то замедлялся, где-то убыстрялся вновь. Она старалась не обращать внимание на десятки измученных взглядов, следящих за ней, или на пустые глазницы, инстинктивно обращающиеся на звук ее шага. Чем ближе к шатрам — тем больше тяжелых раненых. Вот молодой рыцарь с алым тряпьем взамест обеих ног, обреченно постанывает, пускает слезы по закопченным щекам. Вот старик-маг, которому огненным снарядом спалило половину лица — так, что обнажился зубной ряд, а правый глаз сварился наживую.       Встречались и те, кто отдал концы, так и не дождавшись помощи. Цирсе застыла на месте, когда увидело тело в драконьем обмундировании, сплюснутое до кровавого полотна. Вместо рук и ног — сплошь раздробленные кости, обтянутые редкими лоскутами кожи и развороченными мышцами. Правое бедро отсутствует; из погнутого разреза шлема виднеются остатки лица, бесформенная масса из зубов, волос, крови и костного мозга.       Цирсе резко сглотнула, подавляя рвотный позыв. Она узнала его: то был воин, которого задавил Негулор.       — Унылое местечко, не так ли? — глухой голос за спиной заставил содрогнуться. — И трактирщик тут странный, все пытался пощупать меня пониже пояса...       На куче холщовых мешков близ последней палатки сидел мужчина, облаченный в бронзовые доспехи, отблескивающие на гранях мерцанием факелов. Он бессильно облокачивался о ящики позади себя, отбивал левой рукой по своей коленке. Правой руки не было — из-под плечевой пластины выглядывала культя, перемотанная бинтом. Пятна крови на нем успели высохнуть.       — Чувство юмора ваше постраннее будет, — отмерла Цирсе.       — Может, есть связь между тем местом, где у нас рождаются хорошие шутки, и конечностями, — он многозначительным потряс безруким плечом. — Это бы многое объяснило... Или же все дело в обстановке.       — Обстановке?       — Это самый ужасный трактир, в котором мне доводилось бывать, — серьезно сказал солдат — и кое-как стянул с головы шлем.       Цирсе, наконец, увидела лицо — типично-кормирское, гладкое и светлокожее, как у аристократов, особенно примечательное за счет густых, закрученных к концу усов. Волосы, в полутьме кажущиеся совсем темными, топорщились во все стороны. Глаза его, не в пример голосу-прибаутке, веселыми не выглядели. Когда незнакомец улыбнулся, глаза запали глубже и собрали вокруг себя морщинки, выдающие его возраст — что-то около тридцати пяти.       — Теодвин Трусильвер, к вашим услугам.       Цирсе неуверенно улыбнулась.       — Цирсе Арктур.       — Я знаю, что вы Цирсе Арктур. Все знают.       — Ваши манеры отсекли вместе с рукой?       — Ну что вы, миледи! Манерами я никогда особо не увлекался, спросите кого угодно. Тут полвзвода обиженных на меня идиотов. Хотя некоторых из них, думаю, нелюди сегодня почикали.       Цирсе сложила руки на груди.       — И как с таким острым языком вы дослужились до констала?       — Я не констал, а капитан. Пусть вас не вводят в заблуждение мои доспехи.       — Они фамильные. Лорд Оскар очень их любит, — не без ехидства заметила Цирсе.       — Так вы знаете моего брата, — Теодвин кривовато усмехнулся. — Не удивлен! Он обожает пиры и рыцарские турниры, ну и столичных шлюх, куда без этого. Честно? Я считаю, что на мне этот доспех сидит куда лучше. Потому я его и стащил.       — Как вам не стыдно, — произнесла она — впрочем, без осуждения.       — Брат отправил меня в эту дыру воевать, — он тяжело поднялся и потянулся, разминая мышцы. — А сам остался управлять семейным поместьем, то есть жрать, срать, трахаться и гулять в шелках. Раз слова мне не дали, то хоть доспех заберу...       — Быстро же вы его сносили. Лорд Трусильвер ужасно расстроится.       — Лорд Трусильвер может идти к черту, — прокряхтел Теодвин, прокручивая левую — уцелевшую — руку. — Лучше скажите мне вот что. Вы уже придумали, что делать со всеми этими мертвецами?       — Еще думаю.       Беседа — легкая, ироничная на аристократский манер — успела расслабить, отвести внимание от первостепенной задачи. Вспомнив о ней, Цирсе вновь помрачнела. Она не любила решать морально-этические вопросы, которые, тем не менее, вставали перед генералитетом довольно часто — неприятнейшее осознание в пору изучения военного дела.       — У меня есть совет для вас, если позволите.       — Совет о том, как быстро похоронить две с половиной тысячи человек?       Теодвин приблизился к ней, и Цирсе заметила, что край его великолепных усов подпален с правой стороны, а на скуле красуется глубокий порез — вероятно, его оставило осколком снаряда.       — Вы не должны никого хоронить. Вы тактик, а не на служитель церкви, и погребальные церемонии не ваша обязанность. Велите использовать тела для насыпи.       — Вы рехнулись, — откровенно заявила Цирсе. — Я не могу себе такого позволить!       Он пожал плечами, словно говоря: ну, как знаете.       — Земля здесь, в пустошах, подвижная и мягкая. Каменная стена под натиском может рухнуть, а уводить ее под землю займет много времени. Тела же лежат ровно, и сложить их все в одном месте не составит труда.       — Вы что же, еще и строитель?       — Нет, но в моем отряде есть один. Его сейчас как раз зашивают.       В Цирсе понемногу просыпалось раздражение. Сложно сходу понять, для чего он предлагает ей столь провокационный ход, но кое-какие догадки имелись. А ведь в начале показался приятным малым...       — Я не пытаюсь нажить вам проблем, — заверил Трусильвер, будто прочитав ее мысли. — Но если мы не укрепимся, то погибнем, и раз уж я здесь, то погибать придется вместе со всеми. Я большой любитель жизни, госпожа Арктур, это тоже можете кого угодно спросить.       — Ну а я тактик, не спасатель, — в тон ответила Цирсе. — Мне предстоит вести этих людей дальше в Анарох. И они никуда не пойдут, если я использую их товарищей как строительный материал.       Смешливость соскользнула с лица Теодвина, словно вуаль, сделав его неожиданно жестким и серьезным. Похоже, он и впрямь надеялся, что она прислушается к его совету. До чего самоуверенный тип.       — Если гоблины надругаются над телами, за вами тоже не пойдут. Вы знаете, что я прав. Уверен, вы придумаете изящное решение, но если нет... — он обошел ее, махнув на прощание рукой. — Рад был познакомиться, леди Арктур. Разыщу себе чего-нибудь выпить.       Разговор свернулся быстро, как пленка на вскипевшем молоке. Цирсе какое-то время косилась вслед Теодвину Трусильверу, этому напыщенному дворянину... напыщенному, но определенно не глупцу. Впрочем, что толку с его правоты?       Полог близстоящего шатра отодвинулся, выпуская наружу двух целителей в мантиях; между ними на самодельных носилках раскачивался мертвый солдат с рассеченным животом, тронутым по краям какой-то черной дрянью. Кишки комком выдавались наружу. Целители молча вынесли его, уложили прямо на землю и ушли обратно.       — М'леди! М'ле-е-е-еди!       — Опять он, — вздыхает Цирсе.       Она слишком устала, чтобы бороться с напором Лето, но и удерживать его больше не могла; полурослик резво подбежал, глядя на нее сияющими глазами. В руках его покоился посеребренный клинок в ножнах, обтянутых телячьей кожей — из основного арсенала. Другой такой Цирсе потеряла в недавней битве, выронила в толпе орков.       — Наконец-то я могу поздравить вас с победой, госпожа, — выдохнул он, смахивая пот со лба. — Сам не видал, но слышал, что вы набили оркам рожи...       — Прекрати, — пробормотала Цирсе, отводя взгляд.       Лето протянул ей меч.       — Я принес одноручник на замену вашему, м'леди. Заметил, что вы без него.       Взгляд его упал на несчастного с распоротым животом, и слова застряли в горле. Лицо сперва вытянулось, затем подозрительно позеленело. Он выдохнул, попытался что-то сказать, но тут же зажал рот ладошкой, будто чувствовал, что наружу что-то полезет.              — Да отвернись же ты, — не выдержала Цирсе.       — Нет, — через силу выдавил Лето. — Каким же я буду рыцарем, если отвернусь?       — Каким и должен быть — никаким.       Она решительно вырвала меч у него из рук, отвернулась и зашагала в другую сторону, надеясь, что оруженосец за ней не увяжется. Он, конечно, увязался — об этом засвидетельствовали хлюпающее топанье за спиной и сбивчивое дыхание. Ему сложно было угнаться за ней на своих половинчатых ножках.       — Я понимаю, что вы не желаете говорить со мной, м'леди...       — Неужели? — съязвила Цирсе. — А мне кажется, ты этого не понимаешь.       — Я мало понимаю, но погибших нужно похоронить, — сказал он уже громче, почти крикнул. — Я хожу тут и там, м'леди, слушаю, о чем все говорят. Это чудо, что мы все живы! Но столько наших друзей сегодня полегло...       Она замедлила ход, затем и вовсе остановилась, но головы по-прежнему не повернула. Лето остановился тоже. Лагерь кончился, и теперь перед ними разливалась бескрайняя чернеющая пустошь, обрамленная линией остроконечных гор; по ней переползали одинокие знамена, сорвавшиеся с вех.       — Не оставляйте все так, — тихо добавил Лето. — Вы им очень нужны.       Цирсе, наконец, обернулась — не целиком, через плечо.       — Я все решу, — пообещала она. — Дай мне немного времени.       Ранним утром, едва первый свет проклюнулся над бледным горизонтом, Цирсе Арктур поднялась на возвышение — не холм даже, а кучу утоптанной земли, откуда хорошо просматривался весь лагерь. Кострища давно истлели. Ветер разметал полы плаща, по-прежнему перепачканного копотью, кровью и пылью. Она с силой хлопнула в ладоши, воздела вверх правую руку — и держала до тех пор, покуда к импровизированной трибуне не начали подтягиваться бойцы и их командиры.       Кто мог стоять, стоял. Другие опирались на товарищей. Лето, которому поручили отстирывать бинты, тут же отодвинул корыто и побежал, протискиваясь между солдатами. Был среди них и констал Торик, явно удивленный тому, что генеральша собирается толкать речь. Видя перед собой все эти лица, такие разные и такие изможденные, Цирсе вдруг ощутила, что ответственность не просто лежит на ней, а продавливает плечи. Она тяжелее всего, что ей когда-либо доводилось носить на себе, и вместе с тем единственное, что никак нельзя скинуть.       — Я не скажу вам то, что вы хотите услышать, — произнесла она громко и отчетливо. — Что у всего этого был какой-то смысл. Я знаю и вы знаете: нас застали врасплох. Мы не можем вернуть наших друзей, но можем сохранить их в памяти Кормира.       Порыв ветра пронесся по пустоши, взметнув редкие травинки. Цирсе позволила себе паузу, прежде чем перейти к самому главному.       — Мы не спрячем павших. Не закопаем их в грязь, чтобы забыть. Не позволим врагу растащить их кости. Мы дадим им то, чего они заслуживают: бессмертие. Они станут стеной между Кормиром и землями нелюдей, лягут в основание крепости, что вырастет здесь. Они станут ее корнями — ибо без корней не стоит ни дерево, ни знамя, ни царство.       Лица слушающих застыли, ряды захлестнули недоверчивые шепотки.       — Пусть говорят, что это кощунство, — не сдавалась Цирсе. — Пусть шепчут, что мы сошли с ума. Но здесь были мы, а не они — и только нам решать, как поступить.       Взгляд скользнул по дальнему ряду слушателей и споткнулся о Теодвина Трусильвера, подпирающего спиной ящики с какими-то припасами. Он следил за ней очень внимательно, а когда увидел, что и она его заметила — одобрительно усмехнулся.       — Я желаю, чтобы каждый, кто ступит на эту землю, знал: под ногами — не глина, не известь. Там те, не дрогнул. Кто удержал черту. Наши люди. Мы не отрекаемся от них — мы опираемся на них. Стены крепости, что вырастет на костях, будут исписаны их именами. Я нарекаю ее Кейлторн, Троном Павших.       Она ненадолго замолкла, посмотрела вперед — за горизонт, где клубились тени гор и магической буреломной пыли. Потом вновь повернулась к людям.       — Война только начинается. Лишь боги ведают, как далеко мы продвинемся на север. Но одно скажу точно: никогда в истории Кормира нелюди не зайдут дальше этого места! Никогда!       Крик разлетелся по лагерю: черкнул искрой по сердцам, пробежал вдоль связок мышц и старых шрамов, забрался под ногти. Впервые за долгое время на пустоши опустилось тепло — не от солнца, но от общей воли. Тогда один из солдат, побитый, перебинтованный с ног до головы, тяжело поднялся на ноги и стукнул кулаком в грудь. Один раз. Другой. Третий. За ним подхватил следующий, потом еще один. Вскоре все воинство отбивало ладонью по доспеху, по кольчуге, по обмотке — единый ритм, словно сердце поднимающегося зверя.              БУХ.       БУХ.       БУХ.       То был глухой хор клятвы — лязг стали, бьющей по сердцу, и такая же стальная решимость. Цирсе немного постояла на месте, кивнула — коротко, почти незаметно, словно отвечая кому-то внутри себя. Позади, на выстуженной до звонкости земле, начинался неспешный, почти церемониальный ход: четверо, клонясь с трепетной сосредоточенностью, поднимали тело. Порыв ветра шевельнул край покрывала, обнажив окровавленную руку, и это движение, легкое, случайное, стало таким же пророческим, как недавние слова.       С него начнется крепость Кейлторн.