2. Цветы волчьей ягоды, распустившиеся над озером слез

      Перед глазами все плывет. Он едва может отличить темные силуэты шкафов от черноты проходов, ведущих глубже в пещеры, но так и не находит сил заставить себя моргнуть или стереть часть не прекращающих заливать лицо слез рукавом.       Моргать страшно. Закрыть глаза хотя бы на секунду — невыносимо.       Если он моргнет… если позволит себе отвести взгляд…       Сяо Цзю исчезнет?       Он не хочет. Только не снова. Он не выдержит. Если все это игра его воображения, мираж, созданный благовониями, жестокая насмешка его бесполезного разума, снова соскользнувшего во тьму во власти очередных отвратительных пещер…       Должен ли он вообще пытаться? Бороться с ужасной пожирающей его изнутри пустотой, заполняющую сознание тьмой и тошнотворным запахом пепла? Каждое утро, день за днем воскрешать себя из жалкой груды гудящих костей, медленно умирая от удушья после каждого всплывающего со дна сознания воспоминания о том, кого так и не смог спасти. Надевать слишком красивые и дорогие одежды. Выходить из комнат и улыбаться всем вокруг так, словно это совсем не он провел последний шичен в тихой молитве перед маленьким алтарем, спрятанным в шкафу, подальше от чужих любопытных глаз.       Изображать из себя сильного и благородного лидера одной из самых крупных сект в мире совершенствования. Человека, которого превозносят за сотни достижений, каждое из которых бесполезно и бессмысленно настолько, что могло бы сгореть вместе с тем домом из самых страшных его кошмаров и ничего бы не изменилось.       Есть ли смысл во всех его званиях и достижениях, когда каждое из них предназначено тому, кого он никогда уже не надеялся увидеть?       Он давно знает ответ.       Чувствует его ледяным холодом в груди и замирающим от каждого движения струящихся разноцветных мантий сердцем, замирающим от страха. Жадного невыносимого ужаса, пронзающего каждую его часть.       Он не чувствует ног и едва замечает, что происходит вокруг. Не важно воткнет ли один из демонов нож ему в спину или тысячи стрел растерзает его плоть на мириады кровавых кусков. Если это та цена, которую он должен заплатит, чтобы еще раз увидеть Сяо Цзю, имеет ли это значение?       Вся его жизнь до этого момента кажется сном. Монотонными серыми пейзажами, сменяющими один другой в тусклом мерцании лет. Рефлекторным движением по прямой к точке, когда он больше просто не сможет продолжать. Когда осень вновь сменит лето, а он упадет и наконец больше не встанет.       Движение мантий и Юэ Цинъюань чувствует, как падает в прерванном движении.       Извинения льются из него быстрее, чем он успевает осознать, что вообще говорит. Он так счастлив.       Даже если иллюзия… видеть перед собой живого, здорового и выросшего Сяо Цзю — та привилегия, о которой он никогда не смел мечтать. Ни одно сокровище мира не сравниться с этим мгновением.       Он хочет протянуть руку. Хочет коснуться. Рушится изнутри от желания, невыносимой нужды доказать, что все это больше не сон. Что тихое надорванное «Ци-гэ» не обернется обманчивым шепотом ветра.       Он не смеет.       Отчаяние — жестокий уродливый монстр, пытающийся вывернуть его наизнанку. Смрад пепла и холод голых камней под кровоточащими пальцами. Оно пытается вырваться наружу. Заставить его двигаться, ухватиться за невесомые ткани, обнять узкие плечи и зарыться лицом в волосы. Держать и больше никогда не отпускать.       Он не двигается с места.       Смиренно сжимает пальцы, сводит плечи и просто смотрит. Так как делал в детстве.       Надежда — неустойчивое лживое мерцание красных фонарей. Блеск медленно обретающего краски мира, который может разбиться в любую секунду.       Одно закрытие глаз — и он исчезнет вместе с рассеявшимся миражом.       Потому что даже смотреть на Сяо Цзю — это чудо, за которое он отдаст всего себя снова и не сможет пожалеть.       Глаза горят. Но он не может, не может закрыть их. Если он закроет, если не выдержит, если правда осмелиться, если тьма пещер и чернота пепла вновь окутают мир, снова и снова поглощая все его существо…       Теплая ткань скользит по лицу.       Он моргает от внезапного касания, которое ощущается как вспышка молнии, растекшейся по коже, и замирает еще более неподвижный, чем был раньше.       Разноцветные мантии перед резко прояснившимся взглядом не исчезают. Они ближе, чем были. Прямо перед ним. Неровное дыхание тревожит струящийся фиолетовый шелк. Гладкая ткань, прикрывающая узкую ладонь, остается на мокрой щеке. Ее касание такое мягкое и теплое, что еще больше слез вырывается из глаз и он хрипло всхлипывает, жмурясь и пытаясь не наклоняться к этому теплу.       Он не может. Даже если это будет последний раз, когда Сяо Цзю коснется его, даже если в следующий миг его оттолкнут, он не посмеет навязать ему такую близость.       Никогда не смел и не посмеет сейчас.       — Ци-гэ… позволит мне посмотреть на него? — он слышит сдавленную дрожь в гораздо более грубом, но все еще до треска в наполняющейся жаром счастья от вновь разгорающихся углей надежды груди знакомом голосе. И это все что ему нужно для подтверждения.       Сяо Цзю жив. Сяо Цзю перед ним. Сяо Цзю касается его так осторожно, хотя мог бы перерезать ему горло и Юэ Ци был бы счастлив отдать свою жизнь в его руки. Сяо Цзю даже просит посмотреть на него. Прямо как в тот день, когда он совершил самую ужасную ошибку своей жизни.       Он подчиняется.       И дрожащий вздох срывается с приоткрытых губ, сливаясь с его попыткой не заскулить от бурного водопада чувств, которые он едва ли может осознать после десятилетий неподвижной жадной пустоты.       Сяо Цзю… все такой же невозможный, как в его хрупкой памяти. Острые внимательные глаза, словно горящие потусторонним огнем пленяют его, как бабочку, пронзенную иглой. Юэ Ци чувствует, как задыхается, когда тонкие брови хмурятся, а тепло на его щеке дрожит. Он видит блеск слез в темной зелени и еще больше его собственных скатывается вниз. Он хочет, так сильно хочет обнять Сяо Цзю, окружить его руками, провести почти невесомо кончиками пальцев по спине, тихо напевая старую простую песенку, которую они услышали от уличного музыканта, и медленно раскачиваясь, пока хмурость не исчезнет с его лица, а дрожь не покинет плечи.       Но он все еще не смеет, впиваясь пальцами в полы своей мантии, и сдерживая ответную дрожь. Боль — слабая дымка на краю сознания. Незначительная мелочь, которая не сможет вытащить его из этого момента.       — Ци-гэ… — судорожный вдох маскирующий сорвавшийся голос, -…правда вернулся?       Взгляд Сяо Цзю — воплощение жажды. Пылающее пламя, рвущееся из самой его глубины. Тяжесть вопроса — в дрожи ладони так и не покинувшей его щеку. Если он ответит неправильно… если он ошибется…       Одна только мысли о том, что рука Сяо Цзю исчезнет с его щеки, вздымает волну ужаса, тисками сжимающего сердце.       — Ци-гэ опоздал. — он хрипит, заставляя себя не отводить взгляд, подавляя вспышку ненависти к собственной жажде. Потому что если это последний раз, когда ему будет позволено взглянуть на Сяо Цзю после того, как он поймет, насколько бесполезен, ужасен и глуп Юэ Ци, насколько ничтожно все его существо и отвратительно пусты все клятвы… если это последний раз, когда Сяо Цзю посмотрит на него без разочарования и ненависти… Он должен запомнить каждое мгновение. Даже если это самое мерзкое и эгоистичное желание, которое могла породить его жажда. — Ци-гэ подвел Сяо Цзю. Ци-гэ опоздал и нашел лишь пепел. Ци-гэ так… так жаль. — мысли путаются, и он жмурится, потому что страх увидеть отвращение в глазах Сяо Цзю наконец побеждает, кроша его решимость. — Они сказали… Ци-гэ сказали, все мертвы. Сгорели. Ци… Ци-гэ…       — Замолчи.       Он мгновенно подчинятся, проглатывая всхлип. Тепло ладони обжигает, даже несмотря на то, что ткань уже насквозь пропиталась слезами. Ему страшно снова открыть глаза и посмотреть, но он пытается, потому что не смотреть и не видеть реакции Сяо Цзю — хуже и больнее настолько, что Юэ Ци чувствует, что умрет от разрыва сердца в следующее мгновение.       Лицо Сяо Цзю — сложная смесь тоски, боли и такой маленькой нерешительной и совсем робкой надежды на самом дне потемневших от слез глаз, что внутри Юэ Ци все взрывается. Счастье, отчаяние, надежда — его чувства безумие пламени и ледяная глубина черного океана. Он тонет в них. Задыхается, но ждет, ждет, ждет.        И будет продолжать ждать до самого окончания мира. Столько, сколько понадобиться Сяо Цзю, чтобы принять решение. Вынести ему приговор. Тот, которому он будет следовать неукоснительно. Будет ли это означать вечную далекую разлуку или невозможность отправить хотя бы письмо…       Ему достаточно просто знать, что Сяо Цзю жив.       Просто знать, что он жив — достаточно.       Это все, чего он желает.       Все, что он мог когда-либо желать.       — Я думал… — Сяо Цзю глубоко вдыхает, пытаясь унять дрожь и хриплые следы слез из голоса, — Этот думал, что он не нужен Ци-гэ. — Юэ Ци не может сдержать ужасный раненный скулеж, рвущийся из глубины горла. Он бы не смог. Что угодно, только не это. — Что Ци-гэ оставил его.       Он мотает головой, так осторожно как только может, чтобы не смахнуть случайно руку со своей щеки. Она — единственное, что удерживает его в реальности.       — Я бы никогда… — скорее шепот, чем звук, скорее вздох, чем слова. Больно думать о таком. Невыносима сама мысль.       — Теперь этот знает. — Сяо Цзю делает что-то странное со своим лицом. Оно… расслабляется. Принимает такое выражение, которое иногда возникало у него лишь в глубоком сне, когда удавалось найти удобное теплое место. Уголки губ чуть приподнимаются. Это не совсем улыбка и не совсем усмешка, а что-то такое совсем-совсем маленькое и принадлежащее тому Сяо Цзю, которого ему только может быть посчастливится узнать, но одновременно еще и так сильно напоминающее Сяо Цзю из воспоминаний, что поджигает целую печь внутри Юэ Ци. Заставляет его вынырнуть из-под лавины, разом захлестнувших его чувств. Он дрожит, хватая ртом воздух и снова не может позволить себе моргнуть.       Рука, все еще покрытая тканью, скользит по его щеке вниз к шее, заставляя вздрогнуть от влажности, но не отстраниться. Юэ Цинъюань, как завороженный наблюдает, как Сяо Цзю опускается все ниже и ниже, пока тоже не окажется сидящем на полу. И внезапно он начинает волноваться, что сидеть так совсем неудобно и совсем рядом были подушки, ему возможно, стоило бы немного наклониться и дотянуться…       Сяо Цзю придвигается ближе, его вторая рука касается плеча Юэ Цинъюаня и он с заторможенным осознанием понимает, что Сяо Цзю обнимает его.       Это хрупкое невесомое касание что-то бесповоротно ломает в нем.       Он поднимает отчаянно трясущиеся нерешительные руки и медленно, осторожно, готовясь отступить в любой момент, если Сяо Цзю передумает, обхватывает узкую, по сравнению с ним кажущуюся совсем маленькой, спину и аккуратно проводит сверху вниз вдоль позвоночника. Сяо Цзю тяжело втягивает воздух и прижимается ближе, уткнувшись носом ему в плечо. Юэ Цинъюань продолжает медленные и осторожные поглаживания, чувствуя, как расслабляются мышцы лопаток под его пальцами.       Ему кажется, что он может в любой момент взлететь или вознестись. Сяо Цзю жив. Он обнимает Сяо Цзю. Сяо Цзю его не ненавидит. По какой-то странной непонятной причине Сяо Цзю захотел простить его. Решил снова позволить прикоснуться. Он так рад. Так счастлив, что еще больше слез стекает по лицу, капая на розовую мантию, которую фиолетовая обнажила, когда сползла с плеч.       Рука Сяо Цзю поднимается и давит на затылок, позволяя ему уткнуться в плечо. Юэ Цинъюань втягивает носом воздух, пытаясь заставить себя дышать и хоть немного унять тряску. Но тут же проваливается, потому что от Сяо Цзю пахнет цветами годжи.       Это первый запах, который он почувствовал спустя годы вдыхания горького удушливого пепла.       Юэ Цинъюань еще громче всхлипывает и немного сжимает руки, притягивая Сяо Цзю еще чуть ближе. Пальцы впились в его внешнюю фиолетовую мантию, и он не думает, что сможет их разжать. В голове плывет сильнее, чем когда он случайно выпил больше вина Цзуй Сян, чем следовало.       И Сяо Цзю позволяет ему рушиться и бормотать невнятные и совсем неразборчивые извинения, смешанные со страхами, тихо шипя в ответ.       Он жив. Он здесь. Он никуда не уйдет.              

***

      Ци-гэ в его руках все еще дрожит, но уже меньше, чем раньше.       Шэнь Цзю не уверен, сколько времени они провели так, но с тех пор, как Мадам Мэйин увела заклинательницу, пришедшую с Ци-гэ, их никто не беспокоил. У него не было ни сил ни внимания, чтобы прислушиваться к шуршаниям занавесок, но сестры достаточно разумны, чтобы предоставить ему уединение, хотя потом наверняка завалят его кучей вопросов. Но это не так важно.       Ци-гэ вернулся. Он… правда не бросил его. Не забыл о нем.       Это настолько хорошо, что кажется ложью.       Но Ци-гэ видел остатки сгоревшего особняка. Он не знал бы о пожаре, если бы не вернулся, и не знал бы о том, что все в особняке должны были погибнуть, если бы не искал.       Он сдержал свое обещание. Он помнит все их обещания.       Потому что сейчас он сидит и касается Шэнь Цзю с той осторожностью, которую он не испытывал годами. Прикосновения цзе-цзе были легкими, но они любили небрежно инициировать контакт, и он просто не возражал, потому что никогда не мог почувствовать от них угрозы. Но Ци-гэ другой. Он — мужчина.       А Шень Цзю всегда ненавидел, когда его касаются мужчины. Ублюдки в доме Цю и гребанный извращенец У Янцзы лишь углубили отвращение.       Но Ци-гэ помнит. Помнит все ритуалы, помнит осторожность и помнит, что лучше отступить, чем надавить. Он помнит и выполняет, даже когда Шэнь Цзю в каждом его взгляде ловил жажду утопающего, заметившего сброшенную веревку. На дне темных глаз горело пламя, угрожавшее выжечь Юэ Ци изнутри, если он не сделает хоть что-то.       И он все равно оставался неподвижен.       Будто если Шэнь Цзю решит развернуться и уйти, он развалиться и сгорит, но не сдвинется с места.       Он чувствует в своих руках контроль. Впервые за бесконечно долгое мучительное время чувствует, что действительно имеет власть решать, а не шипеть и кусаться, пытаясь увернуться или отбить решения, которые приняли за него другие. Чувствует право выбирать. Принять, оттолкнуть, позволить, запретить…       Это больше, чем он может вынести. Больше, чем кто-либо делал для него.       Кто-либо кроме его Ци-гэ.       Непривычное, странное тепло разливается по груди от тех мест, где они соприкасаются. Ци-гэ огромен. Годы совершенствования и хорошей еды превратили его в чертового медведя. Даже на коленях и сгорбленный он был в лучшем случае на голову выше Шэнь Цзю и шире вдвое. Он и раньше предполагал, что слишком тощий, а искаженные меридианы и продолжающийся периодически возвращаться голод не позволили ему вырасти так, как он в теории мог бы. Черт, единственная причина, по которой он до сих пор выглядел достаточно молодо это постоянный обмен инь между ним и сестрами. Без этого движения энергии он скорее всего быстро превратится не только в гребанную кучу хрупких костей, выпадающих зубов и волос, но и состарится лет на двадцать за пару ночей. Но это все равно не значит, что Ци-гэ должен был превратиться в этого монстра.       Очень теплого, очень удобного и приятного, но все еще монстра. Шэнь Цзю уверен, что он мог бы легко убить его без всякого совершенствования. Одной только силой рук. Это не так уж сложно.       Но эти мысли почему-то не пугают.       Он знает, что должен волноваться. Должно быть это чувство горящей свечи с воткнутой в нее иглой, к которой медленно и неумолимо приближается пламя. Зуд, словно сотни насекомых бегают по телу. Неприязнь, раздражение, боль. Страх, ненависть, ужас, отвращение. Что угодно.       Но сейчас… сейчас нет ничего.       Шэнь Цзю знает, что это ненадолго. Он уверен, что все это вернется. Он снова будет отшатываться от рук и держаться осторожно, напряжённо и раздражаться из-за каждого нервного вздрагивания, которые уже давно надеялся отбросить и забыть.       Но сейчас? Сейчас ему тепло. Сейчас ему просто удобно и спокойно. Спокойно так, как не было уже очень, очень и очень давно. Если он не позволит себе расслабиться сейчас — потом шанса может уже не быть.       Потом отвращение вернется. И он не знает, когда еще раз сможет заставить себя принять такие объятия. Не знал, что вообще способен сделать подобное. Особенно с мужчиной. Особенно с размерами и силой Юэ Ци.       Но вот они, все еще сидят на широком ковре в кабинете Мадам Мэйин, тесно прижавшись к друг другу как две уличные крысы, которыми когда-то были, пока слезы медленно высыхают на мантиях.       Шэнь Цзю не плакал так сильно… он не помнит сколько.       Он не помнит, когда в последний раз плакал искренне, с огромным комом в горле, надломленным хрипом в голосе, не разыгрывая сцену перед кучкой зрителей и не давя на жалость. Даже в самые тяжелые дни, когда его меридианы горели, а желудок, казалось, пытался вывернуться наизнанку, отказываясь принимать все, кроме воды. Когда даже прикосновения цзе-цзе казались едва ли терпимыми, а кости ныли, напоминая обо всех плохо или неправильно заживших переломах. Даже тогда его глаза оставались невыносимо сухими.       Плакать по-настоящему странно. У него заложен нос, и голова начинает гудеть.       Шэнь Цзю чувствует, как все чаще начинает моргать и это еще более странно, потому что спать это сложно. Иногда мучительно. И все это просто.       Это слишком.       — Ци-гэ, — он бормочет, в большое теплое и удобное плечо, кажется, совсем невнятно, но Ци-гэ гудит под ухом, подтверждая, что слышал. — Тут неудобно. Пойдем…       Он запинается, потому что обычно спит в общей комнате с цзе-цзе, а в его собственной самой отдаленной пещере с выходом в старую заброшенную шахту столько кровавых амулетов, запрещенных артефактов и частей демонических зверей разной степени опасности, что он не собирается вести туда Ци-гэ.       Просто… не сейчас. Он не может разрушить все уже сейчас, до того, как успел по-настоящему понять это странное, головокружительное чувство.       -…есть комната. За углом. Там… — мысли путаются, а Ци-гэ ему ни капли не помогает, потому что он все еще теплый, удобный и все еще слишком хорош в роли подушки. -…подушки.       Мысль, наконец, приходит. И, кажется, это работает, потому что на этот раз Ци-гэ не просто гудит, а чуть приподнимается и поворачивается лицом к Шэнь Цзю.       — Сяо Цзю устал?       — А-Цзю. — он поправляет быстрее, чем успеет подумать, но тоже приподнимается, чтобы видеть лицо Ци-гэ, поэтому успевает заметить замешательство и дрогнувшие губы. — Сяо Цзю… — черт, он никогда ни с кем не обсуждал это. Слова с трудом выходят изо рта. — Больно. Цю… он… — чертов язык. Он может это сказать. Может. — Называл…       — Ци-гэ понял. А-Цзю не нужно говорить. — в его взгляде есть что-то темное и разбитое одновременно.       Что он там понял? Как жалко. Будто этот идиот испытывает почти физическую боль от того, что Шэнь Цзю не может связать несколько слов не из-за собственной жалкой слабости, а по какой-то глупой сентиментальной причине. Возможно, даже если Ци-гэ с годами превратился в медведя, его характер чрезмерно возбудимого и чувствительного пса остался прежним.       — Мн, — он попытался подняться и Ци-гэ быстро раскрыл объятия, осторожно поддерживая его за спину. Совершенно ненужное действие, которое снова передвинуло что-то в груди так, что Шэнь Цзю снова почувствовал слезы в уголках глаз. Словно стоило им прийти однажды, как избавиться от них становилось уже невозможно. Как раздражает. — Правый проход.       Он старается не обращать внимания на то, что был прав. Юэ Ци чертовски высокий. До комнаты не далеко, это одна из запасных одиночных спален для редких гостей. Но Шэнь Цзю все равно направляет их, потому что запутаться в куче тканей и лент без знания проходов и поворотов слишком легко.       И, возможно, он все еще не уверен сумел ли Ци-гэ исправить свое отвратительное чувство направления. Он не готов выяснять это сейчас.       Шэнь Цзю хочет спать. Это невероятно уже само по себе и должно быть оценено по достоинству.       — Это комната А-Цзю?       Шэнь Цзю уже почти упал в груду подушек, которая была универсальным заменителем кроватей более чем в половине демонических культур, но развернулся, чтобы посмотреть, почему Ци-гэ звучит так неуверенно.       В комнате нет ничего интересного или примечательного. Просто фиолетовые и розовые ткани, перекинутые через несколько поперечных балок под потолком, а не просто свисающие, для удобства. Несколько открытых шкафов с коллекцией книг во всей полноте отражающих ужасные пристрастия цзе-цзе в литературе, сюжет которых мог бы посоперничать в гениальности с камнем и все равно проиграть. И пара картин, которые он привез из последней поездки в южные земли. Но внимание Ци-гэ привлек столик в углу, на котором кто-то выставил флаконы с расслабляющими и возбуждающими маслами.       — Для гостей. — он не собирается разбираться со смущением Ци-гэ сейчас. — Сплю с цзе-цзе, — пробормотал, уже падая в подушки и привычным движением стоп скидывая мягкие легкие тапочки.       — Цзе… суккубы?       Он игнорирует потрясение в голосе Ци-гэ. Голова так сильно гудит. Они могут обсудить это позже. Они все могут обсудить позже. И причины, по которым Юэ Ци с этой женщиной вообще оказались в гнезде тоже.       — Цзе-цзе есть цзе-цзе. — он хлопает рукой по подушкам рядом с собой, не желая тратить лишнюю энергию на поворот головы или открытие глаз. — Ци-гэ спать?        Юэ Ци еще немного возится и шуршит чем-то, но все-таки ложится. Подушки прогибаются под его весом и Шэнь Цзю невольно скатывается ему на бок. Но это все еще удобно, и он не чувствует желания ударить кого-нибудь ножом, поэтому это нормально. Он устраивается поудобнее и замирает. Ци-гэ остается немного напряжённым, но к тому времени, когда сознание окончательно ускользает от Шэнь Цзю расслабляется, аккуратно обнимая его за спину.       Приятно.       Он не замечает, что произносит это вслух.