= бонус: содружество =

По мере приближения бедное сердечко Чимина трепыхало всё чаще. Не от неправильности выбора — Чимин ведь сам почти полтора года методично и на ежедневной основе обрабатывал Юнги, — а потому, что это почти как знакомство с семьёй. И если безупречный с семьёй Чимина нашёл контакт достаточно быстро — теперь Суён звонит брату не для того, чтобы пригласить его на ужин раз в месяц, а чтобы поболтать с Юнги, — то вот Чимину только предстоит прикоснуться к той части жизни безупречного, о которой он знал пока только на словах. — Ты сходишь с ума, — замечают со стороны — на бедро ложится тяжёлая рука и тут же крепко сжимает. Юнги умеет успокоить взглядом, и обычно у него хорошо получается, вот только на этот раз Чимин начинает нервничать сильнее. Он всю дорогу как на иголках, а когда видит впереди очертания города, то начинает загоняться ещё больше. Хуже всего ему от мысли, что сам Юнги наверняка чувствует себя не лучше. Он даже не хочет представлять, что творится в голове безупречного, который был так долго вдали от дома, и возвращается он только потому, что Чимин капал ему на мозги всё это время. Шутил, что это типа медового месяца. У них у обоих отпуск. У Юнги оплаченный и заслуженный, а Чимин позавчера забежал к Намджуну и слёзно умолял отпустить и его тоже, ведь сейчас сезон бурь. Вылазки резко сократились, а сидеть без толку можно и дома. Они перестали скрывать свои отношения месяце на пятом. Юнги настоял, хотя Чимин был бы не против играть в прятки и дальше, потому что в действительности это немногое поменяло. Им, как отдельной ячейке общества, всё так же не положена общая комната — никому не положена, если честно, у них ведь исследовательская база, а не общежитие, — на Чимина всё так же продолжают странно коситься и шушукаться за спиной. Свои. Отряд Юнги, если и знает о том, с кем спит их капитан, виду не подаёт, из чего следует, что они либо не обсуждают это вовсе, либо им всем настолько безразлично, что Чимину даже завидно. Почему все не могут, как безупречные, просто не совать нос в чужие дела? Сам генерал воспринял эту новость… средненько. Чимин не стал играть в кошки-мышки ещё и с ним, донёс свою позицию чётко и о том, что это не было временным помутнением, и о том, что не станет проблемой в будущем, и о том, что они оба прекрасно осознают, какие последствия для всей базы стоят за их решением быть вместе. А они были. Потому что встречаться с безупречным всё ещё кажется сомнительной идеей, а встречаться с Юнги иногда похоже на попытку найти в пустыне оазис. Чимин объездил ту вдоль и поперёк в радиусе нескольких сотен километров и прекрасно осведомлён, что никаких оазисов здесь нет. Но есть Юнги, под настроение и убеждения которого приходится подстраиваться очень быстро. Учиться воспринимать его не только в контексте происхождения, но и окружения, в котором он рос и взрослел. Оказалось, что неполный месяц, который они провели вместе ещё в самое первое появление Юнги на базе, — это всё же недостаточно, чтобы в полной мере осознать, во что ввязались оба. Оказалось, что когда Юнги говорил о том, что был воспитан людьми, это вовсе не предполагало, что стоит исключить более двадцати лет, которые он прожил со своим видом. И его понимание любви всё же базировалось прежде всего на тех взаимоотношениях, которые он успел построить, живя в Содружестве. О том, чтобы вернуться на прежнюю должность, речь даже не шла. И собственничество Юнги тоже никуда не делось, просто Чимин научился говорить за обоих и выстраивать линию поведения таким образом, чтобы им пришлось обсуждать это меньше. Да, Чимину, у которого вся работа была построена на разговорах и умозаключениях, пришлось прийти к выводу, что с Юнги это просто не работает. Ему надоедает копаться в себе так быстро, что Чимин даже не успевает прийти к какому-то выводу, когда от него уже закрываются. И он знал это, боялся, но знал, что в природе безупречных нет места разговорам о высоком, у них с Юнги вообще нет разговоров об отношениях. Поэтому Чимин говорит за обоих, будучи уверенным, что безупречный обязательно поправит его, если будет с чем-то несогласен. В воспоминаниях всё ещё свеж тот факт, что однажды безупречный собрал целую мини-армию, просто чтобы взять исследовательскую базу на абордаж. Чимин считает, что если это не самое искреннее проявление его чувств, то что вообще тогда? А ещё он уверен, что безупречный дал добро на эту поездку не потому, что наконец-то проникся уговорами, а потому что уверен, что теперь сможет сдержаться, когда враждебные взгляды будут направлены на Чимина. — Надень противогаз, там радиация. Чимин косит взгляд на экран, установленный между водительским и пассажирским сиденьями, и хмыкает. — Два с половиной километра, даже при желании не достанет. — Может подуть ветер, — непреклонно. — Со мной ничего не случится, — уверяет он. — И до города уже близко. Юнги недовольно хмыкает. Как же, своих солдат построить может, а маленького упрямого человека не получается. Они подъезжают к городу с другой стороны. Оказывается, с севера есть вполне удобный проезд, о котором знают только те, кто здесь живёт. Он позволяет обойти и радиационное облако, которое по-прежнему висит в нескольких километрах от города, и гончих. Хотя те, если бы и были сейчас рядом, всё равно бы их засекли, потому что Чимин выбрал не удобный и шустрый внедорожник, а большой грузовик, который одолжил в городе и клялся, что вернёт целым и невредимым. Тот под завязку забит питьевой водой, едой и средствами первой необходимости. Рюкзак, лежащий у Чимина в ногах, трещит по швам от обилия медикаментов. Юнги, когда увидел всё это, ещё долго рычал о том, что его народ скорее воспримет подачки в штыки, но Чимин был непреклонен. Он не собирался заявляться сюда с пустыми руками и неприветливые взгляды уж как-то стерпит. Машина мягко останавливается у больших ворот. Похоже на такой же блокпост, что есть в их хабе, только вокруг ни души. — Жди здесь, — Юнги дёргает ручник и вылезает из салона. Чимин тут же начинает нервничать пуще прежнего, особенно когда безупречный скрывается из виду за воротами. Он остаётся совсем один и уже начинает накручивать себя, что это — ловушка. Вот Юнги сейчас убьют свои же, а из Чимина сделают сочные котлеты на ужин. Тем более в грузовике даже гарнир найдётся. Он с подозрением оглядывается по сторонам: по всему периметру стоит высокий бетонный забор, очевидно, построенный здесь уже давненько. Поверх идёт колючая проволока, за забором видны очертания крыш, но такие далёкие, что с этого ракурса он не может предположить: дома такие низкие или они просто очень далеко от въезда. От нервов хочется курить, но он себе не позволяет, потому что не знает, как отнесутся остальные к запаху сигарет. Юнги вот не против, но Чимин ещё помнит тот случай, когда он забылся и перебил собственный запах парфюмом. Безупречный воспринял это слишком остро. Так что он не решается, просто ждёт, а когда Юнги наконец показывается из-за ворот, на часах уже половина второго дня. Он прождал почти полчаса. — У нас есть небольшой обычай, — Юнги держит интригу, забираясь на водительское место, — так что пришлось немного подождать. — Всё нормально? По выражению его лица ни черта не понять. Он вроде не злой, но и не сказать, что радостный. Какая-то эмоция отрешённости замерла на его лице, и Чимин не понимает: это хорошо или плохо. Наверное, хорошо, ведь Юнги не принялся резко разворачивать машину обратно. — На посту меня не знали, поэтому пришлось ждать, пока новость дойдёт до лидеров. И по цепочке информация дошла до остальных, так что… Юнги не заканчивает предложение и жмёт на газ. Чимину жутко интересно, что же это за «так что», но как только ворота открываются полностью, находит ответ на свой вопрос самостоятельно. Вся улица перед ними усыпана безупречными. Чимин настороженно смотрит на собравшуюся толпу, вил в их руках не находит, но легче от этого не становится. — Ты разве не говорил, что осталась пара десятков? — встревоженно. — Четыре года назад так и было. Юнги звучит очень спокойно. Буднично. Будто встречать их вышел не целый город. Дорога, по которой они едут, узкая, — явно не основной въезд в город, — грузовик на ней едва помещается, и толпа безупречных медленно отходит назад, чтобы дать машине заехать полностью. Никто не суетится, кроме рёва мотора не слышно ничего, хотя окно со стороны Чимина опущено вниз. И ему всё ещё не по себе, потому что он не может идентифицировать этот приём как тёплый, но и ужасным тоже назвать не может. Просто странно. Юнги ведёт себя так, будто вернулся сюда не спустя почти пять лет скитаний, а вчера. Несколько сотен глаз смотрят на машину так, будто такие приезжают сюда ежедневно: почти скучающе, в глухой тишине. И единственное пятно, которое на фоне этого выделяется сильнее всего, — Чимин, не знающий, куда прятать взгляд и руки. Юнги вылезает из машины первым. Даёт жест ждать, и Чимин ждёт, пока безупречный не огибает машину и не открывает пассажирскую дверь. А после протягивает руку. Чимину никогда не подавали руки, а тем более Юнги. У него вообще джентльменский набор катастрофически ограничен. — Я не сказал, с кем приехал. Так что не отпускай моей руки. Пока. Очень ободряюще. — И что ты делал там полчаса? — Пытался убедить не убивать нас. Пиздец. Чимин вцепляется в предложенную руку крепко. Юнги помогает ему выбраться из машины, потому что порог высокий, а в какой-то момент и вовсе перехватывает за талию, спуская на землю самостоятельно. Это так сильно не похоже на его обычную линию поведения, что Чимин от испуга лепечет «спасибо», пока его тянут чуть поодаль от машины. Они так и замирают вдвоём со сцепленными руками на виду у пары сотен безупречных. Чимин не понимает, что ему делать дальше. Поприветствовать? Низко поклониться? Юнги совершенно ничего не рассказал о том, как тут принято встречать гостей, а это, судя по всему, и есть тот небольшой обычай, о котором он говорил в машине. Обычай чего? Показать гостя со всех ракурсов? Испепелить его долгим внимательным взглядом? Прицениться, какая часть тела самая аппетитная? И как только он решает, что пришло время отмереть и попытаться наладить контакт, безупречные, как по команде, опускают головы. Все кроме Юнги. Чимин от неожиданности широко распахивает глаза и делает крошечный шажок назад. Вряд ли заметный для посторонних, но Юнги его ладонь сжимает крепче. И не отводит взгляда от толпы. А та приходит в движение в следующую секунду. И не на них. Безупречные молча расходятся кто куда, и за пару минут улица пустеет. У Чимина впечатлений на год вперёд, а это только первый час.

***

Их селят в северной части, где находится основная часть поселения. Юнги говорит, что раньше они жили на другой стороне, у главных ворот, но те уже давно не используют, чтобы не давать надежду случайно проезжающим конвоям на то, что здесь может кто-то обитать. На большой площади стоят постройки разного вида: от обычных брезентовых палаток до хлипких хижин, сооружённых из железных и пластиковых настилов. Чимин не понимает, для чего это всё, ведь вокруг целый город, пригодные для жизни дома, которые хоть и не выглядят новыми, но и не в аварийном состоянии. Юнги говорит не беспокоиться о машине, продукты из неё вынесут и распределят по назначению, но всё то время, пока они идут до площади, Чимин озирается назад не потому, что боится за сохранность единственного транспортного средства, которое способно вернуть их домой, а потому что пытается выискать глазами хоть кого-то. Но вокруг ни души. С ними только один безупречный, очевидно, охранник, через плечо которого перекинут автомат. Он и доводит их до центральной площади, останавливаясь у большого шатра, указывает на него рукой. Юнги хмурится. — Я думал о доме. — Нет, шатёр подойдёт, — выпаливает Чимин мгновенно и тут же юркает внутрь, потому что не хочет ставить слова безупречного под сомнение перед его же людьми, но и в шатре жить тоже хочет. И в тень бы не мешало. — Здесь слишком жарко, — безупречный заходит следом и осматривается по сторонам, — в домах прохладнее. Шатёр просторный, хоть и низковат. Тут есть двуспальная кровать, застеленная шкурой, стол со стульями и металлическая коробка, служащая местом для хранения вещей. Чимин понимает, почему им предложили остановиться здесь. При желании он может даже нос наружу не показывать, есть и пить прямо здесь. А эти безупречные достаточно учтивы, если за такой короткий промежуток времени смогли позаботиться о комфорте гостей. — Думаешь, они нормально отреагировали? — Чимин и слышать не хочет о том, чтобы оставаться в здании. Шатёр ведь в самом центре площади. — Не очень. — Правда? А мне показалось, что всё прошло неплохо. А почему они вышли все сразу? Чтобы тебя поприветствовать? А где все сейчас? Они так быстро разбежались, что я даже не успел поздороваться как следует. Чимин тарахтит. Чимин взбудоражен и под впечатлением. Чимин сдирает с себя серую футболку, потому что действительно жарко, а он вспотел от нервов. Чимин… замечает на себе хмурый взгляд. — Мне нужно кое с кем увидеться. Я могу рассчитывать на то, что ты будешь здесь, пока я не вернусь? — Конечно. Наглая ложь. Безупречный, понимая это, неодобрительно хмыкает. — Ну куда я денусь? — Чимин по песку плывёт. Виляя бёдрами и всё ещё без футболки, подкрадывается ближе, с нажимом ведёт по напряжённым плечам, на цыпочки становится, приобнимая за шею. — Буду здесь один, дожидаться тебя. Юнги настроен скептически, но позволяет пару раз чмокнуть себя в губы. Это работает в ста случаев из ста. Когда Чимину что-то нужно — что-то, что безупречный готов одобрить только с десятого раза, — метод наглого обольщения работает безошибочно. Всё потому, что Чимин и сам достаточно сдержанный, и он знает, в какие моменты нужно начать виться у чужих ног, чтобы получить желаемое. Манипуляция безупречного — приказ, и сейчас его не прозвучало. Юнги опускает ладони на его задницу. Приподнимает в воздухе, дожидается, пока Чимин сам обхватит ногами талию, и только тогда начинает двигаться вглубь шатра, подальше от входа, у которого они и стояли. Чимин считает это идеальной возможностью урвать ещё один поцелуй, который заканчивается резко, когда его сгружают на кровать. — Сиди здесь и не дёргайся. — Буду ждать своего рыцаря домой, — парирует игриво, переворачиваясь со спины на живот и подпирая щеку кулаком. И правда ждёт. Часика два честно скитается по нескольким квадратным метрам, успев распаковать их дорожные сумки. Снэки и блокноты — на стол. Чимин окрещивает тот своим рабочим местом и сгружает туда принадлежности. Может, он и не учёный больше, но пропустить возможность задокументировать эту поездку не может. Судьба — странная вещь, он уже убедился. Возможно, когда-то он решит вернуться к своей специальности. Или напишет мемуары о посещении Содружества на старости лет. Или, прикрываясь заслугами Тэхёна в научном сообществе, попросит от его имени написать разоблачающую статью об истории безупречных и несанкционированных экспериментах, проводившихся здесь. Но когда к началу третьего часа Юнги по-прежнему не возвращается, Чимин всё чаще косится на вход в шатёр. И уже через пять минут аккуратно высовывает нос наружу. Ничего ведь не случится. Юнги не говорил ничего о том, что из шатра нельзя высовывать части тела, так что технически Чимин всё ещё внутри, просто теперь с хорошим обзором. Площадь всё ещё пустует. Вокруг ни души, он внимательно сканирует взглядом большое пространство вокруг себя, не замечает движения и выходит полностью. Постоит на пороге, а если что-то странное заметит, юркнет внутрь. Очевидно, что основная масса безупречных живёт именно здесь. Между неприглядными постройками стоят столики с утварью, натянуты бельевые верёвки, где-то камнями даже выложены тропинки. Когда Юнги рассказывал о своей жизни здесь, у Чимина сложилось впечатление, что он увидит очень и очень базовое обустройство, которое не предполагает вообще никаких изысков. Вместо этого кое-где между пристройками натянуты выцветшие на солнце разноцветные занавески и постелены затёртые бордовые ковры. Очевидно, местный декор. Некоторые пристройки соединены друг с другом общей территорией, на которой стоят несколько лавок и кострище между ними — своеобразный дворик. Даже у их шатра над входом натянут брезент, создавая тенёк, что ещё раз подтверждает: их сюда поселили специально и с учётом потребностей человека. Где-то вдалеке звенит колокольчик. Чимин вертит головой по сторонам, пытаясь понять, откуда идёт звук, а потом присматривается: на многих постройках у входа висят колокольчики. Он, конечно, не думал о том, что тут просто будут вламываться без приглашения, но вроде бы и стука было бы достаточно. Он так впечатляется размахом увиденного, зависнув на мысли, что даже в таком архаичном обществе существует уважение к личному пространству, что совсем не замечает, когда кто-то дёргает его за штанину. Первый, второй раз. Чимин косит взгляд в сторону и тут же отшатывается, обнаружив рядом ребёнка. Очень любопытного ребёнка, на вид пятилетнего, с чёрными волосами и такими же чёрными глазами, которые смотрят на него с интересом. Чёрт. Он и с человеческими не знает, что делать, что уж говорить о детях безупречных? Чимин никогда не видел маленьких безупречных и сейчас логично тушуется, не зная, куда себя деть. Уйти? А вдруг он заплачет. Он вообще умеет говорить? А плакать? И пока он вспоминает о том, видел ли когда-нибудь плачущего безупречного, ребёнок уже указывает ему маленьким указательным пальчиком на землю. Чимин приземляется на одно колено прямо в песок. И пробует. Пальцы складываются в язык жестов на автомате, но в детских глазах — непонимание. Он пробует парочку жестов, которые выучил у самого Юнги — Чимин знает, что тут есть местный диалект, — но и это не приводит к ожидаемым результатам. Ребёнок всё так же хлопает глазами, а потом срывается с места, ныряя между пристройками. Чимин думает, что хуже и не придумаешь. И как он будет изъясняться с местными, если даже с ребёнком не смог найти контакт? Он поднимается с коленей, расстроенный и весь в песке, и уже думает о том, что не стоило и пытаться, нужно было торчать в шатре и не высовывать головы, когда оттуда, куда минутами ранее убежал мальчишка, показывается с десяток любопытных макушек. А потом его окружают плотным кольцом. Ладно. А что делать с целой оравой безупречных детей? Чимин теряется. Его одежду тянут во все стороны, а когда он вновь опускается на колени, тянуть начинают уже за волосы и футболку. Несильно и без злого умысла, поэтому он терпеливо позволяет ощупать всего себя. Дети тут разных возрастов, и тот первый — самый маленький и самый любопытный — едва не лезет Чимину на колени, пока остальные всё же держатся на расстоянии. Чимин помнит, что в грузовике были леденцы, но совершенно не представляет, куда их унесли. Он пробует язык жестов ещё раз. Вдруг этот мелкий вообще не умеет «разговаривать», потому и не понял. Дети на его попытки смотрят, кажется, даже с каким-то снисхождением, мол, что с него взять, а когда у Чимина уже заканчиваются идеи и доступные способы наладить контакт, один из них не выдерживает. — Вообще «привет» не так звучит. — Ты говоришь? — с явным облегчением. — Все здесь говорят, — мальчишка задирает нос, кажется, к самому солнцу. Он здесь самый высокий, на вид лет десять или одиннадцать, и остальные его слушают внимательно, потому что сразу принимаются активно кивать. — Кроме него. Он указывает пальцем на пятилетку. Чимин, увлечённый своим недавним открытием, и не заметил, как тот всё же забрался к нему на колени. — Потому что он — дурак! — Нельзя так говорить! — тут же возмущается Чимин, придерживая малыша поперёк груди и параллельно размышляя о том, кто их вообще учит таким словам. — А «привет» звучит вот так, — в разговор вступает ещё один мальчишка, чуть помладше. Он складывает большой и средний пальцы, оставляя остальные три оттопыренными, проворачивает кисть по направлению к Чимину и отводит влево. Чимин повторяет на автомате, пока этот жест подхватывают другие дети, и вот уже они все обмениваются «приветами» друг к другу, и даже самый младший. Чимин находит это до безобразия милым, тепло улыбаясь веселящимся детям, которые, кажется, уже и забыли, что Чимин понимает далеко не всё, и наперебой складывают пальцы в замысловатые жесты, из которых он вычленяет только что-то про «ужин», «клад» и «а потом мы убежали». К последнему у него вопросы. На последнее уже есть ответ. — Я же сказала ни шагу от меня! Чимин моментально подскакивает на ноги наперевес с ребёнком. Остальная детвора рассыпается в разные стороны, а пятилетка ужом выкручивается в его руках, пока Чимин глупо хлопает глазами, глядя на женщину, стремительно идущую в их сторону. О, нет. Сейчас она подумает, что Чимин здесь для того, чтобы воровать их детей. Он спешит поставить ребёнка на ноги, и тому почти удаётся ускользнуть — женщина ловит его за воротник серой футболки, и малыш беспомощно вертится на одном месте, пытаясь ухватиться за её руку и купить себе свободу. — Сколько раз я говорила — не сбегать перед сонным часом? — строго. Ребёнок пищит что-то нечленораздельное, взбивая песок ногами. — А сколько — не подходить к незнакомцам? Малыш бросает на Чимина умоляющий взгляд, но тот воды в рот набрал — лезть в воспитательный момент безупречных он не рискнёт. — И остальным передай, что за это завтра все остаётесь лишний час вязать сети. И с этими словами разжимает руку. Малыша буквально сдувает, от него остаётся только пыль, взбитая маленькими ножками от того, как быстро он улепётывал отсюда. Незнакомка смотрит ему вслед со всей строгостью на лице, и Чимин считает это прекрасным способом тоже ускользнуть в свою нору, когда: — Чимин, да? — Я не хотел никого беспокоить, — он моментально вздёргивает ладони в обезоруженном жесте, потому что строгость с лица женщины никуда не девается. — Они сами подошли, а я ведь не могу прогнать, они же… — Они всегда так делают, — тон женщины смягчается за секунду, губы трогает мягкая улыбка, которой он верить пока не спешит. Весь её образ Чимину кажется удивительно знакомым: волнистые чёрные волосы до плеч мягко ложатся на плечи, в прядях играет свет; тёмные глаза — глубокие, тёплые — смотрят прямо, но без нажима, с лёгким интересом; узкие губы чуть приподняты в уголках. На ней бежевое платье на тонких бретелях, лёгкое и свободное, спадающее до самых ступней, а на запястье — множество металлических браслетов, кажется, сделанных вручную. Это ведь она. На задворках сознания мелькает мысль о том, что неудивительно, почему Юнги выбрал именно её. Очень красивая. — Но я понимаю. Многие из них никогда не видели людей, а ваш приезд всех нас очень удивил. — Это была моя идея, — брякает зачем-то. Но он не хочет, чтобы кто-то думал, будто Юнги сам предложил, тем самым бросив тень неуважения на непростые взаимоотношения безупречных с людьми. — Юнги много рассказывает об этом месте, а мне всегда хотелось здесь побывать, поэтому я и напросился. Но если мы мешаем, то можем уехать хоть сейчас, вы только скажите. — Это его город, — женщина пожимает плечами. — Он может приводить сюда кого пожелает, мы не имеем права отказать. Вот так просто? Не имеют права отказать? А если Юнги приведёт сюда целую комиссию учёных? У Чимина непонимание, кажется, написано на лице, потому что женщина окидывает его пристальным взглядом, усмехаясь чему-то своему, а потом указывает рукой вправо. — Пройдёмся? Тебе здесь, наверное, ещё ничего не показали. Чимин кивает слишком активно. — Значит, вы называете его Юнги? — спрашивает она через пару десятков метров. Они всё ещё на главной площади, но уже у её конца, потому что здесь построек очень мало. Площадь дальше перетекает в прямую улицу вверх, по бокам которой стоят двухэтажные кирпичные дома, но они сворачивают налево. Эта улица мало чем отличается от предыдущей, разве что стройхлама — обломков древесины и боя кирпича — здесь меньше. Наверное, есть части города, которыми безупречные пользуются реже. — Он сам его выбрал, когда попал на базу. Говорил мне своё настоящее, но оно сложно переводится на наш язык, — Чимин цепляется взглядом за вывеску магазина, когда они бредут по улице. Та — обычная деревянная доска с выцветшей красной краской, гласит о том, что некогда здесь продавалась одежда. На витрине всё ещё стоят манекены в одежде тех лет, и весь магазин напоминает капсулу времени, чёткую картинку почти тридцатилетней давности, прекрасно законсервированную среди пыли и разрухи. — Наверняка случайно, — отзывается она и тут же попадает в цель. Чимин коротко хихикает, потому что — да, это настолько в духе Юнги, — а потом сам себя осаждает. Наверное, не стоит обсуждать безупречного с его женой. Ему бы точно не понравилось, если бы сам Юнги с бывшими Чимина его обсуждал. — Тогда можешь звать меня Марой. Они доходят до перекрёстка. Чимин уже запутался в одинаковых безлюдных улицах, а Мара продолжает вести их по городу, вставляя общие комментарии: — За столько лет тут по-прежнему много добра, мы не сумеем использовать и половины в ближайшие пару десятков лет. Одежду перерабатываем, продукты выращиваем на ферме — правда, две недели назад сломался генератор, и воду приходится качать вручную, — жжём бумагу, — на этих словах сердечко Чимина сжимается. Он и не подумал, сколько редкой литературы здесь наверняка осталось. — Почему не живёте в домах? Тут столько пространства. Мара только неопределённо пожимает плечами. — Многие, кто приходят сюда, долгое время жили в пустыне. На случай опасности нужно иметь хороший обзор, а это невозможно, если все попрячутся в домах. — Юнги говорил, что когда он уходил, в городе осталось очень мало безупречных. — Так вы нас называете? — насмешливо. — Людей песков, — Чимин тушуется и быстро исправляет себя, боясь показаться неуважительным, но женщина на это только отмахивается. — А, вот мы и здесь, — довольно отмечает она. Чимин осматривается по сторонам, пытаясь понять, что в этом месте такого особенного — обычный пустой перекрёсток, они таких уже несколько штук прошли, — пока они не сворачивают за угол. А там, на самом углу, притаилось настоящее кафе с маленькими столиками и красно-белым — уже почти персиковым — тентом, с которого по углам свисают такие же выцветшие гирлянды тряпичных цветов. Самодельных. Чимин не видел таких мест даже в хабах, хотя забегаловки на каждом этаже — привычное дело. А тут на столе и бутылка с восковой кочерыжкой в горлышке, и мягкие пуфики на металлических стульях, и даже выцветшие плакаты с изображением торговых марок, которые Чимин в своей жизни никогда не видел. Как много они потеряли как человечество, и сколько истории осталось в этом месте. Кафе не пустует, пара безупречных сидит за столиком под палящим солнцем. Мара выбирает тот, который наполовину скрыт в тени брезента, а сама занимает место под солнышком. Чимин сначала тушуется, боясь реакции незнакомых безупречных, но те в его сторону даже головы не поворачивают. А едва он успевает прикоснуться пятой точкой к стулу, как на стол ставят большой кувшин с чёрной жидкостью. Это что, кола?! Чимин издаёт надрывный смешок, тут же объясняясь: — Чтобы вы понимали, вот это, — он указывает пальцем на кувшин, — там, где я живу, стоит месячную зарплату. — Что такое «зарплата»? Ах, да. — Скажем, мне придётся сильно экономить на еде, чтобы позволить себе такое. Возможно, даже голодать пару недель. — Да? — Мара удивлённо смотрит на кувшин. — Мы такое почти не пьём, сладкое. А эти бутылки почти в каждом доме, девать некуда. Чимин наливает колу в свой стакан подрагивающей рукой. Если бы сюда когда-то всё же добрались рейдеры, они бы сразу озолотились. — Это место здесь, кажется, с самого основания города, — Мара отвлекается на секунду, ловя чей-то взгляд за спиной Чимина. И быстро кивает. Чимин оглядывается, но в помещении кафе никого нет. Женщина поясняет: — Спросили, что мы хотим есть. Так вот. Мы ничего здесь не перестраиваем, здесь несколько точек питания, если проголодаешься, хотя завтраки и ужины совместные в поселении. Там же есть склад, всё, что вы привезли, находится там. Можешь брать что хочешь, оно ведь ваше. — Но мы привезли для вас, — мягко замечает. — Есть конфеты для детей. — Спасибо, но не стоило. Дашь им попробовать один раз, и они будут требовать постоянно. — Мы можем привезти ещё! Хотя он и понимает, что она имеет в виду. Они не могут ездить сюда каждую неделю с новыми припасами, да и не просил никто. Чимин затыкает себе рот колой, которая оказывается гораздо приторнее, чем он себе представлял. Гадость ещё та, он полностью разделяет мнение безупречных в этом вопросе. — Так, значит, за последние несколько лет в город пришло много людей песков? — напоминает он о своём недавнем вопросе. — Кто-то уходит, кто-то приходит. Когда Юнги ушёл, я решила, что нам не помешает держаться вместе на случай, если ситуация повторится. Город большой, здесь всегда есть что делать и место найдётся каждому. — Сейчас ты им управляешь? — О, нет, — внезапно звонко смеётся она, — это не женское дело. У нас есть несколько лидеров, которые принимают необходимые решения для поддержания порядка, мужчины на эту роль подходят больше. А мы занимаемся хозяйством и воспитанием потомков, что иногда гораздо сложнее, чем охотиться на гончих. Видел их? Сбегают от меня каждый день, ходи-ищи потом. Они тебя ещё достанут, проходу не дадут. Чимин тепло улыбается. Разговаривать с Марой оказывается очень приятно и легко, несмотря на то, что она вроде как бывшая — настоящая? — жена Юнги, и её вес в этом обществе виден невооружённым глазом. Она темнит, когда говорит, что ничего здесь не решает, потому что распоряжаться тем, кто здесь может и не может остаться — уже невероятно большое достижение. Он не удивится, если окажется, что именно за Марой стояло последнее слово: позволят ли здесь остаться Чимину. — Значит, ты тоже здесь с рождения? — Нет, таких, как Юнги, тут уже не осталось. Но мы чтим его законы и стараемся следовать правилам. Учим всех языку на тот случай, если о нас опять вспомнят. После захода солнца не зажигаем огни там, где город просматривается снаружи. Не открываем ворота. Почти весь труд — ручной, хотя у нас и есть машины, оставленные людьми. Разобраться в них несложно, но мы не хотим создавать дополнительный шум. Хотя я думаю, что это место уже никому не нужно. Чимин бы поспорил. Но размах влияния Юнги поражает. В газетных вырезках или со слов стариков, Содружество в его голове представлялось небольшим поселением, не больше хаба или даже исследовательской базы. Маленькое изображение в бинокле в тот единственный раз, когда он увидел город воочию, тоже искажало восприятие. А оказавшись здесь, среди кирпичных и бетонных руин, он не может не отметить, что если бы в таком месте оказались люди, они бы непременно рассеялись по городу, начав наперебой отвоёвывать всё больше и больше территории. Это место наверняка стало бы полем боя, где каждый пытался бы перетянуть одеяло на свою сторону, в то время как безупречным половина города не интересна совсем. И центральной фигурой здесь был Юнги, который контролировал весь этот забытый хаос. От мыслей отвлекает еда. На столе появляются две тарелки с кактусовыми плодами, политые чем-то прозрачным и вязким. Типичный перекус в пустыне, Чимин такие ест горстями в экспедициях. А вот третья тарелка — пиала с тёмно-бордовыми мясными пластинами — выглядит интригующе. Чимин наклоняется, принюхиваясь, но, кроме запаха копчения, ничего не чувствует. — Мясо гончей, — гордо заявляет Мара. Чимину стоит усилий изобразить на лице равнодушие, хоть и хочется скривиться. Мясо выглядит вполне аппетитным, и на первый взгляд от свинины совсем не отличишь, но он не думает, что это хорошая идея пробовать его. Ему с пищевым отравлением здесь никто не поможет. А если оно ещё и радиоактивное, не поможет вообще ничего и никогда. Но от плодов не отказывается. Они политы сахарным сиропом. — Значит, вы не против нашего приезда? — интересуется он с набитым ртом. Мара не выглядит враждебной, но он не видел остальных. А если в городе полтысячи безупречных, это быстро может превратиться в проблему. — Я — нет, но за других говорить не стану. Мы не скрываем нашего прошлого, и я всегда честно говорю о своём опыте общения с людьми, когда спрашивают. Так что будь уверен: здесь все знают о том, что сделали ваши люди, и о том, почему ушёл Юнги. И если некоторые выбирают вам не доверять, я не стану их переубеждать. Звучит не очень жизнеутверждающе, но Чимин понимает: никто не должен любить его просто потому, что он — человек. Или потому что приехал с Юнги. — Но раз уж вы здесь, хочу предупредить: у нас для каждого найдётся рабочее место. Чимин заинтригованно пихает в рот очередной плод кактуса.

***

Когда они возвращаются к шатру, Юнги уже там. И он злится, хоть и не говорит ничего, когда Чимин в таком же молчании останавливается рядом. Он хочет посмотреть на их взаимодействие с Марой, но того толком и не происходит. Женщина кивает в их сторону — больше даже в сторону Чимина — и уходит. Он чувствует, что его обокрали. Не то чтобы он внезапно стал мазохистом и пожелал уличить их в каких-то компрометирующих действиях, но когда он планировал эту поездку, то конечно же думал о том, как отреагирует на присутствие жены рядом. Будет ли Юнги вести себя иначе? Даст ли повод для ревности? Попытается ли скрыть их отношения от неё? — Я ведь просил… — начинает было безупречный, но Чимин только щурит взгляд в ответ. — Ты не говорил, что она красивая. — Кто? — Твоя жена, — напоминает он, — она красивая. — Какое отношение это имеет к тому, что ты проигнорировал мою просьбу и ушёл? — безупречный складывает руки на груди. Со стороны даже может показаться, что он вне себя от ярости, но Чимин знает, что напускная строгость на его лице — просто беспокойство. Ему за эту выходку ничего не будет, а нервных клеток у Юнги в достатке. — Просто озвучиваю факт. — Это не имело значения. Чимин ответом доволен. И беспрекословным тоном озвучивает своё следующее решение: — Она сказала, что в здании у главных ворот хранятся документы. — Чимин… — устало. — Ты ведь знаешь дорогу, успеем до захода солнца. — Лучше ранним утром, пока солнце не такое активное, — безупречный пытается найти компромисс, но иногда это бесполезно, когда Чимину до ломки в костях нужно знать всё обо всём. — Ранним утром у меня планы, — таинственно. Юнги даже не хочет знать, что бы это значило, и просто отмахивается.

***

Но до захода солнца они вернуться не успевают. Потому что если Юнги идёт по дороге прямо, то Чимин — зигзагами, заглядывая в каждое целое окно, встречающееся на их пути. А там, где окон нет, он считает своим долгом разведчика пройтись, пощупать и сунуть нос в самые тёмные уголки. Так он уже в первый час разживается парой новостных буклетов, датированных июнем тридцать три года назад, и фигуркой спайдермена без головы. Редкая удача. Чимин пищит от восторга безупречному на ухо, а тот только благосклонно прижимает к себе и изредка целует в висок, когда Чимин сбавляет скорость с ультразвуковой и его можно поймать за талию. Юнги подуспокаивается. План Чимина работает. Он затягивает эту прогулку намеренно, потому что знает: вечером должен быть общий ужин, который, согласно плану Чимина, они пропустят. Потому что он учёный. Потому что его специализация — читать между строк. Потому что за полтора года отношений он до автоматизма выработал привычку полагаться на свои знания и действовать в интересах Юнги. И, может, это и нечестно, мнения самого безупречного он не спрашивал, но у них будет ещё целых шесть ужинов, за которые Юнги может вдоволь пострелять во всех грозным взглядом и порычать. А пока… — Да тут целый архив! Солнце уже почти зашло за горизонт, лазить по разрушенному зданию страшновато, особенно когда безупречный грузно приваливается к стене, и та под его весом крошится, издавая глухой хруст. Чимин светит фонариком в сторону Юнги, шикая. Безупречный говорил, что с наступлением ночи город «разговаривает на своём языке», и это, по его мнению, — одна из основных причин, по которой его не хотели сюда везти. — Будет страшно, — сказали ему тогда. Чимин праведно возмутился, сославшись на то, что они побывали не в одной экспедиции, вместе объездили пустыню несколько десятков раз, и сейчас ему тоже не страшно. Просто… атмосферно. Не значит, что Юнги теперь должен крушить всё в ночи. «Здание с документами» — низкая одноэтажная постройка у самых ворот, но какая. В глаза первым делом бросаются несколько стеллажей, доверху забитых коробками с документами. На столах разбросаны бумаги, под ботинками — они же, и, по скромному мнению Чимина, это место обязаны охранять как минимум два отряда солдат. Удивительно, что учёные, приезжавшие сюда, не обнесли его до голых стен. Чимину хочется верить, что ничего важного не тронули, и бросается к коробкам, наугад вытаскивая первую попавшуюся. Он не надеется найти здесь тайны государственной важности, да и ищет совсем другое. — Ты меня восхищаешь, — говорит безупречный ровным голосом. Его подача комплиментов Чимина тоже восхищает, особенно когда преподносится настолько безэмоционально, но он всё равно улыбается себе под нос. «Словами через рот» — не совсем про их отношения, но Юнги старается. Чимин не может этого отрицать, но чтобы не заставлять его углубляться в более детальный анализ своих эмоций, предпочитает отшутиться. — Странно. Обычно я слышу такое во время секса, а мы даже не голые. — Поговори ещё, и я это исправлю, — не менее спокойно. Чимин кидает выразительный взгляд через плечо и ставит фонарик на стол лампой вверх. Комнату заливает тёплый свет. — И что тебе здесь понадобилось? — Стратегически важные объекты, подземные точки хранения руд, арсенал оружия, перепись важных политических субъектов, научные разработки… — он устает придумывать на ходу, а взгляд безупречного так и остаётся неверящим. — Ты же не читал? — Что-то пробовал, не понял. Прекрасно. Не найдя в коробке ничего интересного, он двигается в сторону стеллажей у противоположной стены. Некоторые из них помечены, но чернила от старости совсем потекли, в темноте ничего не разобрать, поэтому он надеется только на удачу. Если понадобится, будет ходить сюда каждый день, но хотелось бы раздобыть заветную папочку побыстрее. — А если серьёзно? Чимин ходит из стороны в сторону между двумя стеллажами, пытаясь телепатически определить содержимое коробок. — Я ищу тебя. В вечерней тишине вздох Юнги практически трагичен. Он часто упрекает Чимина в желании разобрать его на атомы, и это, кажется, не лечится. Чимин в свою очередь считает, что эти отношения могли бы закончиться весьма плохо, если бы не тот багаж знаний, которым он профессионально жонглирует на ежедневной основе и даже сегодня. И поэтому он говорит привычное: — Ты не мой подопытный. Пара шагов в сторону, и вот он уже перед серьёзным Юнги. Тот смотрит недоверчиво, всякий раз так смотрит, когда Чимин запускает старую песню о его происхождении и детстве. О котором по-прежнему знает крупицы. — И я хочу знать не для того, чтобы использовать это против тебя. — А для чего? — Ты отказываешься рассказывать. — Потому что это неважно. — Счета за воду ты тоже считаешь неважными, но это не значит, что их не нужно оплачивать, — замечает он, и когда видит, что безупречный по-прежнему смотрит загнанно, тянется рукой к его щеке, мягко погладив по той. — Ну же, мы говорили об этом. Юнги льнёт к ладони, прикрывая глаза. Удивительно, но эта тема всё ещё болезненна для него. Хотя Чимин извинялся много раз, иногда так старательно, что на утро болела челюсть, а с коленей не сходили синяки. Но один прокол — и даже спустя полтора года безупречный считает, что желание Чимина докопаться до истины корнями уходит в недоверие, что он всё ещё ставит намерения Юнги под вопрос. — Ты хочешь знать, потому что я важен тебе, — тем временем бурчат ему прямо в ладонь. Юнги даже умудряется поцеловать его в центр ладони, но при этом смотрит исподлобья так тяжело, что Чимин физически чувствует эту борьбу его эго с желанием уступить. Юнги во многом ему уступает, порой даже ценой собственных убеждений. Непоколебимых, как он неверно полагал. — И потому что ты знаешь о моей семье всё, а я о твоей — ничего, — подсказывает Чимин. — Нечестно. Ты свалился мне на голову и отказываешься говорить о своём прошлом. — Ты сам за мной охотился, — язвительно напоминают. Чимин щиплет его за щеку мстительно, дожидается, когда безупречный вопросительно вскинет брови и пользуется коронным приёмом: привстаёт на цыпочки и обнимает за шею. Чужой фокус тут же сбивается. — Просто хочу напомнить, что я интересуюсь тобой как своим партнёром. Не безупречным, — и об этом ему тоже часто приходится напоминать. — Нам нравится знать о наших партнёрах всё. Это создаёт дополнительный уровень доверия, помогает отношениям выйти на более глубокий уровень. Ты делаешь то же самое, когда наблюдаешь за мной. А лучше бы вопросы задавал, потому что привычка Юнги познавать мир — и Чимина в частности, — через наблюдение, иногда играет с ними злую шутку. Однажды им обоим пришлось встретиться в кабинете Намджуна по вопросам подготовки новой экспедиции. Генералу пришлось трижды попросить безупречного не пилить Чимина взглядом, от которого ему было не по себе. Он, не привыкший к такой особенности поведения безупречного, воспринял это за проявление агрессии. Слава богу, что Чимин, как истинный специалист по вопросам этого конкретного индивидуума, быстро — и без лишних подробностей — объяснил, почему Юнги так важно держать его в поле зрения и что произойдёт, если лишить его этой возможности. Намджуну не очень понравилась идея особого отношения к некоторым подчинённым, но что он мог поделать — кроме пугающих взглядов, Юнги предъявить было нечего. Взгляд безупречного смягчается и ожидаемо падает на его губы, а это всегда явный признак того, что острый угол остался позади. Юнги не будет дуться на него за попытку залезть в душу, и Чимин ожидает примирительного поцелуя с секунды на секунду, но его отпускают. И говорят между делом: — Я им сказал, кстати. Что ты мой партнёр. Юнги как ни в чём не бывало отходит в противоположный конец помещения и достаёт с верхней полки маленькую чёрную коробку, пока мозг Чимина категорически отказывается усвоить услышанное. — Когда ты говоришь «им», то имеешь в виду… — Своему народу, — беспечно. И с этими словами коробка оказывается в руках Чимина. — Они знают, кто ты и почему приехал со мной. — Зачем? — ошеломлённо. А на лице Юнги мелькает неподдельная гордость. Кажется, он даже немного задирает нос, что абсолютно несвойственно его манере поведения. — Не хочу никого убивать. А если они будут думать, что ты — чужак, рано или поздно попытаются продавить. Но ты со мной, во всех смыслах, и они должны с этим считаться. Там, — он кивает на коробку, — всё, что тебе нужно. Его тянут за локоть вниз, и он садится на устланный бумагами пол на автомате, всё ещё размышляя над сказанным. Не то чтобы Чимин стеснялся или даже не хотел, чтобы об их отношениях знали, просто… это в новинку. Они ведь даже на базе никак об этом не объявили, просто в один прекрасный день Юнги взял его за руку и стало известно всем. С Намджуном об их отношениях говорил сам Чимин, с Чонгуком или Тэхёном не говорил никто, Хосок, кажется, до сих пор в счастливом неведении. Он удивлён, что Юнги заявил это прямо, да ещё и с порога, яркая демонстрация своих чувств всё же не совсем о нём. — То есть ты всё же читал? — коробку он открывает с таким видом, будто там и правда скрытая технология, которая позволит восстановить климат планеты и выключить палящее солнце. — Нет. Было неинтересно. Юнги сидит за его спиной, уложив подбородок на плечо, и лениво наблюдает за тем, как Чимин перерывает кучу бумаг, пока наконец не добирается до нужной коричневой папки, нервно открывает ту и жадно пробегается глазами по напечатанному тексту. А потом ещё раз. А потом непонимающе хмурится и даже перелистывает пару страниц вперёд, чтобы убедиться в прочитанном. — Но если тебя забрали младенцем… — и замолкает. Тогда его родную мать убили. Чимин смутно припоминает историю происхождения Юнги, и там не было ничего о том, что его буквально забрали от матери. Он полагал, что это произошло гораздо позже, может, года в три, тогда можно было бы предположить, что его мать погибла в пустыне или бросила ребёнка, но младенцев они не бросают. Юнги смотрит в ответ безучастно, будто ему и правда нет до этого всего никакого дела. — Им для этого нужны были ваши дети, да? Они приезжали в Содружество, чтобы попытаться продолжить эксперименты над вашим видом? — Выследить безупречных в пустыне — достаточно непростая задача, а с младенцами — практически нереальная. Если бы это было так просто, таких как я было бы гораздо больше. Да и зачем, если их всех можно найти в одном месте, здесь, а мы сделали половину работы. Они хотели вернуться к разработкам Содружества. Заказ государства? Частная компания? Чимину так и не удалось узнать, кто за этим стоял, — а спрашивать у руководства страшно. С программой по созданию межвидовых семей такое не прокатит. Там нельзя заявиться в чей-то дом и забрать ребёнка для исследований. Это же не безупречные, живущие в изоляции, люди такой бунт поднимут, если кто-то попытается провернуть нечто подобное, что программу закроют в считанные дни и не посмотрят, сколько денег в неё вливали. — Твои приёмные родители тоже были учёными, — замечает он, просматривая следующий лист в досье Юнги. — Если они живы, я мог бы… — Чимин, — грубо перебивают его, — необязательно что-то с этим делать. Он стыдливо утыкает взгляд в бумаги. Если язык любви Юнги — это забота и безопасность, то у самого Чимина в голове иногда зреет план отмщения за всех безупречных, которых когда-то терроризировали здесь. Ему строго-настрого запретили размышлять об этом вслух. — Теперь я хотя бы знаю твой день рождения, — бурчит под нос, — приблизительно. У безупречных нет традиции отмечать свой день рождения. Он уверен, Юнги до сих пор так и не понял, зачем Чимину праздновать свой день рождения, который был в позапрошлом месяце, для чего нужно звать половину базы и почему Чимин воспринял в штыки новость о том, что у безупречного в этот день было назначено ночное патрулирование хаба. От которого он потом отказался, конечно, но больше из-за скандала, который Чимин ему закатил, а не из-за угрызений совести. По той же логике в их отношениях тоже нет никаких знаменательных дат. Больше из бумаг не удаётся почерпнуть ничего интересного. Ему было бы интересно посмотреть на отчёты — его родители-учёные наверняка вели прогресс адаптации ребёнка, — но тут их нет. Только сухое досье о том, когда Юнги попал в Содружество, из какого квадрата его забрали да физические параметры младенца на момент прибытия. Даже имён нет, только кодовые названия. Под этой папкой лежат ещё несколько подобных, информация о других детях, и ни в одной нет упоминания о том, какой была конечная цель исследования. Они хотели интегрировать их как полноценных членов общества? Знали ли другие жители Содружества о них? Должны ли они были стать воинами впоследствии или могли занимать вполне рядовые должности, вроде учителей или медиков? Любили ли этих детей? На последнем вопросе у него поникают плечи, что от безупречного не укрывается, и он молча бодает Чимина лбом в плечо, мол, что произошло? — Они ведь вас не обижали? В детстве, — не удерживается он от вопроса. — С нами обращались как и с другими детьми. Я не видел разницы. Это немного успокаивает. — И остальных здесь больше нет? — Кто-то ушёл почти сразу, некоторые — позже. Кто-то погиб, — Юнги пожимает плечами. — Возможно, кто-то отправился на поиски ответов, своих родителей, но мне о таком неизвестно. — А ты бы… ну, не хотел увидеться хотя бы с ними? — Зачем? Юнги действительно не из тех, кто держится за своё прошлое. — Ради интереса. — Это по твоей части, — Юнги поднимается на ноги, протягивая Чимину руку. — Нам пора. Папочку Чимин прячет себе подмышку, при свете дня ещё попытается найти там что-то полезное и, прихватив фонарь, движется за Юнги. — Так какие у тебя там планы завтра? Чимин держит интригу. Он не знает, но тонкий намёк от Мары предполагает интересный день.

***

Когда Мара говорила о том, что для всех найдётся работа, Чимин был уверен, что его погонят патрулировать местность, выискивать гончих на горизонте, на крайний случай — заставят что-то ремонтировать. Так, во всяком случае, произошло с Юнги, который на рассвете выскользнул из постели и сказал, что отправляется на охоту вместе с остальными. Чимина он не позвал, да и охота — не его сильная сторона. Но он не учёл одного: традиционного разделения ролей по полу. И вот сейчас он стоит в плотном кругу из детей в тени и слушает о том, как правильно плести сети. А вчерашний мальчик — тот, который самый старший, ещё и имеет наглость тыкать в него локтём, когда Чимин забывается и неправильно завязывает узелки из пластиковых полосок. Унизительно. Живя на базе, он никогда не задавался вопросом о том, какая роль отведена ему в отношениях с Юнги. Или какая роль ему отведена в отношениях с любым безупречным мужского пола. Здесь же Юнги сделал недопустимое: заявил об их отношениях, и это автоматически приравняло его к роли женщины. Во всяком случае, именно так объяснила ему Мара, когда Чимин сказал, что вообще-то умеет чинить технику, делать математические расчёты и выращивать помидоры. — Раз уж вы пара, то одному из вас придётся заниматься женской работой, — как можно мягче сказала она, но посмотрела так выразительно, что сразу стало ясно: Юнги плести сети и нянчиться с детьми никто не попросит. Из книг он знает, что подобная модель общества существовала в Древнем Риме и подразумевала, что есть активный и пассивный партнёр. Первым почти всегда был мужчина, а вторым мог быть как мужчина, так и женщина, это не имело большого значения и воспринималось вполне обыденно. Чимин не думал, что столкнётся с подобным в Содружестве. И вот он сидит на пожелтевшем от солнца пластиковом стуле в окружении детворы и натирает пальцы о пластик. Здесь не только дети, есть и взрослые женщины, которые на Чимина косятся с беспокойством: детям он нравится, они вьются вокруг него и иногда задают нелепые вопросы о том, откуда он взялся и во сколько лет научился стрелять. Чимин на эти каверзные вопросики благоразумно отмалчивается, потому что Мара попросила — очень убедительно попросила, — быть осторожным в словах. Он здесь гость, и его роль не посвящать детей в тайны мироздания человеческого общества, а пытаться вписаться в это. Поэтому он, как может, переводит фокус внимания с себя. — И зачем вам столько сетей? — спрашивает вопросом на вопрос после того, как тот же самый старший мальчишка спросил у него, сколько людей находится в его поселении. «Наверное, штук пятьдесят» — заметил он так язвительно, что Чимину тут же захотелось разубедить того самым вероломным способом. Но осталось только прикусить язык. С этим конкретным ребёнком у них сразу не заладилось, тот явно пытается поставить себя выше Чимина, и если бы не присутствие Мары — та сидит рядом с Чимином и со всей строгостью на лице следит, чтобы дети не отлынивали от работы, — кое-кому уже бы был выписан подзатыльник. — Мы не допускаем детей к охоте, — говорит она, — пока им не исполнится сто девяносто две луны. Но их нужно чем-то занимать, иначе разнесут весь город на кусочки. Сети всегда нужны, с их помощью и ловят гончих. Они же служат для переноса материалов и еды. — А где все девочки? — В земле копаются, — немедленно отзывается тот же мальчишка. Он называл Чимину своё имя, они все назвали, но те оказались такими сложными в произношении, что он даже не попытался запомнить. Вместо этого называет их: самый старший, помладше один, помладше, два, три и дальше по списку. Только самого младшего называет молчуном. Про себя. — На ферме, — переводит Мара на общедоступный. — Мальчиков нет смысла учить женской работе, поэтому они плетут сети, на закате отправятся в патрулирование вместе со старшими, когда принесут гончую, разделкой мяса. А девочки заняты хозяйством: уборка, стирка, готовка. За день нужно успеть приготовить много еды к вечеру. Особенно сегодня. Чимин ещё не видел женскую часть быта и хочет спросить, почему его тоже не заставили заниматься готовкой, раз уж он недостаточно мужчина, чтобы выполнять стандартную для мужчин работу, но, видимо, всё же достаточно, чтобы плести сети с детьми. — А что сегодня? На этом вопросе один из детей, помладше номер три, издаёт какой-то восторженный писк, который подхватывают остальные дети, но Мара быстро осекает их жестом. Чимин такой реакцией удивлён. — Увидишь после ужина, — таинственно. А, так вот откуда у Юнги любовь недоговаривать. Это, кажется, отличительная черта безупречных этого места. Не он ли это начал? Молчун, сидящий на земле по левую сторону от Чимина, робко протягивает тому стеклянную бутылку. Стыдно признать, но ещё перед тем, как прийти сюда, он наведался на склад и… да, ушёл оттуда с целым ящиком колы. Его не то что никто не остановил, безупречный, который охранял склад, в довесок сунул в ящик ещё пару бутылок. Так Чимин разжился десятком бутылок и новой зависимостью. — Спасибо, — взяв колу, он пробует разговорить малыша, — сам не хочешь? Уверенно мотнув головой, тот быстро возвращается к сетям. А Чимин — к Маре с новым вопросом. — Не может говорить или не хочет? — Стеснительный, — вздыхает та как-то слишком тяжело. Будто вопрос касается лично её. — Хоть и усердный. Мы не оставляем попыток заинтересовать его охотой, но не в таком же возрасте. — Охота — обязательное условие? — Нет, если ты не мой сын. — О, — тихо. Чимин делает глоток, размышляя о том, что и этому обществу не чуждо навязывание личных интересов, если речь идёт о статусе и ожиданиях, связанных с ними, а потом внезапно замирает. Она ведь сказала, что молчун — её сын. А ему на вид лет пять. А Юнги ушёл из Содружества где-то четыре с половиной года назад, и значит ли это… — Твой сын? — Да, — не заметив сложных математических вычислений на лице Чимина, легко отвечает женщин. — А отец? — опасливо. Кажется, до неё причина интереса Чимина доходит только сейчас. Она бросает непонимающий взгляд, а потом внезапно легко смеётся: — Нет! Нет-нет-нет, его отец — один из лидеров. Познакомитесь за ужином. Чимин облегчённо расплывается на стуле, даже не заметив, с каким напряжением ожидал развязки этой семейной интриги. Даже кола в моменте кажется вкуснее. — Когда Юнги ушёл, мы приняли решение выбрать трёх мужчин, которые в дальнейшем и будут распоряжаться делами города. Нам показалось, что для одного — это слишком тяжёлая ноша, — и, сделав паузу, она добавляет: — Не говорю, что он плохо справлялся, но мы не хотели повторения истории. Город вмиг остался без главы, и хоть Юнги и позаботился о том, чтобы уйти тогда, когда ситуация более-менее стабилизировалась, многие так и не приняли его решения. — Но вы продолжаете склонять перед ним голову. — Они, — Мара кивает в сторону детей, — все знают его. Даже те, кто появился на свет гораздо позже или пришёл к нам недавно. Мы не забываем его и обязаны ему многим, даже если не всегда соглашались с его выбором. В этом и суть хорошего лидера. — А ты согласилась в итоге? Он знает, что ходит по тонкому льду. Мара кажется ему безопасным собеседником, лояльная и, если уж была женой Юнги, наверняка и мудрая женщина, но он знает её вторые сутки. Нельзя так уверенно заявлять, что она снесёт все попытки Чимина забраться в самые укромные уголки её души, тем более из предыдущего разговора с ней он вынес главное: она дорожит своим народом. И желает защитить его так же сильно, как когда-то желал сам Юнги. — Раньше я очень удивлялась, когда некоторые пришедшие в Содружество в итоге не хотели здесь остаться. Мне было обидно: мы столько сил и времени вкладываем в это место, пытаемся поддерживать наше общество, считаемся с мнением остальных, стремимся создать комфортные условия. Мне казалось несправедливым, что не все ценят это по достоинству. Как люди это называют? — Инклюзивная территориальность, «это моё, но я хочу, чтобы тебе тоже здесь было хорошо», — подсказывает Чимин, поражаясь тому, насколько это понятие близко и самим людям, особенно когда они пытаются построить отношения. — Да, — женщина легко кивает, — а он говорил мне: «Не всем нужен дом, даже если двери открыты настежь. Иногда нам нужно не место, а дорога». Чимин рвано выдыхает. В её словах слышится грусть, но не такая, от которой хочется расплакаться за секунду, а тёплая, даже уютная, в которую хочется завернуться с головой, несмотря на стоящую вокруг жару. Краем глаза он замечает, что и дети побросали все свои дела, уставившись на Мару. — Так что я не могу сказать, что согласилась, но приняла. Со временем, — она слабо улыбается в ответ. — Мы — странствующий народ, и у меня тоже когда-то была дорога, которая и привела сюда, домой. Первый порыв Чимина — упасть на колени и рассыпаться в благодарностях. За то, что когда-то приняла выбор Юнги, и за то, что не пронесла обиду за его выбор через все эти годы. Возможно, он бы даже обнял её сейчас в знак благодарности и поддержки, но боится всё же получить в челюсть, а времени набраться смелости нет, потому что один из мальчишек восторженно орёт: — Они вернулись! — указательным пальцем тыча куда-то вдаль. Чимин только и успевает метнуть взгляд в сторону, когда его челюсть отвисает сама по себе. Он даже приосанивается от напряжения, когда видит целую процессию, неспешно двигающуюся по направлению к ним. В поле зрения появляется с десяток безупречных. Юнги идёт первым, за ним четверо мужчин, на плечах которых водружена палка, на которую за лапы привязана убитая ими гончая. Ещё одну тушу несут четверо других безупречных. Дети беспокойно мечутся под ногами, наперебой восторгаясь добычей и тем, кто из них первым побежит разделывать животных, а Чимин не может оторвать взгляда от вальяжного шествия безупречного. В каждом движении сквозит не только дисциплина, но и удивительная леность, будто он знает, что весь мир подчиняется его шагу. Ритм шагов отзывается где-то глубоко в груди, заставляя сердце стучать в такт с ними. На нём не привычная униформа солдат, а бежевого цвета длинная туника, голову покрывает такого же цвета куфия. Чимин не видит лица, то закрыто платком, но не сомневается в том, что взгляд безупречного безошибочно находит глаза Чимина, широко распахнутые от восторга. Ему даже нет смысла скрывать свои чувства, у него на лице бегущей строкой написано, за сколько секунд он готов встать перед Юнги на колени, если тот сейчас попросит. Но он не просит. Безупречные проходят мимо. Дети увязываются за ними. Мара, посмеиваясь, говорит, что они всегда чествуют мужчин, вернувшихся с охоты с добычей. Чимин готов чествовать одного конкретного прямо сейчас, с трудом оставаясь сидеть на стуле, потому что ему ещё сеть доплести.

***

Как для того, кто боялся привозить Чимина в Содружество, Юнги оставляет его одного на подозрительно долгий срок. Возможно, дело в том, что он доверяет своей бывшей жене, с которой Чимин и проводит целые дни напролёт, но встречаются они только за ужином. Весь остаток дня Чимин колет пальцы о пластик, Юнги занимается разделкой мяса, и пересекаются они взглядами только тогда, когда оба садятся за стол. У безупречного похлёбка из добытого мяса, у Чимина — каша, привезённая им же, и очень много неразделённого восторга за прошедший день. Который он не может выразить словами, потому что оказывается, что беседовать за ужином здесь не принято. Редкие голоса раздаются тут и там, но в большинстве своём слышен только лязг металлических ложек о тарелки. Безупречные общаются на своём языке, беззвучно, а Чимин слишком голоден, чтобы отвлекаться на то же самое. Они сидят за самым дальним столом на всё той же общей площади. Места для всех здесь нет, поэтому ужин разделён на две смены, их — вторая. Юнги объясняет это тем, что хороший лидер сначала должен убедиться, что накормлен его народ. С лидерами этого народа Чимин тоже встречается, они сидят за ближайшим к костру столом. Там же и Мара, как и две другие безупречные, очевидно — их жёны. Чимин подпирает подбородок рукой и рассматривает собравшихся. Натыкается на взгляды, направленные на них, идентифицирует их как любопытные, но вряд ли враждебные. Пытается понять, о чём те говорят, но движения рук слишком быстрые, он плохо разбирает местную речь. Юнги выглядит спокойным. Опасения Чимина не подтверждаются. Тот был на охоте вместе с двумя другими лидерами, нынешним мужем Мары в том числе, и это, судя по всему, хороший признак. Все вернулись обратно живыми, а Юнги не объявил спешно, что им нужно немедленно убираться отсюда, так что и сам Чимин спокойно доедает свою овсянку, наблюдая за тем, как под конец ужина безупречные вместо того, чтобы разбрестись по своим домам, покидают площадь в сторону северных ворот. На вопросительный взгляд Чимина Юнги подсказывает: — Иди за ними. Я буду минут через десять. Чимин хмурится. От такой таинственности сложно не устать, а они за целый день не перекинулись и парой фраз. А как же гордо показать ему сплетённую сеть? Или рассказать о том, что Чимин был готов выпрыгивать из штанов ещё два часа назад, пока кое-кто ковырялся в мёртвой туше? Чимин наивно полагал, что эту поездку они проведут рука об руку, как и привыкли за полтора года, правда подзабыл, что у Юнги здесь другой статус, который вряд ли предполагает сюсюканье с человеком у всех на виду. И с этими мыслями он плетётся за толпой, которая плавно перетекает на соседнюю площадь поменьше. Он уже заметил, что таких площадей в городе немало, и кажется, что каждая из них служит местом для определённых событий. Так, на этой стоит большое количество пластиковых стульев, расположенных вокруг песчаной насыпи. Кое-где воткнуты горящие факелы, скорее для атмосферы, нежели чтобы действительно что-то освещать. Чимин, не до конца понимая, что он сейчас увидит, выбирает уголок потемнее под навесом какого-то здания, не рискнув садиться на стулья вместе с остальными. Но даже отсюда ему прекрасно видны и насыпь, и даже первые ряды. Там сидит Мара вместе с молчуном. Лидеров он не замечает. Привалившись плечом к деревянной балке, он наблюдает за собравшимися. Минут десять не происходит ничего, за это время не объявляется и сам Юнги. А когда Чимину кажется, что главное событие — это собраться всем вместе и посидеть на стульях, на песчаную насыпь выходят все трое лидеров. Чимин на инстинктах выпрямляет спину, хотя очень маловероятно, что его заметят с этого места, потому что все безупречные поднимаются со стульев, склонив головы. Что это? Собрание? Совет? Он поднимается на цыпочки, пытаясь разглядеть, что же там происходит, но толпа сама отмирает спустя пару десятков секунд, вновь садясь на стулья. Из разговоров с Марой он узнал, что её муж — главный здесь. Двое других лидеров — его давние товарищи, и они избирались совместным голосованием. Кроме мужа Мары. Тот занял главенствующий пост именно потому, что стал её мужем, и именно потому, что она была женой предыдущего лидера. Муж Мары начинает жестикулировать. Чимин хмурится, силясь понять о чём речь, но удаётся разобрать только слова о традициях, кровных узах и законе, который выше всех присутствующих здесь. Чимин на секунду пугается. А вдруг это суд? Все трое лидеров выглядят грозно, как и подобает их статусу, все трое серьёзным взглядом окидывают толпу, а Чимину хочется на всякий случай спрятаться за этой балкой. А вдруг всё это о нём? И он почти делает шаг в сторону. Но в следующую секунду наталкивается спиной на преграду. На талии появляются знакомые руки, а тихий голос спрашивает: — Ничего не пропустил? Чимин от возмущения даже забывает о том, что его обнимают на виду у всех. Прежде ни он, ни Юнги таких вольностей себе не позволяли, пусть они и стоят в отдалении от остальных. И как только он хочет озвучить свои мысли, в центр площади выходят парень с девушкой. Чимин торопеет. — Мы приехали в подходящее время, — голос Юнги на ухо звучит убаюкивающе. Он кладёт подбородок ему на плечо, прижавшись всем телом со спины, и принимается переводить: — Пустыня учит: одиночный след исчезает быстро, но когда шаги идут рядом — они формируют тропу. В бескрайности песков встречаются пути. Ветер рассеивает следы, но те, кто идут вместе, остаются в её памяти. Я зачитывал эти строки очень много раз, должен был и сегодня, но отказался. Чимин непонимающе вскидывает бровь, чуть повернув голову, чтобы встретиться взглядом с безупречным. В это время парень и девушка преклоняют колени перед лидерами, но голов не опускают, чтобы следить за каждым движением их рук. — Отказался? — Извини, что оставил одного, — тихо, — пришлось обсуждать очень много вещей, убеждать в том, что моё возвращение временное, и я не претендую на прошлый статус. Они хотели, чтобы я провёл церемонию, но это больше не мой долг, и на этой почве у нас возникли… разные мнения. Вот так всегда. Стоит Юнги появиться, и у Чимина язык чешется задать миллион вопросов, но мозг цепляется за единственное слово: церемония. — Это что, свадьба?! — ахает он. Безупречный не считает нужным отвечать на очевидное. Вместо этого он исподлобья следит за происходящим, в это же время прижимаясь губами к шее Чимина сбоку. Лидеры всё «говорят» о чём-то — это уже остаётся без перевода, — будущие супруги замерли на коленях перед ними, как и остальные безупречные, с ровными спинами сидящие на стульях, а Чимин не может поверить своему счастью: в городе-призраке, в крепких объятиях безупречного он наблюдает настоящую церемонию бракосочетания. Ему бы обзавидовался любой из ныне живущих специалистов по межвидовой адаптации, Тэхён, возможно, умер бы на месте от зависти, а Чимин вот тут, задумавшись, пропускает момент, когда поцелуи Юнги становятся всё более навязчивыми. Пышного празднования не происходит. Парень с девушкой, дождавшись окончания речи, обмениваются какими-то предметами. Чимин пихает Юнги локтём в бок, потому что не хочет, чтобы их кто-то застал в компрометирующем положении, да и пояснение бы пригодилось. — Не кольца? — Браслеты. Каждый плетёт свой сам. Металл, нагретый солнцем, может обжечь и поранить, а плетение из кожи хранит тепло рук. Он делается из кожи убитой гончей, убить должен сам мужчина и преподнести будущей жене в дар как символ того, что будет оберегать её от всех угроз. Когда-то давно такой выбор подарка показался мне очень символичным. — Тебе показался? — неверяще переспрашивает Чимин. — Я придумал много традиций здесь, чтобы было ощущение цельности общества. Поэтому лидеры и хотели, чтобы я провёл эту, посчитали, что это будет символично, раз уж я здесь. Оказывается, Юнги всё это время умело скрывал от Чимина, что он на самом деле романтик. Церемония хоть и далека от стандартной свадьбы в представлении Чимина, но до этого он даже не подозревал, что безупречные могут хоть как-то обозначать свои отношения или стремиться закрепить между собой узы. — Когда-то и для тебя я убил гончую. Чимин резко вырывается из объятий, круто разворачиваясь и увеличивая расстояние между ними. Ещё и палец указательный выставляет, шипя: — Не шути с этим. А безупречный спокойно приваливается спиной к балке, у которой они только что стояли. Только сейчас Чимин замечает, что тот после ужина успел переодеться в более привычную одежду: штаны и футболку, — а на лице у него гуляет плутоватая усмешка, которую темнотой не скрыть. — Хочешь себе такой же браслет? Чимин поджимает губы. Лицо заливает краской, и хоть он и понимает, что безупречный не имеет в виду то, что имеет, говорить об этом всё равно странно. И с остроумным ответом он находится только в момент, когда Юнги уже движется на него, схватив за руку. И тащит обратно к поселению.

***

Тут есть вода. Не в таком объёме, как дома, но ему выдают почти два литра на гигиенические потребности, и уже через пятнадцать минут Чимин благоухает свежестью хвои, сидя на кровати в шатре. Безупречный приходит немногим позже. Ему тут же указывают пальцем на недоделанную сеть, висящую у входа на крючке. — Очень мило, — ровно, — в такой можно… носить что-то мелкое и лёгкое. Чимин надувает губы. В его голове эта сеть предназначалась для самой большой и самой хищной гончей. — Значит, ты решил все вопросы? — А что? Успел соскучиться? — безупречный не подходит ближе, вместо этого стоит, опершись о край стола. Вообще соскучился. Новая обстановка. Новые знакомства. Ему и поделиться было не с кем своими впечатлениями, не детям ведь рассказывать, в каком восторге он находится всё это время. — Я опасался, что моё возвращение расценят как попытку вернуть власть. Ещё и с человеком приехал, несложно подумать, что я решил воспользоваться авторитетом и навести новые порядки. — Они тебя ценят. И всё ещё считаются с твоим мнением, — Чимин оглядывает помещение бегло, пытаясь отвлечь себя от той мысли, которая так и просится на язык. Он не хочет её озвучивать — это будет так слащаво и по-идиотски, — но в итоге всё же брякает, перемежая слова с умными терминами, чтобы немного спасти ситуацию: — И я не знаю ни одного живого существа, чьё существование было бы настолько фундаментальным для общества, что даже спустя много лет его заслуги возводились в абсолют. — Просто скажи, что без ума от меня, — губы безупречного трогает мягкая улыбка. Чимин мгновенно отворачивается, заваливаясь на кровать и сгребая подушку в объятия. Если Юнги не говорит о чувствах вовсе, то у Чимина ситуация не сильно уж лучше, если быть честными. Он умеет в научные термины. Объяснить Юнги причину его злости, ревности, недовольства — легчайшая задача. Объяснить, почему спустя столько времени Чимин всё ещё смущается говорить с ним о личных переживаниях, уже сложнее. Хочется думать, что виной всему укоренившееся в мыслях убеждение, что безупречный не придаст этому значения. Юнги ближе язык тела, возможно, именно поэтому Чимин на подсознательном уровне выдаёт реакцию за реакцией вместо слов. Матрац проминается под чужим весом. Со спины к нему прижимается мощная грудь, кожу затылка опаляет горячее дыхание. Чимин ждёт, когда безупречный устроится поудобнее, чтобы и самому заснуть и проснуться с новыми силами и готовым планом умолять того с утра пораньше взять его на охоту — компания Мары, без спору, прекрасная, но у него так-то в голове была идея не с детьми развлекаться, а заниматься более серьёзными делами, да и под боком Юнги спокойнее, — когда его обнимают за талию. Горячая ладонь забирается под футболку и, минуя живот, безошибочно устремляется под резинку трусов. Чимин мгновенно вскидывается, разворачиваясь к Юнги лицом. У него не было этого в планах. Вернее, в планах всегда есть, хотеть Юнги — такая же базовая настройка, как и у того испепелять взглядом каждого, кто появляется в радиусе взаимодействия Чимина, но не здесь же! Они в шатре, тут даже не стены, ткань, а масляная лампа, оставленная включённой на столе, отбрасывает тени. Любой, кто сунется наружу в это время, сможет наблюдать любимые позы в сексе у обоих. Юнги расценивает это по-своему. Ловит перепуганный взгляд Чимина и тянет его ногу на собственное бедро, тем самым притягивая того ещё ближе. Чимину остаётся только упереть руки в его голую грудь в попытке остановить и брякнуть первое, что придёт в голову: — Как думаешь, я дом или дорога? Юнги на секунду стопорится. Даже голову немного склоняет влево, задумываясь. Чимин в собственной голове воображает, как открывает сборник тупых вопросов под названием «А ты бы любил меня, если бы я был червяком?» — Что? — Ну, если представить, что ты в пустыне, я был бы местом, куда ты хочешь идти, или дорогой, которая доведёт тебя до этого места? — поясняет и сам не замечает, как голос к концу вопроса становится всё тише и тише. Юнги опять смотрит взглядом, который должен намекнуть на то, что такие вопросы не следует задавать кому-то вроде него. А за этим следует весёлый смешок. — И зачем тебе это знать? — Ну, знаешь… Просто мы сегодня разговаривали с Марой, и она припомнила, что ты однажды сказал, что некоторым нужен дом, а другим — дорога, — Чимин беспечно пожимает плечами, хотя беспечного в этом мало, и взгляд отводит на дурацкую масляную лампу. Если бы не она, Чимина уже давно бы трахали, но ему страшновато спать здесь совсем без света. — Так я дом или дорога? Юнги кивает, припоминая что-то такое. И по бедру Чимина «вышагивает» пальцами, подбираясь к краю футболки. Тот косит взгляд на чужую руку и не препятствует ей, когда ладонь вновь ложится на обнажённую кожу талии. — Ты — человек, — ладонь спускается на поясницу. Чимин тихо ойкает и сразу в чужие губы, когда Юнги придвигается ближе. Эти же губы шепчут тихо: — И будешь идти со мной и в дом, и по дороге. Чимин опять заливается краской от ультимативности сказанного. В этот же момент губы безупречного мимолётно мажут по его. Чимин за поцелуем тянется инстинктивно, обращает внимание на ладонь, только когда та уже сжимает ягодицу под бельём, слушает, как Юнги на ухо выдыхает ему: — Хотя если будешь задавать такие вопросы, на дороге и останешься. — Людям такое важно знать! — возмущённо. Ещё больше его возмущает, что, пока он пытался отвлечь Юнги разговорами о великом, тот пытается отвлечь Чимина сексом. И у него получается гораздо лучше, потому что Чимин уже без трусов и даже этого не заметил. — Хорошо, — благосклонно. В ушную раковину приходятся два влажных поцелуя, Чимин ёжится, потому что приятно, и шею вытягивает, подставляя под новые прикосновения. — Тогда спрашивай о себе, а не о домах. — Так ведь я и спросил, — бурчит тихо. — Без своих намёков. — Чимин по тону слышит, что Юнги начинает терять терпение. И его поцелуи хоть и не теряют мягкости, но вот взгляд говорит об обратном. Особенно когда безупречный отстраняется и смотрит в упор. — Знаешь ведь, что я их не понимаю. Знает. Но иногда не может удержаться, и это играет с ним злую шутку. Однажды он так донамекался, что не разговаривал с Юнги двое суток по причине того, что почти месяц намекал ему на совместную вылазку в заброшенный хаб в двадцать девятом квадрате, а тот в итоге ушёл в патрулирование. Чимин был вне себя от злости и совсем забыл о том, что в его «А вот я видел на карте такое классное место, было бы неплохо съездить туда» не было части про «нам с тобой». Он хотел широкого жеста. Хотел пойти в гараж на рассвете и обнаружить безупречного уже загружающего полевое оборудование в багажник внедорожника. Может, так бы оно и произошло, будь Чимин не такой задницей. По этой заднице ему и прилетает смачный шлепок. — Так что? Раз уж твой рот настроен на беседы, а не на поцелуи, какие ещё вопросы тебя интересуют? — вот теперь он точно издевается. — Выберу ли я тебя или душ? Из горящего дома вынесу тебя или твой куст помидора? — Мой рот настроен на всё сразу, — хмуро, — и про куст необязательно было. Ужасная участь. Юнги расплывается в хитрой улыбке. И снова ныряет поцелуями на шею, теперь прижимая Чимина к себе ещё крепче. Вся эта возня на кровати не оставляет ему шанса не реагировать, и когда широкая ладонь вновь оказывается на его заднице, вздёргивает бёдра навстречу инстинктивно. Безупречный принципиально спит в кровати нагишом, даже под кондиционерами на базе. Его ничего не смущает. Чимина смущает скорость, с которой в его ладонях возникает бутылёк смазки. — Тут слишком светло, — жалуется тихо, глядя на то, как на противоположной стене шатра виден силуэт фигуры Юнги. — Выключить? — Станет слишком темно, — Чимин поджимает губы, но ноги с чужого бедра не убирает. Патовая ситуация. — Тогда предлагаю тебе быть потише, чтобы дозорные подумали, что ты просто беспокойно спишь по ночам. — Дозорные?! — Ага, — мурчат в губы. Он опять близко, оставляет на губах пару коротких поцелуев, ногу Чимина подтягивает повыше, чтобы дать себе больше места, когда опускает руку между ног, пальцами нащупывает анус. Смазка на коже совсем тёплая от жары, средний палец проскальзывает внутрь без усилия. За ним в сознание проскальзывает вкрадчивый голос: — Всегда следят за порядком, даже ночью. Сегодня последят за тобой. Чимин крепко зажмуривается. Короткий укус приходится на линию подбородка. Юнги нетерпеливо проталкивает указательный палец к среднему, сразу принимаясь разрабатывать мышцы под себя. Он знает, что ему нужно. Знает, что нужно Чимину, дарит ему пару глубоких поцелуев, даже не заставляет в этот раз смотреть на него, сразу поймав чувство волнения, исходящее от него. И вот когда Чимин думает, что нашёл покой в мысли, что если они будут лежать, то по теням так и непонятно будет, чем они занимаются, Юнги говорит это: — Полагаю, мысль о том, кто и в каком положении тебя увидит, не даёт тебе покоя. И выбивает из Чимина весь воздух. Тот опускает потерянный взгляд туда, куда смотрит Юнги: на твёрдый член Чимина, зажатый между двумя телами. Болезненное возбуждение тут же даёт о себе знать внизу живота. — Это из-за пальцев, — жалобно мяукает в ответ. Юнги перестаёт двигать рукой, убирая пальцы. Поддевает кончиком языка верхнюю губу Чимина — уже хочется скулить, а не мяукать, — и поднимается на колени. — Тогда ты готов. — Не готов, — тут же принимается причитать, глядя на то, как безупречный размазывает смазку по члену. Он укладывает обе ноги Чимина на своё левое плечо, гладит напряжённые икры в почти любовном жесте, пока Чимин панически ощупывает шатёр взглядом, — мне нужна ещё растяжка. Что почти правда, он только начал ловить удовольствие за хвост. — Я буду нежен. Он не будет нежен. Он будет медленен. Входить так размеренно и постепенно, дожидаясь, пока не до конца разработанные мышцы не начнут пропускать самостоятельно, сдаваясь напору, что будет больно только морально. Чимин сжимает простынь в кулаки, смотрит на тень, которая не оставляет полёта для фантазии: его высоко задранные ноги, фигура Юнги, очертание его члена, который неприлично медленно исчезает в теле Чимина… Лучше бы трахнул в привычном зверском темпе. Юнги опускает его ноги, раздвигая те и толкаясь до упора. Чимин не смеет на него взглянуть и на противоположную стену не смотрит, и даже когда безупречный накрывает его собой, даря мимолётное чувство прикрытости, глаз не поднимает. Знает, что за этим последует. Чимин знает о его теле только то, сколько безупречному нужно для разрядки и какие позы тот предпочитает. У него нет каких-то выраженных эрогенных зон, под настроение ему нравится и когда играют с сосками, и когда кусают шею, и одна лишь дрочка через раз тоже заходит. Юнги же о его теле знает вообще всё, в том числе и то, что уязвимое место Чимина — его мозг. И то, что он успевает придумать в моменте, когда безупречный забирается в его голову так глубоко, что смещает весь фокус внимания. Крадёт ещё пару поцелуев, удерживая себя на весу. Делает пару толчков, и если Чимин повернёт голову, то увидит воочию, как мощные бёдра плавно двигаются по дуге, вгоняя член до основания. Но он не смотрит. Коротко стонет несколько раз в такт движениям, и когда набирается смелости, чтобы ответить за свой выбор, его уже встречают вопросом: — Я всё ещё могу выключить лампу, — милостиво. Чимин качает головой. Подписывает себе приговор. — Тебя слишком легко читать, — небрежно замечают над ухом. Могло бы звучать обидно, если бы безупречный не терзал его шею в это время поцелуями. Если бы не продолжал плавно раскачивать бёдрами. Если бы Чимин не отозвался задушенным стоном ему на ухо, обхватывая широкие плечи вспотевшими ладонями. У Юнги один фетиш — Чимин. У Чимина он тоже один — всё, что связано с обладанием безупречного над ним. И он умеет выкручивать это на максимум. Его, кажется, самого вставляет от этого факта: с момента, когда они всё же начали отношения, не было ни раза, чтобы Юнги не продемонстрировал, кому он в действительности принадлежит. Что Чимину достаточно попросить: своими каверзными вопросиками о домах и дорогах или взглядом, его быстро поставят на место и в ту позу, которая требуется. Сейчас, кажется, Юнги вознамерился доказать это целому поселению, и от одного только зачатка этой мысли у Чимина сводит низ живота. Единственный плюс: он никогда не выносит это за пределы кровати. Какие бы сценарии не разыгрывал, какие бы болевые точки не находил, он не будет использовать их не в рамках секса. Это Чимин ценит больше всего, не опасаясь, что однажды его слабости используют против него в самый неподходящий момент. Его член дёргается от возбуждения. Безупречный в поцелуй шепчет: — Уже подумал о том, как завтра будешь смотреть в глаза остальным? Или подожди, тебе ведь нравится знать, что из всех ныне живущих я предпочёл твой аппетитный зад. Юнги ловит губами его беззвучный стон. — Говори. — Нравится, — на выдохе. — Что? — Нравится когда знают: я принадлежу тебе. Юнги резко отстраняется. Так же резко переворачивает Чимина на живот, ладонью впечатывая поясницу в кровать. Тяжёлый шлепок по заднице — команда поднять бёдра. Чимин вздрагивает, когда между ягодиц жирными каплями падает смазка. Когда его волосы собирают в кулак, грубо разворачивая лицо к теням. — Тогда смотри. Отведёшь взгляд — начнём с самого начала. Даже если бы безупречный трахал его десять минут, они всё равно показались бы вечностью. Потому что сначала Юнги трахает его мозг, а только потом — тело, и к этому моменту от Чимина уже не остаётся совсем ничего. Только вибрирующая от напряжения оболочка, которая реагирует на каждое прикосновение слишком остро. Ему остаётся только смотреть на пляшущую тень. На то, как резко бёдра безупречного встречаются с его задом. На то, как он нависает над ним, владеет им, распоряжается его телом на своё усмотрение. На то, как собственная ладонь пытается затормозить толчки, когда Чимин чувствует приближение разрядки, но любимое дело безупречного — трахать его сквозь оргазм. На то, как Юнги делает последние толчки, настолько хаотичные, что уставший мозг Чимина даже не пытается предупредить ощущения. У него всё тело горит от сверхстимуляции, он даже не берётся утверждать, кончил ли ещё раз или ему в целом хорошо в каждой клеточке организма, но чётко определяет, когда безупречный наконец замирает глубоко в нём, рыча на ухо свой последний стон. Чимину отлично. Он думает о том, что никакой он ни дом и ни дорога. Он человек, покоривший легенду.

***

А может, у него просто проблемы с головой. Крупные. Масштабные. И Юнги этому потворствует. К такому выводу Чимин приходит спустя два дня, сидя на полу шатра и рассматривая свои записи в блокноте. Позавчера его разбудили не ранним утром, а в десятом часу. Поцелуями. Ласками. Минетом. Плодами кактуса в сахарном сиропе в постель. Безупречный всегда так делает, когда доводит его ночью до ручки. Собственно, это не стало новостью. Ею стало то, что происходило последние два дня. И чему Чимин пытается найти объяснение сейчас, выводя в блокноте схемы и логические цепочки. Юнги не ушёл, как обычно, на весь день на охоту. Ни позавчера, ни вчера. Он вообще не отходит от Чимина ни на шаг. Был с ним на плетении сетей, где Мара на повышенных тонах говорила «Это вообще ни в какие ворота», а дети цеплялись за его штанины. Чимин бы тоже вцепился, но право находиться там безупречный выборол немного раньше. Юнги сходил с ним на полуденный перерыв, в то кафе, где Чимин был в самый первый день. Усадил на колени. И за ужином тоже усадил на колени, чему Чимин смущался долгие полчаса ужина, пряча взгляд куда угодно, когда на них любопытно поглядывала половина города. Они вместе облазили ближайший район. Ему разрешили забраться на наблюдательный пост, вручили бинокль, а Юнги самолично провёл инструктаж и даже указал на точку, где обычно они охотятся на гончих. Там было штук десять — на восемь больше, чем Чимин видел в своей жизни, — и они просто отдыхали на солнышке. Он их в состоянии покоя не видел никогда. Даже сегодня, когда на улице разыгралась погода и ветер метёт песок в глаза. Официальное увольнение получил только Чимин, потому что погодные условия для людей максимально некомфортные, но Юнги тоже рядом. Чимин поднимает взгляд на кровать, где безупречный нагишом отдыхает под шуршание ткани шатра на ветру. Он совсем не прикрыт, дремлет на шкуре и походит то ли на охотника, отдыхающего на своём трофее — может оказаться даже правдой, — то ли на вылепленную из глины античную статую. Чимин ещё с пару минут гипнотизирует мерно вздымающуюся грудь и закусывает губу. Спешно отводит взгляд. Проблема в этом. Они целовались на виду у всех. И неслучайно. При любом появлении на публике за эти два дня Юнги либо держал его за руку, либо обнимал, либо прижимал к какой-то стене. Чимин думал, что их не видят. Юнги знал, что их видят, и лез за поцелуем даже во время ужина. Залезал горячей ладонью под футболку. Чимин бледнел, серел, краснел, прятал взгляд и даже извинялся. А потом выяснилось: всем похрен. Он запрокидывает голову к потолку, прикрывая глаза и шумно втягивая пыльный воздух в лёгкие. Пальцы нервно сжимают блокнот. Кажется, разобравшись со своими вопросами, Юнги решил уделить ему ударную дозу внимания. Кажется, Чимин подсел на это неприлично быстро. Кажется, отъезд отсюда вгонит Чимина в депрессию. Наверное, всё дело в городе. В ощущении свободы. Чимин бы даже набрался смелости и заявил: в неприкосновенности. Они никогда не смогут вести себя так на базе. Или в хабе. Или где угодно кроме этого места. Чимин наивно полагал, что Юнги такой скрытный сам по себе. Оказалось, что он просто здраво оценивает обстановку и действует соответствующе, потому что вот же он, заявляет на него свои права открыто, демонстрирует свою привязанность, не заботясь о том, кто смотрит или что подумают остальные. Чимин ощущает, как эта открытость действует на него самой неожиданной силой. Как ему начинает заведомо этого не хватать. А он ведь был очень аккуратным. Дальновидным. Старался не строить себе воздушных замков, не фантазировать об альтернативной реальности, в которой все внезапно отнесутся к их союзу адекватно. Но стоило разок окунуться в до этого неизведанную атмосферу принятия, как ему тут же захотелось больше. Острее. Сильнее. Чимин поднимается на ноги, откладывая блокнот на стол. Выглядывает за пределы шатра, навстречу порывистому ветру, который разносит песок по безлюдной площади, и тут же возвращается в уют их пристанища. Мягкой поступью подходит к кровати. Перебрасывает ногу через безупречного и осторожно укладывается рядом, приложив щеку к обнажённой груди. Юнги не просыпается. Скорее всего, он даже и не спит — сон у безупречного очень чуткий, — но никакой реакции за этим не следует. Чимин в задумчивости выписывает круги по коже, натыкаясь подушечкой указательного пальца на побелевшие шрамы, и огорчённо вздыхает. И что ему теперь делать? Желание вновь оказаться под Юнги зудит под кожей. Очень неприятно, настойчиво. Чимин и не вспомнит, когда в последний раз настолько зацикливался на физической составляющей их отношений, что всё, о чём он может думать — об их последнем сексе. О том, что Юнги говорил ему. О том, какое благоговейное смущение испытывал сам Чимин, когда слушал и понимал: это действительно о нём. О том, что неожиданное осознание своей искренней потребности быть признанным в этих отношениях не только в рамках их обособленного уютного мирка, ограниченного комнатой Чимина на базе, но и в более широком смысле наконец догнало его. Как какое-то животное, которому нужно заклеймить, обозначить эту связь. И ему нужно ещё. Чимин поднимает голову. Смотрит долго и пристально на безмятежное лицо безупречного, будто хочет уличить его в притворстве, но когда не находит доказательств своей правоты, подтягивается чуть выше. Прячет лицо на его шее, вдыхая запах костров и металла с кожи. Притирается пахом к чужому бедру. Ему нужно совсем немного. Юнги может даже не просыпаться, у Чимина фантазий и мыслей с запасом, чтобы разогнать возбуждение по венам за считанные секунды. Он прокладывает дорожку из влажных поцелуев к ключице. Собирает губами с кожи солоноватый привкус, пока ладонь скользит по груди, пересчитывает рёбра и ложится на низ живота, чувствуя мерное дыхание под ней. Хочет опуститься ещё ниже — к члену, — но в последний момент передумывает и остаётся там же, шкрябая кожу короткими ногтями. Обычно инициатором в сексе является безупречный. Не потому, что ему нужнее — хотя это правда, — а потому что пока Чимин думает, его уже ставят на колени. Ему нравится, когда Юнги берёт на себя ответственность. Когда решает за него, отвечает за него. Эта динамика Чимина абсолютно не смущает, тем более, если он попросит — ему отдадут управление так же легко, как и обычно его забирают. Член в спортивных штанах ноет от возбуждения. Чимин так и знал, что нужно было перенимать привычку безупречного ходить здесь голым, потому что как бы он ни старался сейчас, трение о ткань не такое соблазнительное, как о голую кожу. Чимин пыхтит, от досады прикусывает губу, закидывая ногу на безупречного уже полностью, елозит бёдрами о чужое и через пару минут наконец-то сладко выдыхает. Вот так. Юнги на такие откровенные домогания никак не реагирует. Неужели и правда крепко заснул, понадеявшись, что его сокровище в безопасности рядом? Так рядом, что безопаснее некуда. Чимин гаденько хихикает себе под нос, находя ситуацию комичной. Хочет проверить, разбудит ли поцелуй этого спящего принца, но как только тянется к губам, его крепко хватают за шею, не дав пошевелиться. Чимин встречается с липким взглядом. Когда-то Юнги не терял бдительности даже во время секса. Его взгляд всегда оставался трезвым, сосредоточенным. Потом он выучил Чимина настолько хорошо, чтобы рамки дозволенного по отношению к хрупкому человеку стали родными. И вот безупречный уже смотрит на него с поволокой. — И чем мы заняты? — хрипло интересуется. Чимин бегло облизывает пересохшие губы, на пробу пытается податься ближе, но за горло его держат уверенно. Чёрные глаза стреляют вниз, где член Чимина гордо топорщится в штанах. Остаётся выдать только единственное логичное: — Помоги мне. Юнги моментально запускает руку в его штаны, будто этого и ждал. Ладонь обхватывает член плотно, делая пару поспешных движений, и Чимин обессиленно роняет голову, наконец-то удовлетворённо вздыхая. До губ бы ещё дотянуться, там несчастных пара сантиметров осталась, но теперь он может думать только о том, какой хороший темп выбрал Юнги: не быстрый, но и не мучительно медленный. У Чимина голова начинает кружиться, возможно, от недостатка кислорода, потому что его шею всё ещё держат в тисках. — Хорошо? — слышит он через шум в ушах. И мотает головой. Не хорошо, а отлично. — Что дальше? Чимин полагал, что дальше — кончать в ладонь, но как только слышит вопрос, вскидывает на безупречного настороженный взгляд. Находит губы, уголки которых тронула поощряющая улыбка, убеждается в том, что ему не показалось. Это приглашение? Юнги хочет, чтобы Чимин начал раздавать приказы? — Раздень. И… — сбивчиво. — И целуй. А ещё залезь в мою голову. Скажи, что возвращение домой ничего не изменит. Предложи остаться здесь. Чимина из одежды выдирают. Возвращают руку на член. Подушечкой большого пальца дразнят чувствительную головку, отчего долгожданный поцелуй выходит смазанным — приходится прерываться на стоны. — Зад больше не болит? — шёпотом интересуются. Чимин стреляет недовольным взглядом. Пришлось признаться: в прошлый раз безупречный всё же немного переусердствовал. Возможно именно поэтому сейчас он подталкивает Чимина задавать собственный темп, чем тот планирует воспользоваться на все сто процентов. — А что? Ты планировал трахать меня, пока не будет осведомлён целый город? — Так и знал, что идея тебе по нраву, — весело цокает он, проворачивая запястье на члене в последний раз. А дальше пальцы устремляются ниже, подразнив чувствительную кожу под мошонкой. Аккуратно касаются сжатого колечка мышц, кружат замысловато по ягодицам, сминая те. — Если я нагну тебя у всех на глазах, твоя невысказанная потребность в признании наконец-то успокоится? — И это говорит тот, кто сам превращается в дикую гончую каждый раз, когда на базе появляется новый солдат, не знающий, что по твоей версии на меня можно смотреть максимум три секунды? Юнги резко жмёт сразу двумя пальцами на неподготовленные мышцы, заставляя ахнуть. Не проникает, но чётко показывает, что кое-кому стоило бы быть более благодарным. Конечно, ничего из этого он не подразумевает. Юнги скорее выколет всем глаза, чем позволит кому-то воочию наблюдать моменты их близости. Это всё ради успокоения самого Чимина, который втайне от всей души благодарен за эти безмятежные пару дней. — И это тебе тоже нравится, — за спиной Чимина происходят какие-то манипуляции. А потом по пояснице легко шлёпает ладонь, предлагая ему лечь поудобнее. Он, до этого полулежавший на Юнги боком, полностью ложится на него так, чтобы их члены соприкасались, а когда вновь оказывается лицом к лицу, слышит таинственное: — Если бы ты снял с меня поводок не только здесь, но и на базе, очень бы удивился тому, как быстро некоторые готовы поменять точку зрения, если их убедительно попросить. Чимин не хочет об этом думать. Он хочет наслаждаться телом под собой, а не задаваться экзистенциальными вопросами. И для этого слегка приподнимает бёдра, чтобы, во-первых, намекнуть Юнги на то, что его пальцы всё ещё не в нём, а во-вторых, потереться членом о его живот. Ненавязчиво задеть полутвёрдый член Юнги. Повторить, добиваясь, пока горячее дыхание на его губах не сорвётся. — Растяни меня, и я покажу, что мне действительно нравится. Смазанные пальцы — так вот чем безупречный занимался за его спиной, — толкаются внутрь. Чимин отзывается благодарным стоном, потому что сил его уже не было терпеть эти провокационные разговоры и эти поддразнивания. Подготавливают его с душой. От всего сердца и с явным намерением довести до предела. Юнги, имеющий привычку использовать растяжку только как промежуточный этап, в этот раз тактику меняет. Чимина прошивает первой волной удовольствия практически сразу, когда два пальца внутри давят на простату. Когда к ним присоединяется третий, у Юнги уже искусаны все губы, а на груди появляются полумесяцы от того, как сильно Чимин впивается ногтями в кожу. — Будешь сверху? — спрашивает он, когда Чимин начинает елозить членом по животу слишком активно, а собственный уже не терпится загнать поглубже внутрь. — Буду сверху. Чимин поднимается на колени. Но вместо того, чтобы просто переместиться пониже и наконец дать им обоим то, о чём мечтал весь день, разворачивается к Юнги спиной. Насаживается на член медленно, придерживая тот у основания. Безупречный ему не помогает, кажется, он от удивления язык проглотил, прожигая взглядом аппетитную задницу перед собой, молча наблюдая за тем, как мышцы ануса плотно смыкаются вокруг члена, пока Чимин наконец не замирает со вздохом облегчения, опустившись до конца. — Ты выбрал плохую позу для самолюбования, — голос безупречного звенит от напряжения. — Так ведь любоваться должен ты. Не оборачиваясь, Чимин начинает двигаться. Упирается ладонями в бёдра для опоры, покачивается, немного приподнимается, позволяя члену выскользнуть на половину, и вновь опускается до упора. Чувствует на себе обжигающий взгляд. А потом — и руки, обманчиво ласково оглаживающие спину, напряжённые лопатки, поясницу. Они опускаются ниже, с этим движением усиливается и хватка. Юнги, кажется, начинает терять терпение где-то в этот момент, когда пальцы с силой впиваются в кожу. Оставляют вмятины, когда безупречный разводит ягодицы в сторону, откровенно любуясь открытостью позы, когда подушечками указательного и среднего пробегается по натянутой коже вокруг ануса, размазывая собравшуюся вокруг смазку. Чимин кайфует от ощущений. Ловит новую волну возбуждения, представляет, как наверняка ошеломлённо и поплывше выглядит сейчас сам Юнги, но головы назад не поворачивает. Не хочет кончить раньше времени, а это наверняка произойдёт, стоит им на секунду пересечься взглядами. Он подбирает плавный темп. Подаётся чуть вперёд, чтобы была возможность выпятить зад ещё больше на радость одному безупречному, голову склоняет пониже, лопатки сводит от напряжения, приподнимается пару раз повыше, с каждым разом переживая, что соскользнёт с члена, но то ли у него хорошо с чувствительностью, то ли безупречный всё же контролирует его, и этого не происходит. Чимин всегда возвращается туда, куда и хотел, и, вдоволь наигравшись, планирует приступить к более активным движениям, когда: — Замри сейчас. — Что? — всё же оборачивается в непонимании. И ловит абсолютно дикий взгляд на себе. — Не двигайся. И медленно выдыхай. Чимин не привык ставить его решения в сексе под вопрос. Стоило бы, но сейчас он до этого не додумывается. А когда всё же решает уточнить, что конкретно с ним сейчас будет, дыхание спирает. — Совсем что ли… — Чимин жмурится до кругов под глазами, чувствуя распирающее давление внизу. Не больно, но точно неожиданно. — Руки некуда было деть. Ты дышишь? Дышит ли он? Беспокоился бы так не о его дыхании, а о заднице, в которую к члену проталкивает указательный палец. Чимин тыльной стороны ладони смахивает появившиеся на лбу капельки пота. Тянет шумно носом горячий воздух, по новой привыкая к ощущениям, дышит действительно медленно и глубоко, стараясь не представлять, какой вид сейчас открывается безупречному. Вот когда нужно было лампу включать. — Закончил? — интересуется, когда первоначальная волна шока отступает, а на место ему возвращается возбуждения. Ощущения острые, Чимина за кончики пальцев кусает зудящее чувство подступающей разрядки, а когда Юнги вскидывает бёдра, намекая, что можно бы уже и опробовать его идею в действии, по коже бегут мурашки. — Там ведь не один палец, да? — Два, — как само собой разумеющееся. Чимин мотает головой, стараясь сбросить наваждение. И всё же возобновляет движение. Сначала аккуратно, медленно, его никуда не торопят, а когда убеждается, что способности его тела ещё не на исходе, берёт средний темп. Слышит под собой натуральное рычание. Это и подстёгивает двигаться быстрее. Резче. Слегка откинуться корпусом назад. Упереться ладонью безупречному в грудь. Красиво выгнуться и посмотреть на него через плечо томным взглядом, не забыв смочить губы языком. Он знает, что безупречный сорвётся через три, два, один. И на всякий случай пережимает собственный член у основания, чтобы когда это произойдёт, кончить не сразу. Так оно и происходит. Ему позволяют покрасоваться ещё немного, поводить бёдрами из стороны в сторону, чувствуя, как мышцы расходятся под давлением каждый раз, когда он опускается по основание пальцев. А потом тянут на себя. Юнги перехватывает его поперёк груди, вжимая в себя, зубами вгрызается в предплечье, упершись пятками в кровать, подкидывает на члене под аккомпанемент из звонких стонов. И это впервые на памяти Чимина, когда Юнги кончает всего лишь через десять минут после него.

***

На грузовик, привёзший их сюда, он смотрит с отвращением. И не может поверить, что не догадался за все эти дни спустить тому шины. Или что им уже пора. Последнему он противился до последнего, «случайно» потерялся на противоположном конце города и не менее случайно застрял там на полдня в попытке починить сломанный генератор, о котором говорила Мара. Юнги в этот день опять нигде не было, а как только он появился, Чимин сделал вид, что знать не знает о каких-то там планах вернуться домой. — Один здесь прохлаждаешься? — безупречный приваливается плечом к металлической конструкции и тут же болезненно ойкает от соприкосновения с раскалившимся на солнце металлом. Чимин тоже ойкал, пока пытался добраться до механизма внутри. — Как нашёл? — в той же «прохладной» теме. — По запаху. Чимин поднимает неверящий взгляд. — Я пахну? — Собой. А я когда-то говорил, что могу определить тебя на расстоянии, просто возможности такой не было, — он присаживается рядом, наблюдая за тем, как Чимин пытается щёткой по металлу счистить ржавчину с ротора. Он заменил пару шестерёнок, отошедшие провода поправил и надеется, что до следующего их приезда тот дотянет, а на ферме наконец будет стабильная подача воды. — Нам пора. Чимин откладывает щётку в сторону. Напускает на себя трагический вид, надеясь, что походит сейчас на человека, чья жизнь готова оборваться, если его отсюда увезут, и робко спрашивает: — Может, останемся? — Чимин… — Тебе же здесь хорошо! И мне здесь хорошо. В чём проблема-то? Ты переживал, что меня не примут, но они приняли. И тебя приняли. — Мне здесь хорошо, потому что ты рядом, — Юнги вновь поднимается на ноги и Чимина за руку тянет к себе. Тот оборачивается на генератор, ища в том поддержку или обещание, что до следующего приезда он точно продержится. — А ты здесь долго не протянешь. — Протяну, — упрямо. И вновь отворачивается. — Неделю, две. Если повезёт, месяц. Питаться кашей и колой — такое себе занятие. А дальше? Если ты заболеешь, куда мне тебя везти? — Юнги скрещивает руки на груди. Раздражён, что ему в принципе приходится объяснять простые истины. — На базу — будут вопросы. В хаб — будут вопросы. Ты не можешь просто так исчезнуть с лица земли и объявиться уже умирающим. Чимин поджимает губы. Знает, что в словах безупречного логики больше, чем в его желании не отпускать то, что только удалось обрести, но ему грустно, и от этого здравые мысли никак не хотят забраться в черепную коробку. — А если иногда? — с надеждой. — Через месяц приедем? — Чимин… — Через три! — Чимин! — Полгода! — и ни днём меньше. Он заглядывает в глаза Юнги и спустя десяток секунд молчания, кажется, видит то, что хотел найти. — Я подумаю. Это «да». Это точно «да»!

***

Их никто не провожает. Самый разгар дня, и Чимин думает, что так даже лучше. Если бы к ним опять вышел целый город, он бы наверняка почувствовал эту гнетущую атмосферу прощания. Если бы при этом на Юнги его же люди смотрели с тоской, есть вероятность, что Чимин бы разрыдался на месте. А так ему кажется, что они просто отъедут ненадолго. И обязательно вернутся. Он дожидается, когда безупречный выкатит грузовик на дорогу, и забирается в кабину. Тут же встречается с каким-то странным взглядом. — Что? — настороженно. — В хаб или на базу? Чимин чует, что это не тот вопрос, который ему хотели задать. — В хаб, конечно. Мне машину нужно вернуть, пока её не подали в розыск и не нашли случайно здесь. — Никто не будет искать машину в пустыне. Может и будут. — Это всё? — Просто хотел сказать, что я действительно имел это в виду, когда говорил, что буду там, где ты. Тебе не о чём переживать. — Я не из-за этого переживаю, — бурчит Чимин себе под нос, нервно одёргивая складку на штанах. — Просто мне нравится то, что есть между нами, и я хочу иметь возможность выражать это. А там… — он пространно машет рукой в воздухе. — Ну, ты знаешь. — Знаю, — согласно кивают в ответ. Юнги барабанит пальцами по рулю, а потом тянет руку в карман. — Поэтому я подумал, что в моменты, когда не могу тебе этого показать, должно быть что-то, что бы напоминало тебе об этом. И выуживает на свет тонкую кожаную полоску. На лице Чимина тут же вспыхивает плохо сдерживаемая улыбка. А когда заветную полоску браслета надевают на его запястье, думает, что у него и самого не найдется такого количества слов и фраз, которыми бы он мог выразить всю глубину своих чувств к нему. — Когда успел? Ты ведь со мной был все эти дни, — он пальцами проводит по коже, замечая неровные и местами зазубренные края. Браслет явно делали подручными инструментами, на поверхности видны мелкие царапины от ножа, а стежки толстой нитью идут не совсем ровно, но он прижимает запястье к груди так крепко, будто вот-вот отберут. — Сегодня и успел. Пока ты там драматично по городу расхаживал. И что он слышит? А видит? — Это что, румянец? — ахает и даже наклоняется к безупречному, перегибаясь через коробку передач, чтобы получше рассмотреть заалевшую кожу. — Никогда бы не подумал, что увижу твои очаровательно румяные щёчки! — Ну да, обычно в таком цвете ты видишь только свой зад после того, как я им займусь, — Юнги демонстративно резко дёргает ручник и отводит взгляд. Сосредотачивается на дороге. — Будешь выпендриваться — поедешь на крыше. — Если тебе интересно, я говорю «Да!», — не скрывая веселья, хихикает он. Слышит утрированно-безразличное: — Я и не спрашивал. И повторяет: — Да-да-да! — Вылезай из машины! Дальше пешком.