Долгожданная встреча и горькое кофе

      Болид Оскара вторым пересекает финишную черту. Для команды McLaren — это очень даже хороший результат, если считать то, что Ландо выиграл спринт, а у Оскара пока что больше всего очков в личном зачете.       Даже не сомневаюсь, что Гран-при Майами заберет именно мой брат, ведь он хладнокровно ведет машину, умело держа свои хаотичные мысли под контролем. Чего совсем не скажешь про Ландо, которого в прямом смысле съедают его внутренние переживания. Я знаю о чем говорю, поэтому если 4 номер не возьмет себя в руки, боюсь, что даже с поулами и всевозможными наградами он не заберет чемпионский титул.       Пока гонщики, вошедшие в первую тройку спринт-гонки дают интервью, Лили берет меня за руку и мы спускаемся вниз, ближе к боксам команд. Погода явно ухудшилась и, если, до дождя солнцезащитные очки на переносице сидели на случай возникшего бы солнца, то сейчас, хлюпая каблуками по мелким лужицам, убираю их в сумочку. Мы заходим внутрь гаража Оскара и чтоб не мешаться под ногами у бегающих туда-сюда механиков, отступаем чуть в сторону. Лили что-то печатает в своем телефоне, а я наслаждаюсь радостными возгласами болельщиков. Они что-то кричат своим любимым гонщикам, машут руками в камеру и с гордостью указывают пальцем на значок команды на своих футболках. Фан-база Формулы 1 — это не просто группа людей, это — семья, демонстрирующая самую настоящую страсть к гонкам. Я вспоминаю какого это — находится тут. Пускай и не в тесном болиде, несущимся по трассе, я ощущаю этот адреналин, струящийся по венам. Что-то болезненно сжимается и я зажмуриваюсь, в надежде, что чертово дежавю пропадет.       И оно пропадает, но только другим способом — меня отвлекает знакомый мужской голос:       — Эден, ты что ли?       Я открываю глаза и вижу перед собой гоночного инженера своего брата. Мы с мистером Сталлардом хоть и виделись пару раз, и то украдкой, имели пару тем для разговора. Да и в целом я запомнила его только как интересного и мудрого человека, с которым моему брату повезло работать.       — Я тоже рада видеть вас, Том, — искренне улыбаюсь ему и получаю ответную улыбку.       Инженер также здоровается с Лили, что-то бурчит в микрофон своих оранжевых наушников, слушает, а после и вовсе снимает их, переключая все свое внимание на нас.       — Лили, где ты её откопала? Я не видел Эден, мне кажется, со времен динозавров!       — Очень смешно, — фыркаю, хотя сама улыбаюсь. — Мне, между прочим, всего двадцать пять.       Том собирается что-то ответить, но его взгляд уходит за мою спину, а лицо расплывается в широкой улыбке. Я оборачиваюсь и мое сердце будто спотыкается на пару ударов.       Оскар идет в нашу сторону, держа шлем в руке. Огненно-оранжевый комбинезон расстегнут до пояса, из-под него выглядывает черная термоводолазка. Он выглядит так же, как и в десятках трансляций, что я смотрела за прошедший год, но теперь — он настоящий. Мой младший брат. Не через экран, а здесь, рядом.       — О, — только и выдыхаю я.       Оскар замедляет шаг, вглядываясь. Узнает, а через секунду бросается ко мне. Он прижимает меня к себе и я не понимаю, плачу я или смеюсь. Его объятия ощущаются как дом, как что-то, что я потеряла, но обрела вновь. Мы обнимаемся долго, просто стоим посреди бокса, пока люди вокруг нас спешат, фотографы щелкают камерами, а фанаты продолжают кричать.       — Ты в порядке? — шепчет он куда-то мне в волосы. — Скажи, что ты в порядке, Дени.       Я крепче прижимаюсь к нему.       — Уже да. Теперь точно да.       Он отстраняется первым, смотрит внимательно, пробегаясь глазами по моему лицу. Будто хочет убедится, что я — это действительно я, а не очередной призрак из прошлого, который может в любой момент исчезнуть.       — Ты выглядишь по-другому, — хмыкает.       Я закатываю глаза, но уголки губ против воли тянутся вверх. А сам-то? Вон, каким широким стал.       — Стильная, как всегда. А это что? –Оскар тянется за мое ухо, поправляя светлую прядку. Я чуть поворачиваю голову, и он замечает веточку сакуры. — Еще одно тату, сис? Красиво.       А то. Когда я пришла в тату-салон сказав, что не знаю что набить, миловидная мастер Джейни предложила довериться. Но, наверное, по моему лицу стало понятно, что её идея мне нихрена не понравилась и вообще я готова была уже свалить, поэтому девушка поспешила заверить, что все получится идеально. Впрочем, Джейни не разочаровала и теперь за моим левым ухом красуется изящная веточка сакуры, выполненная черными и розовыми чернилами.       Оскар берет меня за руку и утаскивает в одном только ему известном направлении. Я лишь успеваю обернутся на улыбающуюся Лили, прежде чем мы исчезаем за поворотом.

***

      — Кофе? — лишь спрашивает брат, окидывая меня взглядом. Я киваю. Мы идем вдоль паддока, и все здесь выглядит как иллюзия стабильности. Шатры команд, вылизанные до блеска так называемые hospitality-комплексы, глянцевые гости, у которых наверняка сводит скулы от широких улыбок. Вообщем, здесь, в Майами, все особенно театрально — солнце ярче, логотипы брендов крупнее, да и рубашки расстегнуты не на две пуговицы, а на три.       Мы сворачиваем в сторону кафе, пускай временного, но шикарного — шатер с кондиционером, лаундж-зоной и кофе, который стоит как приличный бокал вина, но хотя бы бодрит. И на том спасибо.       Внутри прохладно, пахнет зерновым кофе, какими-то специями и духами. На диване в углу расположился кто-то из Mercedes с планшетом и чашкой чего-то горячего. За столиком у окна — смеющиеся женщины в платьях и сумочками за пару сотен евро, им только что принесли бокалы шампанского.       Оскар садится первым, и я замечаю, как несколько человек кидают взгляды в нашу сторону. Он теперь звезда и, наверняка, кто-то прямо сейчас достает камеру, желая раздуть очередные обсуждения в сети. Знаю, что большинство видит во мне не бывшую гонщицу, а просто спутницу кого-то более важного. Формула 1 давно превратилась, в первую очередь, в бизнес.       Я смотрю на брата. В нем все еще есть этот спокойный, немного замедленный темп, как у человека, который знает, куда идет. В нем нет злости и, что самое главное, нет нужды что-то доказывать миру. И я, вдруг, ощущаю легкую зависть. Не к его успеху, а к его покою.       — Как машина? — спрашиваю, глядя как он мешает сахар.       Оскар пожимает плечами.       — Нормально. На длинной дистанции лучше. Тормоза чуть перегреваются, но это Майами, все перегревается. — Люди тоже.       Он усмехается моим словам и мы молчим, думая о чем-то своем. Я прямо чувствую, как напряжение повисло между нами, и как терпит Оскар, чтобы не обрушить на меня поток из самых разных вопросов. Он кажется спокойным, но я знаю, что где-то там, глубоко в душе он злится на меня. Что ж, есть за что.       Я нервничаю, сминая салфетку в ладони и на секунду мне хочется обратно в кокпит. Услышать, как механик хлопает по обшивке. Почувствовать, как рев двигателя сливается с биением сердца. Лишь бы не чувствовать эту вину перед братом. Но мне нельзя обратно. Не физически, да и по честному — мне туда уже и не надо.       — Горько.       Я вздрагиваю и поднимаю глаза на Оскара. Он смешно морщится, брезгливо отодвигая от себя чашку. Эта картина перекидывает меня в наши подростковые годы, где я скармливаю ему все свои кулинарные шедевры, а он, говоря о том, что блюдо ужасно, продолжает уминать ложку за ложкой.       — Ты же сам всегда говорил, что сладкое для слабых.       — Это я про гонки говорил, а не про эспрессо. Какого хрена они дерут такие деньги за кофе и не могут нормально приготовить его? — недовольно бурчит он, откидываясь в кресле.       Мы смеемся, вновь окунаясь в нашу семейную атмосферу, которой мне так не хватало. Оскар, дабы не сдирать пластырь со старой раны, начал делится всем, что не успевал рассказать по видеозвонкам, охотно уходя от главного.       Знаю я его, всегда так делал и будет делать: сначала заставляет чувствовать, что все обиды и тревоги опущены, а потом бах — и начинает читать лекции.       — Как ты? Только честно.       И что я говорила? Знаю я твои фокусы, блин.       — Нормально. Братец недоверчиво прищуривается, скользя глазами по моему лицу.       — Эден.       Я закатываю глаза.       — Мне просто немного…странно быть здесь, — сдаюсь.       Он молчит, хмуря брови. Думает о чем-то. И мы вновь сидим в этом чертовом напряжении. Клянусь, мой слух так обострился, что я слышу, как за соседним столиком кто-то подробно обсуждает медиаплан для пилота Haas. В другой бы ситуации я держала ухо востро, но не в этой.       — Знаешь, — как-то отстраненно говорит он, — когда ты ушла из гонок, мне казалось, что я должен стать лучше. Чтобы компенсировать тебя, что ли?       — Ты не должен был.       Мамочки, почему такой хриплый голос? Эден, соберись…       — Может, и нет, — он пожимает плечами, чуть улыбаясь. — Но мне хотелось. Потому что если бы не ты, я бы не поверил, что у нас вообще может быть шанс.       Горло предательски сжимается. Ну вот, только разрыдаться у всех на виду не хватало.       — Ты была первой. Прошла весь путь, когда практически никто в нас не верил. Ты была первой чемпионкой. Первой Пиастри на трассе.       Он опускает задумчивый взгляд в чашку, а мне щекотно в носу. Слезы застилают глаза, хочется кричать, что это не так, что я этого недостойна.       — Оскар…       — Я просто хочу, чтобы ты знала, — перебивает он, наконец подняв глаза на меня, — что кем бы ты не была, где бы ты не была, для меня ты всегда — та, кто показал, как это сделать. И я всегда с тобой.       Я сжимаю его теплую ладонь, только чтобы он знал: я услышала.       — Ты вымахал, — криво усмехнувшись, хрипло говорю я.       — Эй, у меня разве что, только шея стала шире! Да и, в конце концов, кто-то в семье должен быть зрелым человеком. Если ты об этом, конечно же, — важничает Оскар. Ей богу, ему только галстука не хватает.       — Очень смешно.       — Спасибо, я репетировал в боксах.       Мы смеемся. Легко, просто, как в детстве, когда было только небо, картинг и два ребенка с одинаковым упрямством в глазах.