= 11 =

За несколько ночей, которые они проводят в кровати Чимина, безупречный преисполняется в искусстве секса с человеком в полной мере. Чимину даже не нужно напоминать лишний раз, зато иногда приходится тормозить не в меру осторожного безупречного, когда растяжка и секс занимают приблизительно одинаковое количество времени. Так Чимин узнаёт, что в первый раз Юнги всё же его пожалел. Ему ещё тогда захотелось постебаться над громкими заявлениями про «два часа», но он благоразумно не стал этого делать и правильно поступил. За несколько ночей, за которые Чимин урывает всего лишь пару часов сна, он узнаёт ещё одно. То, какая именно роль отведена ему в постели. Юнги не просто так растягивает его долго. Не просто так убеждается, что Чимин и физически, и морально готов к тому, что произойдёт потом. А потом Юнги уже всё равно. Чимин понимает тех, кто подсаживается на такое, и в равной степени солидарен с теми, кто в ужасе крестится, подумав о вероятности оказаться под безупречным. Иногда ему даже кажется, что он ближе ко вторым, а иной раз, что лечь под Юнги было его лучшим решением. Потому что Юнги всё равно. У него нет предубеждений. И стоп-слова вроде бы тоже, хотя Чимин ни разу не поинтересовался. Он трахает Чимина так, как захочется ему, ставит в те позы, которые удобны именно ему и от которых иногда сводит правую ногу. Безупречный не интересуется, быстро или медленно, подложить ли подушку под поясницу, стоит ли притормозить. Впервые у Чимина ничего не спрашивают, не надоедают вопросами, не переживают, что перегнули палку, и он благодарен почти до слёз. Ему и не нужно спрашивать, потому что Юнги всё видит. Эта фишка со зрительным контактом, как оказалось, не пустая и очень постыдная прихоть безупречного, а настоящая палочка-выручалочка. Чимину обидно, что он не подумал об этом сам, знал ведь, что они очень полагаются на зрение, но не предполагал, что секса это тоже касается. Что когда Юнги говорит ему не отводить взгляд, не прятаться и не закрываться, это не ради какого-то своего кинка, а потому что ему нужно видеть Чимина. Поцелуев это, кстати, всё же не касается. Ему так и сказали, когда Чимин всё же докопался до него с этим вопросом. — Это вроде… Как же оно, вроде… Прикольно, да. Юнги абсолютно дикий в сексе. На том уровне, когда Чимина, едва успевшего кончить, просто переворачивают со спины на живот и берут по новой. Когда его вжимают лицом в подушку, засовывают пальцы в рот так глубоко, что он почти давится, когда на бёдрах расползаются синяки от того, как крепко его порой держат. Чимину не дают никакого шанса на передышку примерно в ста случаев из ста, и за это он тоже безусловно благодарен, потому что затраханному Чимину не хочется думать о том, что совсем скоро это закончится. Ему не хочется задаваться вопросами, ответы на которые ему давно известны. И спрашивать что-то у Юнги больше тоже не хочется, потому что есть ощущение, что тупиковое развитие некоторых аспектов их отношений он просто не вывезет, если озвучить их вслух. Вернуть Юнги доживать свой срок на базе обратно в комнату было лучшим решением и даже не вызвало никаких вопросов. У Чимина теперь есть едва ли не круглосуточный доступ к безупречному, а у того, в свою очередь, безлимитный пропуск в кровать Чимина, и если бы не расписание, они бы реально трахались сутками. У Кайсу оказался сломан нос, и никто не видел его дня два, а криков-то было, будто Юнги того действительно убил. Иногда Чимину странно осознавать, какими категориями он начал думать или как много он позволил безупречному в отношении самого себя, разменяв собственные убеждения на возможность хотя бы немного соприкоснуться с тем миром, определением которого и является сам Юнги. И совсем немного ему страшно от того, что ощущение неотвратимости понемногу начинает разъедать изнутри. С этим мириться тяжелее всего, хотя он искренне пытается заглушить этот голос внутри, который всё ноет и ноет о том, что Юнги просто делает свою работу, а всё это — очень приятное дополнение. Как известно, любые плюшки имеют свойство заканчиваться рано или поздно. И Чимин совсем не удивляется, когда запущенный когда-то бумеранг сносит ему голову на полном ходу. Сегодняшняя ночь отличается. Чонгук хоть и проявил великодушие по отношению к Чимину и донёс до Намджуна только краткое: «Мы всё решили, конфликт исчерпан», не проявил такой же широты души к Юнги, когда забил его расписание таким количеством тренировок, что даже его сослуживцы теперь косятся с сочувствием. Безупречный держался как мог и не жаловался, но к Чимину приходил порядком вымотанный. И даже тогда это никак не отразилось на его желании впечатать Чимина в матрац с концами. А сегодня, кажется, физические силы покинули его с концами. Чимин не против поработать за двоих и, взобравшись на бёдра безупречного, резко насаживается на член, потому что знает, как Юнги нравится. Тот полулежит, опёршись о спинку кровати, и сжимает соски Чимина пальцами до колючей боли всякий раз, когда тот замедляется. Его губы ласково путешествуют по ключицам и груди, Чимин выгибается навстречу прикосновениям, бесцеремонно кладёт ладонь безупречному на затылок, вжимая в себя до тех пор, пока не слышит приглушённый, полный самодовольства смешок. Конечно же он понимает, как Чимину всё это нравится. Он даже этого не скрывает, хочет, чтобы Юнги целовал его везде, и ему нисколько не стыдно, что сегодня он буквально заставил обессиленного безупречного побыть живой секс-куклой. Хотя, учитывая, как самозабвенно он скачет на члене, возможно, правильнее было бы назвать секс-куклой себя, просто очень активной и самостоятельной. Юнги поднимает на него внимательный взгляд. Забавно, но в то время, когда Чимина разматывает до последней ниточки, у безупречного во время секса ясность в глазах никуда не пропадает. Чимина это немного удивляет, особенно в те моменты, когда Юнги творит с ним дикие вещи, как сейчас. Проталкивает пальцы в рот, на что остаётся только плотно сомкнуть губы и попытаться не подавиться, когда подушечки указательного и среднего давят на корень языка, обхватывает рукой поперёк талии, не давая возможности больше двигаться самостоятельно. В какой-то мере Чимин благодарен, потому что объезжает эту лошадку уже давненько, и небольшая передышка — самое то, но её не наступает. И вместо того, чтобы немного потанцевать бёдрами на члене без лишней спешки, безупречный вздёргивает свои, и у Чимина не остаётся времени даже на полноценный вздох. В него, зажатого в тисках, с широко растянутыми губами вокруг уже трёх пальцев, начинают вбиваться так, что Чимин всерьёз начинает переживать за крепкость кровати. И своей задницы, если быть честными. Комната наполняется звуками влажных шлепков и сдавленных стонов. Чимин упирается ладонью в грудь безупречного, глотает скопившуюся во рту слюну, но пальцы мешают, и та стекает по подбородку, а Юнги всё продолжает смотреть в ответ этим своим ясным взглядом на то, как Чимин позорно подставляется, оттопыривает зад, дрожит и бесконечно блеет, и от его «сегодня я у руля» не остаётся ровным счётом ничего. Кончает Чимин раньше. Гораздо раньше, чем Юнги перестаёт его мучить, и на какое-то время все ощущения смазываются, превращая тело в натянутую струну. А когда Юнги наконец-то замедляется, Чимин может только рухнуть — буквально рухнуть пластом в сторону, — не утруждая себя слезть с члена более грациозно. Тело ужасно ломит, из задницы вытекает сперма, а челюсть ноет, но всё это стоит того, потому что после секса Чимин получает десерт. Свою самую долгожданную награду. Он не знает, откуда это в Юнги и почему оно принимает такую ультимативную форму, но лучше секса с безупречным оказывается сам безупречный после секса. Юнги появляется в его поле зрения с этим выражением вселенской благодарности на лице, и у Чимина тут же щемит сердечко. Когда безупречный целует его, так нежно и мягко в противовес тому, как обращается с ним во время секса, Чимин готов простить ему всё. Вот вообще всё, что бы Юнги ни сделал и ни сказал. Когда он бережно подкладывает под его голову подушку, потому что Чимин позаботился только о том, чтобы свалить своё уставшее тельце на ближайшую горизонтальную поверхность, но не о том, чтобы это было удобно, он благодарно мурлыкает в ответ. Когда Юнги на отказ идти в душ коротко цокает и вытирает Чимина от слюней и спермы, он почти готов сказать, что любит его. Но ляпает почему-то другое. — И достанешься же ты кому-то… Чимин не думает. Совсем не думает, а когда осознаёт, какую чушь сгенерировал уставший мозг, становится слишком поздно. И бумеранг на полной скорости сносит ему голову. — О чём ты? В тоне Юнги усталость, а ещё вымученная усмешка, как будто если Чимин сейчас всё переведёт в шутку, то ему с удовольствием подыграют. И возможно, даже простят эту глупость. Такую глупость. — Говорю, что твоей будущей жене повезёт. На секунду со стороны следует заминка, а когда Юнги отвечает, в голосе уже проскальзывает напряжение: — Разве я не говорил, что мне неинтересны ваши женщины? Чимину нужно остановиться сейчас. Прямо в этот момент, когда он видит, как черты лица безупречного заостряются. Он выучил Юнги достаточно хорошо, чтобы понимать, какие темы задевают его сильнее остальных, но то ли не хочет воспользоваться этими знаниями сейчас, то ли настолько увяз в нём, что единственный способ всплыть — это оттолкнуть того, кто тянет тебя всё глубже. — Брось. Тебя ждёт целый мир, — эта тема так и просится на язык. Чимин даже не отдаёт себе отчёт, когда добавляет: — Все рано или поздно попадают в программу по созданию межвидовых семей. Хосок кажется довольным своим выбором, уверен, ты тоже найдёшь себе кого-то по душе. Юнги, до этого расслабленно лежавший рядом, резко принимает сидячее положение. — Интересный способ сказать, что я тебе надоел. — Что? — Чимин поднимается следом, но как только он тянется рукой к плечу Юнги, чтобы обратить на себя внимание, тот поднимается с кровати. И начинает одеваться. — Я не об этом! — А о чём? — холодно. Чимин инстинктивно ёжится, набросив на себя простыню. — Достаточно узнал меня, чтобы решать, с кем мне быть? — Я не решаю, с кем тебе быть. Просто говорю, что этому человеку повезёт. — Не повезёт, — Юнги отрезает резко и звучит при этом зловеще. А потом разворачивается к Чимину лицом, закончив натягивать на себя штаны, и смотрит сверху вниз. Он часто так смотрит, и часто Чимин чувствует себя маленьким, приятно маленьким. А сейчас почему-то чувствует себя ничтожным. — Ему не повезёт, потому что он так и не научился меня слушать. — Ты же знаешь, что мы не можем быть вместе… — кое-как выдавливает из себя. Он надеялся, что до этого разговора никогда не дойдёт. Что они кое-как доживут до момента, когда Юнги придётся уехать, а дальше Чимину просто останется зализывать раны в одиночестве. Он не планировал обсуждать эти отношения, не спрашивал и сам не давал намёков, чёрт его дёрнул заикнуться о программе. — Знаю? Я знаю? — Ты знаешь! Господи… — Чимин беспомощно осматривается по сторонам. — Ты разве не видишь, что вокруг? Это — база, я — твой куратор. Я годами учился тому, чтобы понимать и располагать ваш вид к себе. Завоёвывать ваше доверие. И то, что между нами, это всего лишь моя хорошо выполненная работа. Ты думаешь, что я тебе нравлюсь, но в действительности тебе нравится, когда тебя понимают. — Значит, трахаться со мной — тоже твоя работа? Чимин никогда не думал, что столкнётся с разочарованием в глазах подопечных, но вот оно — расцветает на лице Юнги так стремительно и ярко, что Чимин вмиг жалеет о том, что вообще появился на этот свет. Но если пластырь нужно срывать быстро, ещё быстрее он убьёт в нём любую надежду на понимание, когда говорит: — Ты думаешь, что испытываешь что-то ко мне, но это не так. Не в той форме, которая привычна для нас, людей. Юнги, да ты даже сочувствовать не умеешь, не говоря уже обо всём остальном. Ты хочешь помочь мне, защитить меня, и я ценю это, но когда защищать будет не от кого? Что будет тогда? Чонгук с Джином полгода спят, а потом тот просто ставит перед фактом: я уезжаю. И этих полгода, их не было, между ними ничего не было, и я не хочу быть на месте Чонгука, ждать непонятно чего, когда знаю: ты отвечаешь мне только потому, что я так хочу. На минуту в комнате воцаряется убийственная тишина. Чимин думает, что это всё, что он с концами оттолкнул безупречного от себя, а может, тому было изначально всё равно, и это просто эго говорит ему оставить последнее слово за собой, хотя Чимину и так с трудом далось выложить как на духу всё, что беспокоило его последние две недели. Хорошие две недели, когда он ещё мог побыть в неведении и попытаться убедить себя, что нет ничего плохого в самообмане. И вот куда это привело. — Зачем существует программа? — Юнги подаёт голос, а Чимин непонимающе хмурится от этого вопроса. — Для того, чтобы создать новый вид, который будет иметь физические качества безупречных, но сохранит человечность и способность к эмпатии. — Я — программа, — Юнги не говорит, выплёвывает эти слова с таким пренебрежением, будто всё человечество сосредоточилось сейчас в лице Чимина, и, о, как же безупречный оскорблён этим фактом. — Ты не… — Заткнись. И послушай хотя бы раз, вместо того, чтобы говорить мне, что я могу или не могу чувствовать. Чимин покорно вжимает голову в плечи, когда безупречный присаживается перед ним на корточки. — Меня воспитали люди в Содружестве. Ещё до того, как то накрыло радиация. Мне было девяносто шесть лун, когда это произошло, когда вы ринулись кто куда, пытаясь убежать от смерти. А нас вы оставили, потому что в отличие от вас мы можем жить на поверхности. Потому что это такая хорошая идея — оставить ребёнка одного в огромном, разрушенном и отрезанном от всего мира городе. — Чимин поднимает на него неверящий взгляд. — Я — ваша программа, ваш самый первый и самый удачный эксперимент по созданию безупречных, которым с младенчества прививали человеческие качества. Которого научили любить, сопереживать, скорбеть и делать осознанные моральные выборы. — Юнги… — Но знаешь что? — отрезает безупречный. — Ничего из этого тебе не достанется, потому что ты бросил меня так же, как и они.

***

Век живи — век учись, или как там? Чимин полностью разделяет это высказывание, когда начинает жить без Юнги, хотя тот всё ещё рядом. Наивно было полагать, что есть ещё целая неделя на то, чтобы попытаться разобраться в этой сложной фигуре, которую и отношениями-то сложно назвать, какой-то нелепый многоугольник с одними тупыми углами. Бесконечными. Юнги здесь. На этой базе. Но для Чимина его не стало ровно в тот момент, когда он вышел из его комнаты в последний раз и больше не появлялся. Свалил на его голову этот безобразный факт о своём происхождении и отказался от любой попытки заговорить с ним вновь. Отказался смотреть на Чимина. И этот факт стал практически невыносимым. Чимин помнит момент, когда всё, чего он хотел, — это чтобы безупречный перестал на него смотреть. Теперь это произошло, его тупое желание сбылось, и Чимин пока ещё не решил, что хуже — переживать их последний разговор бесконечное количество раз или продолжать жить на одной базе с безупречным, который смотрит не на него, а сквозь. Он пытался заговорить с ним много раз. Так много, что абсолютно все заметили, что происходит что-то страшное. От любопытных взглядов он больше не скрывается, но ходит по базе как в воду опущенный и продолжает говорить Тэхёну, что всё нормально. Младший ассистент знает, что он врёт, Чонгук знает, что он врёт, знает даже Кайсу, который пользуется сложившейся ситуацией, как только подворачивается случай. — Упс! По кафетерию разносится лязг металлического подноса, а на полу расползается опрокинутый суп. Последняя порция, потому что Чимин пришёл сюда самым последним в надежде не столкнуться с безупречным, а новую лично ему вряд ли станут готовить. Придётся дожидаться ужина. — Я такой неловкий, — насмешливо добавляет Кайсу, стоя рядом с ним с этой идиотской надменной улыбочкой, которую хочется стереть подносом. Чимин нарываться не будет и спешит уйти в тот же момент, когда его бесцеремонно хватают за запястье. — Ну куда же ты? — Убери руки. Он пытается выдернуть свою руку, но Кайсу опережает его, дёргает на себя, и они оказываются лицом к лицу. Он шепчет заговорщицки: — Барым сказал, что людям нужно помогать. Раз уж я испортил твой обед, возьми мой. Он там, на столе. И прежде чем Чимину удаётся пискнуть хоть что-то, его с силой тянут в сторону столов. Возможно, идея прийти сюда позже сыграла с ним злую шутку, потому что в кафетерии практически никого, и совсем никого, кто мог бы сейчас за него заступиться. Юнги здесь, сидит в компании ещё двух безупречных, но и Чимин, и Кайсу прекрасно понимают, что своего единственного защитника он лишился, иначе Кайсу не был бы таким смелым. Удивительно, как быстро тот уловил, что между Чимином и его подопечным пробежала огромная чёрная кошка, и как стремительно начал пользоваться своим выгодным положением. Поэтому он и не чувствует никакой опасности, когда протаскивает упирающегося Чимина едва ли не через половину помещения. Зато её чувствует сам Чимин, как никогда остро понимая, что он теперь сам по себе, его больше никто не спасёт, не придёт на помощь, и может, он даже заслужил то, что произойдет дальше, когда решил, что он знает лучше. — Убери от него руки! Впервые Чимин так рад слышать голос Чонгука, который появился из ниоткуда. Он на расстоянии пары шагов, но двигаться ближе не спешит. Зато Чимин видит, как рука капитана ложится на кобуру пистолета на бедре. — Я опрокинул его обед, хотел поделиться своим! — Кайсу звучит так честно, но запястья Чимина не отпускает, только сдавливает больнее, и приходится стиснуть зубы, чтобы не заскулить от боли. Не провоцировать. Только не провоцировать. — Не похоже, что он хочет сидеть с тобой за одним столом. — Он сам сказал поделиться. — Кайсу, — рычит Чонгук угрожающе, — я не Чимин, нам беседовать не о чём. Отпусти и иди в казарму. Запястье тут же отпускают, и Чимин сразу понимает: Кайсу не так уж и нужно было усадить Чимина за свой стол, сколько продемонстрировать ему, что он был прав, когда говорил, что Чимин может стараться сколько угодно, раздвигать ноги перед кем угодно, но это не изменит того факта, что он в конечном итоге останется один. Чонгук с хмурым видом провожает взглядом Кайсу, с лица которого ни на секунду не сходит довольная улыбка, а когда тот исчезает из помещения, капитан стреляет вопросительным взглядом за стол, где всё ещё сидят безупречные. Где сидит Юнги, который даже не посмотрел в сторону Чимина, и тот знает это, стоя спиной к столу. — Цел? — спрашивает Чонгук, подходя ближе, пока Чимин придирчиво осматривает запястье. — Синяки останутся, — хмуро. — Жду не дождусь, когда он уже свалит отсюда. — Ты про Кайсу? — Чонгук всё ещё смотрит в сторону стола с неясным беспокойством. — Послезавтра, немного осталось. Могло бы показаться, что капитан смотрит туда так долго, потому что там что-то происходит, но Чимин знает, что это потому, что там не происходит ничего. Он рассказал Чонгуку о случившемся очень кратко и без лишних подробностей, и капитан по-прежнему недоумевает из-за того, что безупречный вот так резко и быстро оборвал любой контакт со своим куратором. Это… нетипично, если бы Юнги был типичным безупречным. Возможно, тогда бы Чимин нашёл к нему подход, а сейчас абсолютно не понимает, как это сделать, а главное — зачем ему это делать? И когда безупречные встают из-за стола и проходят мимо них, только опускает взгляд в пол. — Разве он не должен был оставить тебя в покое? Юнги ты больше не интересен… — и со страдальческим видом быстро исправляется: — Прости, я имел в виду… — Ты всё правильно говоришь, — роняет бесцветно в ответ и жестом предлагает присесть за ближайший стол. Раз обед сегодня отменяется, можно хотя бы подышать запахом еды. — Я к тому, разве он не должен был оставить тебя в покое? Идея ведь в том, чтобы Юнги перестал путаться с людьми, и он перестал. Чимина радует в этой ситуации только одно: если уж Юнги он прочитать не может, то вот в отношении Кайсу ещё не потерял свои дедуктивные навыки, и это немного успокаивает. — Он всё ещё считает, что я — его рычаг давления на Юнги. К тому же у безупречных мнение о ком-то формируется достаточно быстро, и если Барым изначально настроил его против меня, а потом он увидел наше взаимодействие с Юнги и убедился в правдивости слов своего куратора, просто перестать общаться с безупречным недостаточно. Кроме того, его цель не я. — Умеешь же ты влипать в такие истории, — Чонгук невесело хмыкает. — Хочешь, попрошу Джина или Хосока побыть рядом? — Он уедет уже послезавтра, что может случиться? Хотя Чимину стоило бы согласиться на это предложение.

***

Потому что послезавтра — это достаточно много в условиях закрытого социума. Или потому, что они все ходят по базе одними маршрутами, и шанс пересечься достаточно высок, даже если Чимин будет ныкаться по нишам в стенах или пытаться подгадать время, когда в коридорах будет поменьше народа. Или потому, что охотничьи инстинкты безупречных никуда не деваются вне зависимости от того, сколько времени они проводят среди людей. Чимин искренне полагал, что «послезавтра» — это поспать две ночи, постоять рядом, пока Кайсу и его дружкам передают документы об успешном завершении адаптационного курса, и помахать платочком вслед шаттлу, на котором они уедут подальше от этого места. Всё проваливается ещё на первом пункте. Когда Чимин выходит из тренировочного зала поздним вечером, направляясь в свою комнату и радуясь, что ещё один день почти подошёл к концу. Стычки с Кайсу со вчерашнего обеда участились, но практически сразу приобрели другой характер. Будто кто-то подсказал ему, что действовать можно аккуратнее, так, чтобы точно никто не смог ему предъявить. Поэтому Чимин не удивляется, когда в коридоре его уже ждут. Он вопросительно вскидывает бровь, осматривая замершую у стены фигуру с уже приевшейся нахальной ухмылкой, и, немного поведя плечами от раздражения, отправляется в свою комнату. Кайсу его больше не трогает физически, вместо этого он увязывается тенью. И это оказывается хуже всего, потому что Чимин не может ничего с этим сделать. Пожаловаться? На что? Он просто идёт следом, ещё докажи, что именно за Чимином, а не по своим делам. Обвинить в чём-то? А в чём? Кайсу не говорит ему ни слова, а Чимину придётся попотеть, чтобы доказать, что он практически чувствует сальный взгляд в спину, а все внутренности гудят от напряжения, потому что это сложно — идти вот так по пустому коридору, изображая спокойствие, когда ты каждую секунду ожидаешь, что на тебя накинутся со спины. Он лишний раз убеждается в том, что поведение Кайсу — это его способ сказать «а я же говорил». Юнги, которому он изначально показывал, что люди предадут его, и не раз. Чимину, которого предупреждали вообще все, но на личном примере показывает именно Кайсу — Чимин оказался ровно тем, от кого безупречные спасались в Содружестве. Он не особенный, не избранный, и его мнимая важность заканчивается именно тогда, когда кто-то действительно важный перестаёт тебя таковым считать. А когда Кайсу возникает перед его лицом, не давая зайти в комнату, Чимин практически смиряется с этой новой реальностью. — Пригласишь? Чимин на секунду устало прикрывает глаза. — Что тебе нужно от меня? Ты ведь добился своего. Ты прав, я нет. Отстань уже. — Разве? — на лице Кайсу настолько хорошо сыгранное удивление, что Чимин на секунду начинает сомневаться: а единственный ли Юнги безупречный, которого воспитали люди? — И в чём я прав? О, он действительно хочет, чтобы Чимин произнёс это вслух. Как будто всего остального недостаточно, нужно поставить его на место раз и навсегда, причём руками самого Чимина. — Ты был прав, когда сказал, что он не откажется от своего народа ради меня, — он старается звучать ровно, но на последних словах голос немного дрожит. Не потому, что Чимин искренне верил в это или хотел этого. Он никогда бы не заставил безупречного так поступить, но это то особое чувство значимости, которое он потерял, когда Юнги ушёл. То ощущение принадлежности к чему-то, уважение к чужому происхождению, понимание природы и искренность тех взаимодействий, которые между ними были. Вот что Чимин потерял. А вдруг Юнги тоже думал о Чимине вот так? Что ему просто нравится чувствовать своё превосходство? — Так приятно видеть, когда вы начинаете осознавать, что являетесь для нас просто мясом. Чимин криво улыбается в ответ. Если ему нужно подыграть чужой больной фантазии, чтобы его наконец-то оставили в покое, то так тому и быть. — Только вот знаешь что, — начинает Кайсу, а Чимин вмиг теряет надежду на то, что, получив своё, безупречный отстанет от него, — видеть тебя таким разбитым почему-то не приносит мне должного удовольствия. — Я не разбитый. — Такой несчастный, — Кайсу словно не слышит его, продолжая: — Униженный, брошенный. Даже обидно, что мне теперь не так весело. Почему? — Спроси у своего куратора о своих душевных метаниях. — Барым сказал, что это нормально — жалеть кого-то, кто ущербнее тебя, — Кайсу гримасничает, пытается выдавить из себя сочувствующую улыбку, но получается что-то похожее на оскал. — Он сказал, что мы знакомимся с этим чувством, когда сталкиваемся с менее развитым и несовершенным видом. Что-то вроде осознания собственного превосходства по сравнению с недалёкостью окружающих. — Он тебя этому учит? Видеть в себе Бога? Кайсу издаёт этот звук — высокий, резкий и поощряющий, будто Чимин выиграл какой-то приз, но на деле всего лишь познакомился с больной фантазией этого придурка. — Я вернусь сюда очень быстро, — Кайсу протягивает к нему руку, дёргая за воротник халата. Чимину стоит больших усилий не отшатнуться, но он может и жалкий, и брошенный, и униженный, но всё ещё не дурак. И показывать страх сейчас не имеет права. — И тогда мы с тобой обсудим всех богов, каких пожелаешь. В этой самой комнате, да? В воздухе повисает это обещание, от которого Чимину немедленно хочется в душ и соскрести с себя липкое чувство неотвратимости, которое теперь будет преследовать его повсюду. — Ты сюда не вернёшься. Нельзя просто так прийти и сказать — я хочу здесь быть. У тебя должны быть рекомендации, хороший послужной список, и самое главное — высокая должность, чтобы иметь право выбирать, где тебе быть, — звучит он заученно. — Может, Барым и наобещал тебе золотые горы, но на деле ты будешь зачищать горячие точки до тех пор, пока не сдохнешь где-то в пустыне. Исследовательские базы не для таких, как ты, и хоть ночуй под дверью, на порог ни я, ни Чонгук, ни генерал тебя не пустят. Чимин думает, что эта тирада имеет свой эффект. Хотя бы разок ему есть что ответить, чтобы поставить урода на место, и на секунду даже кажется, что он помог Кайсу прозреть. Всего лишь на секунду. — Так помешался на Юнги, что за другими не следишь, да? — весело. — У меня уже есть рекомендации, Барым помог. Ему не нужно было так стараться, мои показатели всего лишь на немного уступают Юнги, и даже без подачек куратора я с лёгкостью буду претендовать на место командира. У меня прекрасная репутация, в отличие от нашего дорогого друга, да и кого генерал послушает? Тебя, у кого уже второй безупречный своим поведением приносит одни неприятности? У людей одна проблема: они учат безупречных говорить, и те с радостью обличают свои манипуляции в слова. — Так что… увидимся? — безупречный не удерживается от того, чтобы потрепать Чимина по щеке, и это прикосновение горит на коже ужасным предзнаменованием, хоть внешне Чимин и старается сохранять спокойствие. Ему хочется заорать вслед уходящему Кайсу, но он только и может в панике юркнуть в собственную комнату и забаррикадироваться там до завтрашнего дня.

***

Наверное, по случаю такого великого события они могли бы придумать что-то более торжественное, но обычно ограничиваются получасовым сбором. В конечном итоге праздновать тут особо нечего, а постоянный костяк солдат ходит сюда с уже выученным выражением скуки на лице. На встрече, приуроченной к выпуску безупречных, которая проходит за неимением более подходящих помещений в тренажерном зале, собран весь основной состав безупречных. Но сегодня собравшиеся почему-то хмурятся больше обычного. Чимин придаёт этому значение всего лишь разок, когда только заходит в помещение, видит выстроившихся в шеренгу напряжённых безупречных по обе стороны, и тоже хмурится от невесёлой обстановки. Из радостных лиц тут только компания Кайсу да сам Барым, которые о чём-то оживлённо болтают в стороне. Со своей частью церемонии они справились, а теперь дело за Чимином, который прижимает к себе папку с документами для Юнги и старается смотреть в пол всегда, когда есть такая возможность. — Тут… — от нервов один лист из папки всё же выпадает, и никто не стремится его поднять: ни Чимин, ни сам Юнги, который подходит для того, чтобы прослушать последние наставления. — В общем, тут все необходимые документы. Удостоверение личности, подтверждение об окончании курса, рекомендательные письма от меня и твоих наставников с обеих сторон, назначение на «Титан», и… — он поднимает взгляд всего на секунду, чтобы убедиться, что его слушают, и всё же запинается, когда понимает, что Юнги даже сейчас смотрит куда-то в сторону. — И когда официальная часть закончится, ты можешь быть свободен. На эту неделю у тебя нет никаких тренировок, можешь съездить в город, мы позаботимся обо всех расходах… Юнги? Нервно. Чимин даже не надеется, что окажется услышанным, но дыхание всё же перехватывает, когда безупречный как по команде, как и было всякий раз до этого, переводит на него взгляд. — Мне так жаль. Сложно уместить несколько часов тирад и ползаний в ногах в попытках вымолить прощение в пару слов, но он правда старается. И если это его последние слова, то он хочет, чтобы Юнги хотя бы знал, что Чимину очень и очень сильно жаль, что всё вышло так как вышло. Если бы только у него была возможность рассказать обо всём, но есть только этот тренажёрный зал, куча глаз и ушей вокруг и несколько минут, за которые он успевает сказать только: — Мне правда жаль, что я так поступил. Юнги медленно моргает, будто обозначает, что принял к сведению. Но по-прежнему ничего не говорит в ответ, а в следующую минуту и вовсе разворачивается, чтобы уйти. Чимину ничего не остаётся, кроме как последовать его примеру и с чувством окончательного провала двинуться к выходу. Он даже успевает положить руку на дверную ручку, когда где-то за спиной слышится хлопок, будто что-то очень тяжёлое со всей силы рухнуло на прорезиненный пол зала. И ему хватает секунды, чтобы обернуться, оценить ситуацию и рвануть до противоположной стены, где висит щиток с тревожной кнопкой. Казалось бы, всего пара метров, пустяковое расстояние, и если бы не выросший перед ним Джин, он бы преодолел его за пару секунд. Но перед ним Джин, который пригвождает Чимина к стене рядом со щитком, закрывает широкой спиной от происходящего, не даёт даже головы повернуть, потому что цепляет подбородок пальцами и заставляет смотреть только вперёд. И звучит очень пугающе: — Не делай глупостей. Это не твоя забота. — Это грёбаный самосуд! Чимин пытается рвануть в сторону, но куда ему, когда Джин вознамерился не дать ему ступить и шагу в сторону, а потом Чимину и самому не очень хочется, когда он слышит чей-то крик. Предположительно Барыма, безупречные даже критические моменты переживают тихо, и этот то ли визг, то ли мольба о помощи, врезаются в сознание остро и глубоко, заставляя Чимина и самого замереть на месте. Вернуть взгляд на Джина теперь кажется вполне хорошей идеей, если по итогу он не увидит, что на самом деле сейчас происходит в зале. — Здесь повсюду камеры! Вас расстреляют! — За убийство своего же? Я тебя прошу, — Джин звучит буднично. Насмешливо. Легко как для сложившейся ситуации, и в его глазах ни капли неуверенности, только спокойная бездна, намекающая, что это не случайное совпадение, а хорошо срежиссированный план. — Я ведь говорил тебе, что таким, как он, не место среди людей. — Это не даёт вам право! — Чимин повышает голос от возмущения, но за звуками драки этого практически не слышно. А дерутся, кажется, все без разбору, потому что в помещении стоит грохот, чей-то бесконечный топот, шуршание одежды, и Барым почему-то всё ещё орёт. Истошно. — Джин, я прошу тебя… — умоляюще. — Это не стоит того, он не стоит! Вас убьют за диверсию, когда Чонгук узнает, что произошло, у него не останется выбора! — И кто ему скажет? Они оба понимают, что это будет не Чимин, и есть вероятность, что безупречные предусмотрели и такой исход, потому что Джин по-прежнему выглядит так, будто эта ситуация его вовсе не касается. Будто он просто пришёл постоять в стороне и обсудить с Чимином рабочие планы на следующую неделю. — Не переживай, Чимин, — подтверждая мысли, говорит он, — ни о чём не переживай. Это его последний подарок тебе. Чимин цепляется за эту фразу с болезненным осознанием, но прежде чем успевает спросить хоть что-то, безупречный резко поворачивает голову в сторону двери, которая в следующий момент распахивается с оглушительным грохотом. В помещение врываются солдаты в полной боевой готовности, Джина валят лицом в пол, посчитав, что он угрожает человеку, а Чимину открывается обзор на огромную кучу дерущихся безупречных. Разобрать кто есть кто не получается, он тщетно выискивает взглядом фигуру Юнги, а в глаза бросается другая, которая уже лежит на полу бездыханно. Чимин знает, кто это, и знает, зачем всё это было сделано, но внутренне всё равно содрогается, когда находит подтверждение своим догадкам. Ноги несут его сами, и если бы не Чонгук, ловящий его за руку уже тогда, когда Чимин почти достиг середины помещения, его бы точно снёс наряд солдатов, тщетно пытающийся выцепить безупречных из толпы. Лезть внутрь не решается никто, он видит обескураженные лица вокруг себя, потому что такое и без видимой на первый взгляд причины никогда не происходило. Безупречные, кажется, не заинтересованы ни в чём, кроме как перебить друг другу морды, и это ставит в тупик даже Чонгука, который отдаёт команды прекратить драться, но, кажется, и сам не верит в то, что это стоит делать. На людей они, в конце концов, всё же не нападают. Мимо них солдаты под руки ведут перепуганного Барыма — Чимин его в таком состоянии не видел ни разу, — и вопреки его невесёлым предположениям, тот абсолютно цел, халат немного помят, но сразу становится ясно, что бывший коллега орал от страха, а не потому, что с ним что-то делали. — Тебе тоже пора, — Чонгук передаёт Чимина в руки какого-то солдата, который стоял рядом, отдаёт указание отвести его в свою комнату, а тот, даже стоя в дверном проёме, оглядывается на лежащее на полу тело. Драка всё ещё в разгаре, Чонгук всё ещё пытается урезонить безупречных словами, а солдаты всё ещё мнутся в стороне, ожидая дальнейших указаний. Чимин слышит автоматную очередь тогда, когда находится у своей комнаты.

***

Он узнаёт о том, что Юнги под стражей, спустя полчаса. Всех безупречных до дальнейших указаний заперли по разным помещениям, потому что у них нет клеток или камер на такие случаи, а Юнги под стражей. В больничном крыле. Чимина не останавливают двое солдат, которые находятся на входе в медблок. Попробовали бы они его остановить, когда Чимин включает режим куратора, буквально в лицо плюёт им длинную выдержку из протокола, согласно которому несёт ответственность за своего подчинённого до момента его физического отъезда с базы, которую, конечно, придумывает на ходу. Нет такого постановления, более того, в случае серьёзного правонарушения он вообще не имеет права видеться с безупречным один на один вне зависимости от статуса и положения того, но солдаты и слова не успевают вставить, когда Чимин вполне грубо отпихивает одного из них и заходит в медблок. — Я даже рад, что ты жив, — хмуро, — потому что я убью тебя сам. Чувство вины исчезает за секунду, Чимин вообще не думает ни о том, что они якобы в ссоре, ни о том, что Юнги своим поведением заработал билет в один конец. Нет ничего из этого, зато есть сгорбившийся безупречный, который поднимает на Чимина отсутствующий взгляд, наблюдая за тем, как тот не глядя берёт бутыль с прозрачной жидкостью, льёт на целую горсть ваты в руке и подходит ближе. Юнги, кажется, нравится, когда Чимин выключает влюблённую нищенку и включает озлобленного учёного, который придирчиво осматривает его внешний вид. Губа разбита, ссадины по всему лицу, бровь рассечена. Конечно же, его ещё никто не осматривал, с ним вообще ничего бы не делали до момента, пока бы не признали вину. Смысл заморачиваться, если придётся ликвидировать. Чимин стирает кровь с лица ватой, смоченной в хлоргексидине, вздыхает на разбитые костяшки, игнорирует разодранную униформу, которую не так-то и просто порвать, и не знает как начать. На ум приходит только: — Зачем? — А ты как думаешь? Чимин не хочет думать. Он хочет ответов в кои-то веки и желательно без этого флёра таинственности, который уже в глотке сидит. — Что мне сказать Чонгуку, когда меня вызовут на допрос? Я — свидетель, им нужно знать, за что вас наказывать. — Скажи правду. — Ту, в которой ты без причины убил Кайсу? — Ту, в которой я обещал защитить тебя и сделал то, что было нужно. Рука с окровавленной ватой замирает в миллиметре от чужого лица. Чимин промаргивается пару раз, пытаясь удостовериться в том, что услышал то, что услышал. Одно дело — когда Джин говорит тебе, что некоторым безупречным не место среди людей. Совсем другое — когда Юнги говорит, что убил ради твоего благополучия. Обе версии ужасны, и обе приводят к одному результату, но ему бы спалось лучше, если бы Юнги свою никогда не озвучивал. Он откладывает вату в сторону, тянется за новой порцией, даёт себе небольшую передышку, а когда вновь поворачивается к Юнги лицом, встречает на себе уже знакомый взгляд. — Можешь видеть во мне бездушного монстра сколько хочешь. Мне всё равно. — Тебе не всё равно, — и он никогда не думал, что скажет эту фразу в отношении безупречного. — Я слышал то, что он сказал тебе в коридоре. Был там. — Чимин удивлённо вздёргивает брови, потому что думал, что они были там одни. — Он знал, что ты прогнал меня, и знал, что я сюда больше не вернусь. Он сам сделал этот выбор, когда подумал, что я не стану ничего делать ради тебя. — Я не прогонял тебя, — тихо. Это всё, за что цепляется уставший мозг, и это даже важнее мысли о том, что он был в том зале, в котором Юнги убил Кайсу. Ради него. Из-за него. Какая разница, если безупречный продолжает думать, что его прогнали. — Я бы никогда не прогнал тебя, Юнги. На язык просится другое. Что-то о том, что Чимину омерзительна мысль о том, что безупречный видит в нём тех учёных из Содружества. Или о том, что до встречи с Юнги он и не подозревал о существовании таких, как он, и упорно загонял безупречного в общеизвестные рамки, у него не было повода думать иначе. А может, даже о том, что Чимину просто не хотелось верить, что между ними может быть хоть что-то, что даже отдалённо можно принять за равноправные отношения. Он знал, что их последний разговор задел безупречного до глубины души, но искренне полагал, что это просто мимолётная обида. Теперь же, когда Юнги смотрит в ответ недоверчиво, даже как-то загнанно, как собака, которую снова приглашают на порог дома, Чимин понимает, что сделал большую глупость, когда поставил намерения Юнги под сомнения. И он движется по инерции. Не спрашивает разрешения, когда седлает колени безупречного, мягко очерчивает подушечками пальцев запёкшиеся от крови царапины на скуле, ловит на себе взгляд — мягкий-мягкий — и целует. В коридоре шум, много беготни и суматохи, что и понятно, потому что с последствиями сегодняшнего происшествия им разбираться ещё очень долго, но в этот момент Чимина интересуют только чужие губы, которые он старается целовать осторожно, чтобы не навредить. И поэтому оба не замечают, когда дверь медблока открывается. Чимин бы и при желании не заметил, а Юнги всё ещё самую малость всё равно на эти их правила, его интересуют только бёдра Чимина, которые он сжимает ладонями. — Слезь с него, — строго. Как гром среди ясного неба. Чимин узнал бы этот голос из тысячи, а оказавшись пойманным с поличным, даже не пытается в панике отпрянуть, всё так же оставаясь сидеть на чужих коленях. Только смотрит на Юнги теперь жутко грустно. — Не делай сейчас ничего глупого, — кидает напоследок и встаёт. Сразу же встречается с разочарованным взглядом генерала, за плечом которого маячит с не менее виноватым взглядом Чонгук. Намджун смотрит на него пару секунд, потом на безупречного, а потом вздыхает так удручённо, что сразу становится ясно: Чимин навсегда потерял его доверие. — Генерал, я… — Чонгук, — окликают капитана требовательно, — помоги Чимину собрать вещи. На лице того замешательство. Он, видимо, тоже думал, что за этим последует долгая беседа, выговор и возможное отстранение, но не так ведь сразу. Не тогда, когда у них полбазы взбунтовалось. — Немедленно, Чонгук, — добавляет Намджун, когда заминка становится непозволительно долгой. — Генерал, я… — Чимин ещё раз пытается, потому что позади него происходит движение, и он боится не за свою должность, а за то, что Юнги в очередной раз расценит ситуацию по-своему и увидит в генерале угрозу. — До дальнейшего распоряжения останешься в городе, — отрезает генерал, не удосужившись даже посмотреть на него. А потом просто выходит. Чимин понимает, что это «дальнейшее распоряжение» может так никогда и не наступить. — Пойдём, Чимин, — Чонгук приглашает его на выход жестом одной руки, а второй показывает безупречному «стоп» ладонью, когда тот предпринимает попытку встать с кровати. — Не делай ситуацию хуже. Вы уже попрощались.

***

Оказывается, даже живя на базе такое количество времени, у Чимина вещей накопилось на одну дорожную сумку, а сборы заняли не больше пятнадцати минут. Пятнадцать минут, и вот он уже сидит в кузове внедорожника. Напротив него Чонгук с виноватым выражением лица, как будто это его поймали за поцелуем с безупречным, а не Чимина. — У тебя такой вид, будто это тебя только что уволили, — не удерживается Чимин, пытаясь разрядить обстановку. Он смотрит в боковое окно, где уже видятся очертания хаба. — Не знаю что сказать. — Как насчёт «ты такой идиот»? — Ты такой идиот, — покорно. Чимин давит невесёлую улыбку. — Ты знаешь, что произошло? Джин сказал? Что будет с остальными? — В этом и загвоздка, — хмыкает Чонгук. — С ними ничего не будет. Всё выглядит так, будто произошла стычка, в ходе которой погиб Кайсу. Виноватых нет, они спланировали всё так, что по камерам инициаторами драки были вообще другие безупречные. Сложно доказать, что Юнги убил Кайсу намеренно, а Джин просто выполнял свою работу, защищая человека. Так что… Так что если бы Чимин с Юнги не попались, ещё неделю они могли бы жить в счастливом неведении. Теперь понятно, почему капитан чувствует себя таким виноватым. Глупое стечение обстоятельств, которое всё испортило. — Я жду. — Чего? — Твоего «я же говорил». Но Чонгук ничего не говорит. Вместо этого он трёт ладонью глаза и думает о том, что скажет генералу. Или Юнги. Стоит ли отослать его с базы сейчас, пока не натворил ещё чего? Поможет ли Джин или снова закроет глаза на происходящее? — Не говори ничего генералу, — словно прочитав мысли, просит Чимин. — Не говори о Содружестве или о том, что Юнги с Кайсу были знакомы. — У меня нет полномочий молчать, когда спрашивают. — Скажи, что это всё из-за меня. Он и так думает, что это всё из-за меня. Капитан громко вздыхает, качая головой, но возражать не берётся. Свалить всё на Чимина кажется самым логичным вариантом, но и принесёт тяжелейшие последствия прежде всего для самого Чимина. — Я бы не хотел, чтобы тебя уволили, знаешь ли. — Он уже меня уволил. — Он сказал «до дальнейших указаний». Думаю, это где-то около месяца. Вряд ли. Чимин хлопает себя по нагрудному карману халата, — ему даже не дали времени, чтобы переодеться, — а потом достаёт из него блокнот с ручкой. Пара минут проходит в тишине за сосредоточенным написанием чего-то, а когда Чимин вырывает лист, складывает тот в четыре раза и суёт Чонгуку в руки, жалобно просит: — Передай ему. И скажи, что я в безопасности. Капитан сразу же разворачивает записку. — Ты же знаешь, что я обязан прочитать, — оправдывается он, опасаясь, что Чимин примет его осторожность за подозрительность, но тот только понимающе кивает, дожидаясь, пока капитан прочтёт содержание бумажки. — Дай ручку. Он что-то чёркает, переписывает, задумывается, а потом пишет ещё, поясняя: — Это координаты базы для учёных. Для военных используются геодезические данные, на него посмотрят как на дурака, если он придёт с этим, — он машет бумажкой в воздухе, а потом меняется в лице и с сожалением говорит: — Я не могу этого сделать. — Пожалуйста… — умоляюще. — Если он захочет найти меня и вернуться, то не сможет сделать этого по-другому. Он даже не знает, в каком секторе мы находимся, не говоря уже о названии базы. — Чимин… — Это всё, что я могу сделать. Машина сворачивает в подземный тоннель. На лице Чонгука пролегает тяжёлая тень задумчивости, и он не говорит ни слова, пока внедорожник не останавливается, знаменуя, что для Чимина эта поездка подошла к концу. Уже когда он стоит у открытого кузова с сумкой наперевес и мнётся в ожидании окончательного решения, капитан спрашивает: — Ты в этом уверен? Что будет, если он не вернётся? Страшный вопрос. Чимин подумает о нём на досуге, у него теперь для этого есть очень много времени, а пока: — Это его выбор, но я хочу, чтобы он у него был.