1. Одинокая ива среди цветов

       — …а потом этот отвратительный грубиян замахнулся на эту мечем, А-Цзю! — Тао-цзе возмущенно шипела, осторожно проводя гребнем по его волосам.        — И на Ли-эр! И на Ли-эр тоже! Ужасный-ужасный противный мужлан. Ему повезло, что А-Цзю не было дома. — когтистая ладонь небрежно металась у него перед лицом, а маленький носик морщился, отражая всю степень ее досады то ли из-за его отсутствия в гнезде во время прихода заклинателя, то ли из-за времени, которое так удачно выбрал заклинатель, чтобы бесцеремонно ворваться в пещеры, когда там почти никого не осталось, чтобы прикрыть сестер.        — Эта так испугалась, что чуть не забыла, что Мадам перед уходом оставила Пионы рассветной земли. — Тао-цзе вздохнула так тяжело, словно вся скорбь мира опустилась на ее плечи, — Жаль А-Цзю не видел, как заклинатель покраснел. Он был так взволнован! Один вдох и душа белее самого чистого лотоса…        -…голосок звонче иволги…        -…гибкие ветви, нежные листья…        — расцвели румянами рассвета на щеках! — сестры захихикали не в силах больше сдержаться. — Эта Ли-эр едва вспомнила, что нужно бежать! Такой цветок потерян среди нелепых заклинателей… такое расточительство, А-Цзю. — Ли-эр снова взмахнула руками, почти падая с его колен. — Истинная потеря. Ли-эр может лишь мечтать, чтобы лишь один из сотни мужчин, входящих в гнездо, был хоть в половину так прекрасен, а целая куча неблагодарных обезьян с острыми палками может греться в лучах его небесной красоты каждый день.       Он поддерживает ее рукой, не позволяя наклониться еще дальше и уже точно упасть, мягко проводя пальцами по прозрачным гладким тканям едва прикрывающего грудь платья.       — Неужели настолько красив? — лениво интересуется он, возвращаясь к хищно мерцающим изгибам штрихов на талисманах. Кровавые чернила в свете алых фонарей похожи на кровь больше, чем та из которой он их смешал.       — Не так как А-Цзю! — сестры воскликнули одновременно и тут же засуетились.       — Слишком груб.        — Совсем не изящен.       — Запутался в шелковых лентах!       — Не стал нас слушать.       — И кричал так громко…       — И очень глуп. Даже не понял, что мы ушли, пока не сломал все в гнезде.        — И кожа у него наверняка грубее, чем у А-Цзю.        — Нет никого лучше нашего А-Цзю. — Тао-цзе решительно отбросила гребень, словно закрепляя закрытие этой темы. Со стороны кучи подушек послышался глухой шлепок и раздалось недовольное шипение, которое тут же затихло.        Шэнь Цзю усмехнулся, откладывая кисть в сторону, и щёлкнул пальцами, позволяя едва заметному потоку инь высушить чернила. Ли-эр застонала, увидев, что он закончил с рисованием и начал перекладывать аккуратные стопки талисманов в сумку, пряча несколько в рукавах.        — А-Цзю уже уходит? А-Цзю останься! Ли-эр будет вести себя хорошо, если А-Цзю согласиться. — она громко заныла, извиваясь и сползая с колен до тех пор, пока не оказалась наполовину на полу, обхватив его руками и уткнувшись головой в живот.        Тао-цзе с другой стороны продолжала держать его волосы, предпочитая игнорировать его взгляд через плечо так, будто делает это только для того, чтобы закончить плести расслабленную косу, которая «делает лицо А-Цзю таким мягким и милым, что ни человек, ни демон не усомниться в доброте его помыслов».        Шэнь Цзю медленно прикрыл глаза и смиренно промычал, игнорируя восторженные визги, за которыми тут же последовало недовольное шипение со стороны кучи подушек. Им нравилось держать его рядом, одевать в свои шелка, укладывать волосы и развлекаться с людской косметикой, утопляя в мягких подушках и потоках бесконечных комплиментов, а он тихо наслаждался их присутствием. Ненавязчивым касанием нежных рук и голосами, заполняющими тишину. Компанией. Непрерывное движение инь между ними через сотни прикосновений не позволяло ему застыть или переполниться, когда он был расстроен и казалось, что еще секунда и все его внутренности вырвутся наружу вместе с рвотой.        У него уже несколько лун не случалось таких дней и Мадам Мэйин считала это благоприятным изменением по сравнению с тем временем, когда он впервые натолкнулся на ее только начавшее строиться главное гнездо. И Шэнь Цзю не хочет отказываться от этого комфорта. Особенно когда он точно знает, что скоро снова отправиться в путешествие в царство демонов. Один неудачник, прибывший с пограничья, имел неудачу попытаться напасть на него ночью в гостинице. Ничего интересного. В мире пропадает множество похотливых ублюдков, когда он не занят в гнезде. Но этот, прежде чем сдохнуть, успел упомянуть фамилию, эхо которой он жаждал услышать так долго, что давно утратил надежду найти хотя бы целые кости.       Шэнь Цзю никогда так сильно не жалел, что использовал яд, препятствующий призыву духа. С заклинателями, принадлежащими к великим сектам, он всегда старался быть особенно осторожным и никогда не оставлять следов. Одного побега из подземелий Хуан Хуа уже было более чем достаточно. Но в этот раз осторожность лишь испортила все его планы. Досада из-за невовремя захлебнувшегося собственной рвотой заклинателя заставила забыть даже о планах по посещению соседней империи, где, по слухам, в долине меж трех гор обитали гигантские пчелы, наполняющие мед таким количеством духовной силы, что неизлечимо больные смертные обретали новую жизнь, а бессмертные мастера могли изготовить сотни гармонизирующих потоки ци тоников и эссенций.        Он был не в том, положении, чтобы отказываться от возможностей этого меда, но если бы он нашел подтверждение подозрений, что Юэ Ци не только жив, но и…        Ни один из текстов, которые он нашел все равно не могли гарантировать, что мед поможет. Какая-то незначительная, по сравнению с годами, проведенными с У Яньцзы, задержка не сделает его меридианы хуже.        Нельзя сделать хуже то, что и так уже разрушено и искажено до неузнаваемости.        — Однако, если этот останется, он должен сообщить Мадам…        Ли-эр испугано вскрикивает, покачивается и едва успевает поймать равновесие, когда из горы подушек выскакивает еще три только что спокойно спавшие суккубы. И хотя Шэнь Цзю не может ни услышать, ни понять сигналы вибраций, колеблющих струящиеся ткани, которыми увешано гнездо, их вспышки враждебной энергии достаточно, чтобы он подхватил тяжелую верхнюю мантию. Метательный нож скользнул в руку, когда он молча последовал за Тао-цзе по узким коридорам ближе к внешней части гнезда, не обращая внимания на свисающие с потолков ленты, бусы и полупрозрачные невесомые занавеси.        И на продолжающиеся стоны, которые в этой части пещер особенно ясны, тоже.        Его никогда не интересовали залы удовольствий. Любой, кто умрет в цветнике может винить лишь себя. Мадам Мэйин не нравится иметь дел с сектами и уборкой трупов. Все мужчины, задыхающиеся там в похоти, пришли на собственных ногах и добровольно внесли плату за посещение гнезда. Если они не могут уследить за своим членом на ничтожно малое время, необходимое для одевания и похода к выходу — смерть не более чем закономерное последствие.        Если бы Мадам Мэйин не придерживалась мнения, что возвращение еды бесконечно проще и удобнее, чем поиск новой — Шэнь Цзю мог бы стать первым, кто развлечет себя практикой метания по движущимся мишеням с несчастным совпадением тренировочного поля с утопающим в лозах выходом из гнезда. Похотливый мусор может сгореть, ему все равно произойдет это в объятиях суккуб или на острие его ножа.        — Это снова заклинатели. — шипит Тао-цзе, останавливаясь за плотной занавесью в двух поворотах от просторной пещеры, выделенной под комнаты Мадам Мэйин. Она уже давно выбила у других право быть для него переводчиком и, судя по постоянному нытью Ли-эр, отдавать его никому не собиралась. — Двое и очень сильные. — она изящно прикусила губу — Но эти просят вежливой встречи. Мадам говорит приготовится. Но… Ах.        Ее взгляд загорается интересом, а длинные острые уши, не скрытые волосами, заплетенными в сложную высокую прическу, подергиваются ловя каждое дрожание сообщения. Шэнь Цзю чувствует на себе пять пар взволнованных глаз еще до того, как оно закончится. Ему не нужно слушать вибрации, чтобы понять, что все сказанное касается его интересов.        И в затишье последних месяцев была лишь одна тема, способная заставить сестер чуть ли не трястись и подпрыгивать на месте, забывая про шуршание тканей, которое в отличии от создаваемых ими вибраций мог уловить даже несовершенный слух Шэнь Цзю, не говоря уже о явно могущественных заклинателях.        Мадам Мэйин не имела привычки называть «сильным» каждого посредственного проходимца, решившего взять в руки меч.        Он ничего не говорит и не меняется в лице, но холод его глаз прекрасно справляется с передачей сообщения.        — Твоя красная нить А-Цзю. — благоговейно шепчет Тао-цзе и сестры мгновенно подхватывают.        — …старше на несколько лет…        — …несчастная разлука…        — …трагедия разбитых сердец…        — …нежданная встреча после кровавого огня… — все взгляды прикованы к красным фонарям и струящимся тканям, движения которых заставляют их приглушенное мерцание искажаться, воскрешая образы танцующего на стенах пещер пламени.        — Мадам предложила гадание. И… А-Цзю… — в шепоте Тао-цзе волнение смешалось с осторожностью. — Это он. Тот, кого А-Цзю описал… Мадам спрашивает, что А-Цзю хочет сделать.        Шэнь Цзю чувствует, как задыхается, пытаясь сдержать дрожь.        Живой. Сильный заклинатель… Пришедший с кем-то после того, как сестры уже выгнали одного из малого гнезда.        Он все-таки добрался до секты да?..        Его тошнит. Грудь горит. Зуд ползет по коже. Ему хочется смеяться, и он чувствует, как слезы подступают к глазам. Чертов ублюдок. Это все может оказаться одной огромной ошибкой, а он уже пытается сделать то, что не мог годами. Ци бушует в нем, языками пламени облизывая кости и вздымая безумное мерцание инь тянущей могильным холодом к земле, пока боль от распоровшего ладонь клинка не возвращает его в тихую реальность.        Шэнь Цзю смотрит на кровь, стекающую по пальцам, и замечает край легкой нежно-розовой туники, выглядывающей из-под его тяжелой черной мантии. Сестры застыли, внимательно следя за каждым его движением и жестом. Если он попросит, они будут сражаться для него так же, как он сражался для них. Есть причина, по которой именно это гнездо так сложно найти без сопровождения посредников. Он принадлежит им в той же степени, в которой они принадлежат ему. Они выполнят любую его просьбу.        И Шэнь Цзю должен знать, почему Ци-гэ не пришел за ним. Даже если для этого придется использовать методы, которые еще ни разу не избавили его от разочарования. И если это Ци-гэ…        Если там правда Ци-гэ, все будет в порядке. Любого другого он все равно успеет проклясть быстрее, чем грязные руки зайдут дальше дозволенного.        — Цзе-цзе помогут этому подготовиться? Этот должен выглядеть подобающе.        Тао-цзе кровожадно улыбается, а глаза Ли-эр маниакально блестят. Тихие смешки окружают его, пока руки уносят за соседний поворот, без всякого стеснения срывая несколько наиболее понравившихся тканей у входа. В конце концов, все их наряды состояли из искусно свернутых полупрозрачных разлетающихся полотен и завязанных лент.        — Эта передаст Мадам решение А-Цзю.

***

       Ци Цинци предпочла бы проводить свое время где угодно, кроме утопающего в душных цветочных ароматах, лишь скрывающих за собой еще более отвратительные запахи, гнезда кучи суккубов, единственная проблема которых заключалась в некомпетентности и поражающей воображение тупости подавляющего большинства мужчин. Но к сожалению, после ужасающей катастрофы поражения Лю Цингэ в битве против яда, который из-за свойств разумнее было бы назвать Покорителем девственниц, а не солнце, подъем, или еще что-то там возможно связанное со страстью, ее вера в своих несомненно могущественных, стойких и благородных боевых братьев претерпела крушение, масштабы которого оказались настолько всеобъемлющими, что она сочла разумным настоять на своем сопровождении следующего, кого решено будет отправить на решение этой небольшой, но затянувшейся проблемы, даже если речь пойдет о Юэ-шисюне.        Или, возможно, особенно если речь идет о Юэ-шисюне.        Проблема не в том, что она не верит в чистоту помыслов своего Чжанмень-шисюна. Когда вопрос заключается в цветах персика, стремящихся к ручью, Ци Цинци скорее поверит, что Лю Цингэ наконец совершил немыслимый акт осознания своей подавляющей страсти к длинным и крепким мечам, а половина мастеров Ку Син сойдет с тропы безбрачия, отрекаясь от своего совершенствования. Слишком очевидно отстраненное безразличие Юэ-шисюна ко всему, что выходит за рамки вопросов сохранения секты достаточно целой, чтобы не развалиться от первого же порыва легкого ветра. Не сосчитать сколько прекраснейших цветов пыталось поселиться в его покоях.       Если бы не ее твердая уверенность в его строгой приверженности пути единения тела и меча, она бы ни на секунду не усомнилась, что его совершенствование требует поддержания строгой аскезы.       Но именно в отрешенности от удовольствий плоти и заключалась проблема. Неопытность в подавлении страстных порывов могла привести к катастрофе гораздо большей того, кто не привык к ним, чем уже познавшего сладкий вкус цветочного нектара. Лю Цингэ со своим отрицанием телесных наслаждений прекрасное тому доказательство. Если бы Му Цинфан, которого он между прочим должен был сопровождать в учебной поездке, а не бегать по украденным на собрании поручениям в пещеры с суккубами, не забеспокоился о его длительном отсутствии, у них стало бы на одного пикового лорда меньше.       И не из-за войны с демонами, не потому что небеса решили обрушится на землю, а великое бедствие прорваться из-под земли. А потому что этот идиот впал в сильнейшее отклонение Ци из-за чертовой неспособности осознать и справиться с переизбытком Ян в своем нетронутом мече.       Поэтому нет, когда было решено, что Юэ Цинъюаня нужно выгнать из секты хотя бы на несколько дней, чтобы он не похоронил себя окончательно под грудами бумаг, она не хотела слышать ни единого возражения против своего участия в этой миссии.       Конечно, было бы гораздо проще, если бы это был какой-нибудь сильный зверь или демон, но Лю-белейший-лотос-цзянху-Цингэ оказался настолько увлечен своей воинской доблестью, что давно истребил большую часть всего достаточно интересного вокруг горы и при близлежащих городах. Жалоба аристократа на похищение людей суккубами в дне пути от секты на мече стала единственным жизнеспособным вариантом, потому что от любой более долгой и дальней миссии Юэ-шисюн бы отказался быстрее, чем прозвучало предложение. А продолжать просто смотреть на то, как его кожа все больше теряет цвет, а ученики встревоженно переминаются над слишком часто остающимися нетронутыми подносами с едой, никто из них больше не готов. Ци Цинци не знает точно, что за событие приводит Юэ-шисюна в это время года в состояние бледной тени, словно стремящейся утопить себя в работе, но она не намерена поощрять его разрушительные порывы.       Даже если это означает, что ей приходится сидеть на мягких подушках, о прошлом которых она предпочла бы не думать, рядом со своим Чжанмень-шисюном напротив расслабленно улыбающейся старшей суккубы гнезда, слишком любезно представившейся Мадам Мэйин и предложившей решить все возможные проблемы без грубой силы.       И все, возможно, было бы не так плохо, если бы она не продолжала уводить разговор все дальше от интересующего их вопроса о пропавших мужчинах своим пристрастием к гаданию. Ци Цинци чувствует себя в одном неверном вздохе чертовой демоницы от выхватывания меча, когда Юэ-шисюн, будучи строгим приверженцем любезной дипломатии, соглашается на эту бесполезную трату времени…       Хорошо. Возможно, ей тоже немного интересно, что может сказать суккуб о судьбе шисюна, когда сам он, кажется даже более безразличен ко всем ее манипуляциям, чем к намекам Мастера Хуан Хуа об отсутствии спутницы на тропе совершенствования. Но не боле. Она здесь, чтобы следить за его благополучием, а не утолять праздное любопытство.       Даже если все это могло послужить прекраснейшим материалом для ее следующей серии…       Но, возможно, в другой раз.       Юэ-шисюн следует наставлениям Мадам и дует на цветок. И если бы Ци Цинци не следила внимательно за каждым ее вздохом, она могла бы не заметить, как на мгновение дыхание суккубы сбилось, заставив ее напрячься, приготовившись к неприятностям, когда она наконец заговорила, обращаясь ко все еще не изменившему своей любезной улыбке Юэ-шисюну.       — О, у вас очень запутанная судьба, мастер Юэ. — она опускает руки чуть склоняя голову набок. — Низкое начало и тяжелый путь к вершине… почти истерший красную нить.       — Почти?       Ци Цинци чувствует, как он внезапно напрягается всем телом. Но улыбка остается на месте. И хотя странно, что он вдруг решил проявить интерес к ее словам, пока что нет причин прерывать гадание.       — Все правильно, — Мадам Мэйин снова щелкает когтями о стол, подобно тому, как просила поднести цветок, и где-то в глубине занавесей за ее спиной раздается шорох и хихиканье, которое тут же удаляется, словно собравшиеся наблюдатели мгновенно подчинились ей, несмотря на приведшее их туда любопытство. — Она едва видна, но все еще сильна. Ваша красная нить — упорство, достойное песен, преданность, готовая бросить вызов небесам…       И хотя это звучит неопределенно и напоминает те случаи, когда им с Вэй Цинвэем во времена ученичества становилось настолько скучно, что они спускались с горы и посещали всех гадалок города, пытаясь сравнить результаты и в конце концов уличая каждую из них в мошенничестве, с каждым словом Юэ-шисюн становится все серьезнее и внимательнее, заставляя ее уже по-настоящему волноваться о том, что главная опасность могла быть вовсе не в ядах, разжигающих страсть.       -…и какая же это трагедия, что вас постигла несчастная разлука.       Что?..       — Что?.. — вся жизнь исчезла из глаз Юэ-шисюна, и улыбка застыла искаженной угрозой на его лице. — Пожалуйста, Мадам не стоит так шутить.       Воздуха словно резко стало меньше.       — Это не шутка мастер Юэ. — Мадам Мэйин продолжила так, словно напряжение, повисшее между ними, не коснулось ее. — Ваша красная нить истерта досадной трагедией разбитых несчастной разлукой сердец. И лишь надежда на воссоединение…       — Прекратите!       Приказ в его голосе впервые звучит настолько явно и угрожающе, что Ци Цинци не может удержать себя от вздрагивания, мгновенно ругая себя за недостойную реакцию. Но давление его ауры за считанные секунды выросло настолько, что даже ей, привыкшей к напряжению переговоров о разделении территорий между великими сектами, сложно подавить желание отшатнуться, выхватывая меч. Дышать настолько тяжело, что воздух в горле кажется медленно застывающей рекой.       Рукоять Сюаньсу скрипит под хваткой Юэ-шисюна. И Ци Цинци, пристально следя за каждым изменением его лица внезапно понимает, что именно так он выглядит, когда зол. Не раздражен настойчивостью других лидеров сект, расстроен очередной необходимостью отказывать в очередном предложении брака какому-то родственнику Императора или обеспокоен очередной ссорой своих братьев и сестер просто неспособных вести себя достойно на собрании горных лордов, а по-настоящему искренне зол.       Медленно померкшая приятная улыбка, заставлявшая каждого невольно чувствовать тепло и дружеское расположение, и пустые, потемневшие до черноты глаза, пускают мурашки по позвоночнику.       Он убьет ее.       Ци Цинци смотрит на продолжающую изображать спокойствие даже под этим невыносимым давлением Мадам Мэйин и думает, что это неизбежно. Юэ-шисюн, известный своим стремлением к переговорам и мягким, но справедливым решениям, убьет ее без дальнейших разговоров и возможности отступить. Убьет без раздумий и не заботясь о последствиях.       За несколько слов. Почему слова? Почему именно эти? Ци Цинци сотни раз слышала похожие речи, почему…       Громкий треск стола, звучит одновременно с лязгом второго меча Юэ Цинъюаня и Ци Цинци готовится отпрыгнуть в сторону, чтобы кровь небрежно разрубленной в чистой ярости демоницы не залила ее с головы до ног. Темные глаза не отрываются от невозмутимой фигуры суккубы, словно даже в своей подавляющей злобе Юэ-шисюн пытается позволить ей признать ошибку и отступить. Лишь глупец бы не воспользовался ею.       — Мадам Мэйин? Этот слышал… — тихий осторожный и робкий голос пронзает плотное облако давления, словно игла, входящая в шелк, но тут же затихает, словно его владелец наконец заметил положение, в котором все они оказались.       И Юэ Цинъюань замирает. Полностью. Застывает в намерении подняться, мгновенно рассеивая нагнетающую угрозу ауру, наконец позволяя вздохнуть полной грудью. Но Ци Цинци даже не замечает этого, потому что губы ее шисюна сжимаются, а руки начинают дрожать так, что меч выскальзывает из пальцев с тихим звоном опускаясь обратно в ножны, которые не успел окончательно покинуть.       Какого черта. В ее голове одна единственная мысль. Все это точно не то, что она ожидала от этой мисси. И, серьезно, какого черта. Что за…       — Этот… не вовремя? — мягкий голос раздается снова и Ци Цинци отвлекается от мысленных проклятий, потому что одного этого достаточно, чтобы Юэ-шисюн вздрогнул так, словно его ударили.       Она жалеет, что позволила усадить их боком к одному из проходов. Он казался слишком узким, чтобы с той стороны могла прийти серьезная угроза, поэтому они единогласно приняли решение сесть так, чтобы сохранить в поле зрения более широкие ходы, способные сокрыть гораздо больше возможных врагов. Как оказалось, ужасное решение, потому что ей нужно знать что это и почему оно так влияет на Чжанмень-шисюна.       — А, все в порядке, А-Цзю, просто сложный разговор. Не о чем волноваться. — Мадам Мэйин отвечает так, словно секунду назад ее не собирался разрубить пополам один из сильнейших заклинателей Цзянху. Ни капли дрожи или страха в голосе. Мелодичный перелив хозяина ситуации. Ци Цинци чувствует, что еще немного и она может начать испытывать уважение к этой женщине, несмотря даже на то, что она является демоном. — Но если А-Цзю что-то нужно, он возможно захочет дождаться окончания нашей встречи.       Наконец, незнакомец делает еще несколько шагов и Ци Цинци может прекрасно рассмотреть стройную фигуру изящного юноши, закутанного в разноцветные шелка, которыми увешано все гнездо. И о боги, если бы не плоская грудь, выглядывавшая из-за низкого выреза женского нижнего платья, она бы приняла его за один из самых прекрасных цветов, которые легко могли бы посоперничать с Лю Минъянь за звание первой красавицы.       Несомненно, в отличии от ее главной ученицы, это был совсем иной тип красоты. Не уверенная, излучающая силу, но все еще изящная сосновая ветвь с упрямо торчащими гладкими листьями, а хрупкие лепестки сливы, трепещущие под холодными каплями дождя. Нежный шепот ветра бамбуковой рощи… Верхние халаты сползают с узких плеч, словно подражая готовому вот-вот раскрыться цветку, удерживаемые лишь тонкими бледными пальцами. Ночная чернота волос, собранных в расслабленную косу, мягко обрамляет молодое лицо, подчеркивая пронзительно яркую зелень глаз феникса, подведенных красным.       — А… Цзю… — едва слышный шепот Юэ-шисюна отвлекает ее от увлеченного разглядывания очень приятного на вид юноши и, по несчастному совпадению, заставляет вспомнить, где находится.       Почему этот юноша находится в гнезде полном жадных до ян суккубов?       — Этот принесет чай, если… — он осторожно опускает глаза и хорошо, сердце Ци Цинци может пропустить удар, но лишь в знак признания его прекрасных черт. Этот «А-Цзю» выглядит как воплощение робкой невинной девы, и судя по неловко сжавшимся на ткани мантий пальцам и приподнявшимся в нерешительности плечам, одно из которых находится всего в одном неосторожном движении от обнажения, едва ли это осознает. — Если гости Мадам позволят.       Он заканчивает свое предложение шепотом и ох. Если его правильно обучить, сколько сердец он покорит, обеспечив их секте процветание на долгие годы? Интересно, если она…       — Если А-Цзю свободен. — Мадам Мэйин лишь кивает им, на правах хозяина утверждая необходимую для настоящей встречи гостей подачу чая, намекая на возможность продолжить дружескую беседу без упоминания только что произошедшего инцидента.       — Конечно. Этот сейчас уйдет… — его поклон безупречен, несмотря на угрожающий сползти шелк.       «А-Цзю» разворачивается обратно к проходу, как только закончит поклон и только тогда Ци Цинци понимает, что за весь разговор, он ни разу не посмотрел прямо на них. И каким бы коротким не был обмен просьбами, такое поведение задевает что-то глубокое в ней. Горькие воспоминания о юных ученицах, только покинувших опеку особенно жестоких отцов, настаивавших на раннем замужестве, и тощих, едва способных терпеть прикосновения девушках, сбежавших из публичных домов. Острое чувство неправильности нарастает в груди.       — П-подожди. — задыхающийся оклик Юэ Цинъюаня звучит громом в повисшей тишине.       Ци Цинци переводит на него хмурый взгляд с чуть приподнятой в немом вопросе бровью, чуть не отшатываясь назад, когда видит застывшие в его глазах слезы. Невозможные слезы, потому что это первый раз, когда она видит своего шисюна таким… таким хрупким, надломленным и уязвимым. Выражение лица, наполненно такой отчаянной надеждой, что даже просто смотреть на него становится до боли неловко, но она не может отвести взгляд. Лишь чуть наклоняется, стараясь снова увидеть тонкую фигуру, к которой приковано все внимание Юэ-шисюна.       Юноша застыл, такой же неподвижный как Юэ Цинъюань совсем недавно. Но время проходит, тишина затягивается, и он наконец оборачивается, поднимая взгляд от пола.       — Ци… гэ?.. — шепот едва громче ветра.       И одного только этого имени достаточно, чтобы Юэ-шисюн сломался. Слезы рекой текут по лицу, пока он завороженно смотрит на «А-Цзю». Его трясет. Ци Цинци отстраненно замечает. Он вообще себя не контролирует. Кажется, будто еще немного и у него может случиться или прорыв или фатальное отклонение Ци и ни к одному, ни к второму она не готова.       — Сяо Цзю… я — он громко всхлипывает, пытаясь подняться и отчаянно спотыкается. Это настолько неловко, что она едва может смотреть. — Я думал… я… там был только пепел…       Лицо юноши бледнеет и пальцы впиваются в шелк так крепко, что она почти чувствует, как он рвется под его хваткой. Дрожь сотрясает плечи. И хотя слова Юэ-шисюна нечеткие и едва разборчивы, а Ци Цинци не хватает деталей, она, кажется, начинает понимать, что здесь происходит и внезапно даже реакция ее шисюна на слова демоницы обретает смысл.       — Я… я так рад… так что ты жив…       В действиях Юэ Цинъюаня едва ли есть достоинство, когда он нерешительно тянется к «Сяо Цзю», словно готовый на коленях доползти до него и упасть к ногам. Но Ци Цинци едва ли может судить его за это. Если это — причина, по которой он год от года в одно и то же время запирался в своих кабинетах… Они просто ужасные боевые братья и сестры, если за все это время так и не поняли, что их лидер, их шисюн, немного отстраненный, но продолжающий направлять их словно старший брат, хранил траур по человеку, которого любил так глубоко и сильно, что даже прошедшие годы не заставили его забыть боль его потери.       Они так облажались.       — Ци-гэ… вернулся?       Она не уверена, что должна быть свидетельницей этого. И Мадам Мэйин, черт, нет, такими темпами она выйдет из этих пещер восхищаясь суккубой, предлагает ей выход, молча приглашая последовать за ней в один из широких коридоров.       — Прости… Ци-гэ извиняется… Ся… А-Ц-цзю… Ци-гэ опоздал. Он… Прости… прости…       Она пытается не слушать захлебывающиеся в рыданиях извинения и тихое шипение «Сяо Цзю», который, похоже, нашел в себе силы приблизиться к ее шисюну. Но ну… Она не чувствует в себе силы продолжить смотреть. Это… не тот случай, когда она может подавить бурлящую внутри неловкость. Один вид заливающегося слезами Чжанмень-шисюна делает с миром что-то настолько странное и неприятное, что он кажется ей лишь поддернутой дымкой иллюзией. Размытым миражем в пустыне.       Озноб окутывает плечи. Она… не хочет больше видеть Юэ-шисюна в таком состоянии. Едва ли в шаге от вазы, готовой в любое мгновение разлететься мириадами осколков. И все это время они встречались с ним, говорили о проблемах секты на собраниях и своих личных переживаниях за чаем и выпивкой на редких неофициальных вечерах межпиковых встреч, которые однажды предложил Шан Цинхуа.       Все кроме него.       Юэ Цинъюань ни разу не признался в своей боли, а они ни разу не заметили ее, даже если иногда жаловались, каким тихим он становится если выпьет чуть больше, чем планировал.       Как после стольких лет открытого пренебрежения тем, кто непрерывно, даже в моменты самой сильной душевной боли, продолжал заботится об их благополучии и благополучии их учеников, они могут называть себя его братьями и сестрами? Если бы не эта случайность, сколько лет они могли бы еще пробыть в неведении?       Узнали бы они вообще?       — Мастер Ци, выпьете со мной чаю. — Мадам Мэйин усаживает ее за еще один низкий столик, но на этом вместо бумаг и непривычного вида амулетов стоят лишь две чашки чая.       — Благодарю, Мадам. — она отвечает заторможенно, все еще погруженная в воспоминания, и приходя в ужас от количества случаев, когда Юэ Цинъюань уклонялся от встреч и разговоров, мрачной тенью запираясь на вершине, или принимал приглашение и затихал, тут же улыбаясь, внимательно слушая, если к нему обращались напрямую.       — Когда мы забрали А-Цзю, эта не предполагала, что сделанное ему предсказание сбудется таким образом… — Мадам Мэйин качает головой и медленно пьет чай, и Ци Цинци пытается сосредоточится на ее словах.       — Забрали? — нотка подозрения просачивается в голос. Это не обвинение, еще нет, но у демонов есть традиция похищения невест, а А-Цзю производит впечатление идеальной цели. То что он не дева не имеет значения.       — Эта понимает опасения Мастера Ци, но ей следует знать, что поспешные выводы обычно приводят лишь к сожалениям. — они встречаются взглядами и на какое-то время в комнате повисает тишина, пока демоница не вздыхает довольно, словно нашло в хмуром взгляде Ци Цинци именно то, что хотела. — А-Цзю старается избегать этой темы, и, вероятно никогда не поднимет ее сам, поэтому этой хотелось предупредить вас заранее. — улыбка покидает ее лицо и Ци Цинци внимательно следит за когтями, царапающими чашку. — Когда мы только пришли на это место недалеко отсюда был грот, в котором поселился демонический заклинатель. Эта не знает сколько времени он прожил там, но Мастер Ци наверняка знает, что для поддержания своего могущества им нужны мертвые жертвы. Или — она делает паузу и Ци Цинци может предположить, что она собирается сказать. — Живые котлы. А у этого заклинателя был подопечный. — ее тошнит от того, куда идет эта история. — Юноша с невероятным потенциалом и приятным лицом. Мастер Ци понимает, что это значит?       — Вы убили его?       Потому что если нет, она лично выследит его и притащит к Юэ-шисюну. Он будет знать, как отомстить тому, кто заставил его поверить, что его возлюбленная мертва, а потом бесчестно воспользовался ею…       Боже, когда подобное было лишь частью сюжета одной из книг, написанных ее ученицами, она никогда не предполагала сколько ярости может расцвести внутри лишь об одной только мысли о том, что такое случится с их Чжанмень-шисюном.       — Он захотел посетить цветник и не смог уйти. — Мадам Мэйин улыбается и эта больше не та приятная улыбка, которую она использовала раньше. Острые клыки выглядывают из-под насыщенно накрашенных алым губ. — Но эта должна признаться. Все произошло лишь благодаря случаю. В то время гнездо было слишком мало, чтобы противостоять кому-то подобному. Однако, А-Цзю — хороший мальчик. Мои девочки очень заботятся о нем.       — Как? — Ци Цинци не хочет спрашивать, но ей нужно знать обо всем, что может стоять на пути счастья Юэ-шисюна и его возлюбленной.       — Мастер Ци должно быть знает, что меридианы Котлов неисправимо деформируются. Эта деформация не позволяет им правильно сохранять или выпускать энергию без посторонней помощи. И поскольку у А-Цзю когда-то был невероятный потенциал стать великолепным духовным заклинателем инь — ему нужен другой источник инь, который сможет предотвратить застой и переполнение или — ее глаза сужаются — чрезмерно иссушение. Неосторожного прикосновения к руке в его случае уже достаточно, чтобы запустить цикл передачи. И, как мастер Ци наверняка заметила, А-Цзю позволяет моим девочкам развлекаться.       Женская одежда, нарочито небрежная коса, подведенные глаза.       И разрушенные меридианы, которые начинают отдавать ци, достаточно лишь прикоснуться.       Одного касания достаточно.       Достаточно одного касания.       Простого прикосновения.       Отбросив мысль о том, что он, вероятно, возлюбленная Юэ-шисюна, Ци Цинци чувствует ярость, как только думает о том, что тот ублюдок должен был сделать с ним, чтобы так извратить меридианы. Проклятая тварь. Как же повезло ему сдохнуть до того, как она узнала об этой отвратительной истории. Его душа уже сейчас может начинать молить всех известных ей богов о том, чтобы никогда не столкнуться с ней, потому что смерть покажется блаженством, когда она сделает с ним то, что он заслуживает.       — Если он захочет уйти с Юэ-шисюном, этот Мастер сделает все, что от нее потребуется.       И она сделает. Даже если это будет включать истребление всего живого в этом гнезде или обустройство места для этого юноши на ее собственном пике. Это клятва. Не только искупление вины перед годами игнорирования чувств Юэ-шисюна, но и исполнение долга перед собственной вершиной и Шицзюнем. Она клялась защищать всех, кто пострадал от злобного умысла отвратительных мужчин жаждущих достичь власти за чужой счет. Даже если жертва тоже мужчина он все еще жертва. Она не имеет права отказать ему в помощи.       Ци Цинци и так пренебрегла своим долгом перед шисюном. Она не может запятнать и честь своей вершины.       Мадам Мэйин кивает и улыбается ей, постукивая когтем по чашке.