План didn't work

***

Лёд под коньками противно скрипел, врезаясь в слух и без того раздраженного Арсения. Последние полторы недели были сущим адом. Антон, который еще недавно казался готовым к диалогу, вдруг стал холодным и недосягаемым. Он приезжал за Ваней ровно в ту минуту, когда заканчивалась тренировка, не задерживаясь ни на секунду, и даже не смотрел в сторону тренерской. А если их взгляды случайно пересекались в коридоре, Антон вежливо кивал — и проходил мимо, словно они были чужими людьми. Это раздражало. Бесило. Выбивало из колеи. Арсений ловил себя на мысли, что специально задерживается, выходя из тренерской, надеясь на случайную встречу, но каждый раз его ждало лишь разочарование и пустой коридор. Иногда, когда Антон забирал Ваню, Арсений выходил на крыльцо дворца подышать, хотя на самом деле просто искал глазами знакомую фигуру в темноте. Он видел, как Антон садится в машину, как его профиль освещается на секунду светом салона, и чувствовал, как внутри все сжимается от тоски. А однажды, задержавшись у окна в коридоре второго этажа, он увидел, как Антон вышел на парковку вместе с Ириной Кузнецовой. Она что-то говорила, смеялась, а Антон… Антон просто стоял, сунув руки в карманы, и кивал. Арсений сжал край подоконника так сильно, что побелели костяшки. «Да что ж ты творишь, Шастун», — прошептал он, хотя на самом деле хотел крикнуть это себе. Потому что он не имел никакого права ревновать. Вообще никакого. — Да что вы, в конце концов, делаете на льду?! — рявкнул Арсений, врезая клюшкой о бортик. Звук пронесся по арене, заставляя парней вздрогнуть и замедлить бег. — Это хоккей или танцы на льду? Малышев, ты куда шайбу отдал? В пустоту! Зачем ты вкинул её в зону, если там никого нет?! Ты думаешь, соперник будет ждать, пока ты соизволишь подумать? Нет, они уже будут у наших ворот! Он метался вдоль скамейки, не в силах успокоиться. В голове был туман, а каждое движение команды вызывало лишь новую волну раздражения. Ему нужно было успокоиться, взять себя в руки, но мысль о том, что Антон сидит сейчас на трибуне, намеренно его игнорирует и встречается с какой-то Кузнецовой, жгла изнутри. Особенно бесило то, что Ирина сидела рядом с Антоном почти вплотную. Она что-то нашептывала ему на ухо, и Арсений каждый раз отводил взгляд, чувствуя, как в груди разрастается острая, почти физическая боль. «Какого черта я на них смотрю?» — злился он на себя, но взгляд предательски возвращался туда, снова и снова. Он не слышал, о чем они говорят, но видел, как Ирина кладет руку на плечо Антона. И видел, как Антон не отстраняется. Он просто сидит, смотрит на лед, и не отстраняется. Он сжал клюшку так сильно, что побелели костяшки, и шумно выдохнул, пытаясь прогнать навязчивые мысли. Но они, словно заразные, цеплялись одна за другую: вот Антон смеется над шуткой Ирины, вот он касается ее руки в кафе, вот он улыбается ей, а не ему, Арсению. Это была глупая, детская ревность, но он ничего не мог с собой поделать. На трибунах, как и договаривались, сидел Антон. Он приехал пораньше, чтобы посмотреть на тренировку — Ваня так просил. Сначала он пытался следить за игрой, за тактикой, но его взгляд постоянно возвращался к фигуре тренера. Арсений сегодня был похож на сжатую пружину. Он нервно ходил вдоль борта, резко жестикулировал, и его голос, раздраженный и злой, разносился по всему льду. Но между всеми этими криками, Антон видел другое: усталость, какое-то внутреннее напряжение, которое тот не мог сбросить. От этого становилось не по себе. Антон заметил, как Арсений нервно потер переносицу — жест, как заметил мужчина, который у него появлялся только в моменты сильного стресса. Он видел тени под его глазами даже отсюда, с трибуны, и это заставляло сердце сжиматься от беспокойства. «Выглядишь не очень», — подумал Антон, и в голове пронеслась шальная мысль. Хочется подойти и просто обнять его. Сказать, что все будет хорошо. Что он справится. Он тут же отогнал ее, чувствуя, как щеки заливает жар. Что за глупости? Они едва знакомы, если не считать их общего, такого тяжелого прошлого. Прошлого, которое, казалось бы, должно было сделать их врагами. Но вместо этого Антон смотрел на этого мужчину и чувствовал странную, пугающую привязанность. Он должен был винить Попова в своей дурацкой влюбленности. Он пытался. Как вообще можно влюбиться в врага? Бывшего врага. Но это мало что меняет. Он даже убеждал себя, что Ирина — это выход, что с ней всё просто и понятно. Но сейчас, глядя на Арсения, он снова чувствовал этот странный трепет в груди. Ему хотелось спуститься на лед, подойти к нему и сказать… что? Что тот зря злится? Что у него, у Антона, просто каша в голове? Он не знал. Поэтому он просто сидел и смотрел, сжимая холодный пластиковый стаканчик с остывшим кофе, который принесла Ирина. Она сидела рядом и что-то оживленно рассказывала, но Антон ее не слышал. Его мир сузился до одной фигуры в черной ветровке на фоне белого льда. Он поймал себя на мысли, что запоминает каждое движение Арсения: как он поправляет кепку, как прикусывает губу, когда злится, как его плечи напрягаются перед тем, как он крикнет очередное замечание. Антон заметил, что Арсений периодически смотрел в его сторону. Но потом намеренно разворачивался спиной к трибуне, когда команда оказывалась у того борта, и его голос становился еще резче. Обычно мужчина смотрел на игру с разных точек, но сегодня он, казалось, зациклился на одной половине площадки, отворачиваясь от Шастуна каждый раз, словно боялся увидеть отражение своего собственного смятения в его глазах. Он отхлебнул остывший кофе и поморщился от горечи. — Шастун, ты спишь?! Работай клюшкой! — рявкнул Арсений проеосящемуся мимо Вани. Антон аж вздрогнул от упоминания своей фамилии. — Да работаю я! — огрызнулся Ваня, но в его голосе не было злости. Только деланное раздражение. Он переглянулся с Глебом, который стоял в паре метров. Тот едва заметно кивнул. Сердце Вани колотилось где-то в горле — они собирались провернуть безумную авантюру, и от этого потели ладони, вовсе не из-за того, что они в перчатках. План был прост, как три копейки. Они уже обсудили его вчера в раздевалке, пока все собирали вещи. Наигранная драка, чтобы привлечь внимание. Чтобы Антон и Арсений наконец заговорили. Не ради того, чтобы их наказали, а чтобы заставили их столкнуться и решить свои проблемы. Глеб до сих пор нервно смеялся, говоря, что это самая идиотская идея, которую он слышал, но все равно согласился. Ваня же чувствовал, что другого выхода нет. Он видел, как страдает отец. Пришло время действовать, даже если это будет стоить им пары синяков. Глеб резко развернулся и, сделав вид, что потерял шайбу, врезался плечом в Ваню. Тот отлетел в борт, но тут же выпрямился и с криком «Ты охренел?» двинул Глеба клюшкой по ногам. Антон в мгновенье вскочил и, извинившись перед Ирой, сбежал вниз. Он почти не слышал ее возмущенного голоса, все его мысли были прикованы к площадке. Сердце бешено колотилось, а в голове стучала только одна мысль: «Только не это, только не снова». Арсений, увидев, как Антон спускается с трибуны, на секунду замер, но тут же взял себя в руки. Внутри все кипело от гнева, и он направился прямо к месту конфликта, не замечая, как его собственная ярость подпитывает общую истерику. Напряжение в воздухе стало почти осязаемым. Некоторые игроки начали подъезжать ближе, чувствуя неладное. Голубин, стоявший в воротах, обеспокоенно посмотрел на Степу. Марк, стоящий рядом с братом, напрягся. Никто из них не понимал, что происходит, но атмосфера накалялась с каждой секундой. Кто-то из игроков испуганно попятился к скамейке, не желая быть втянутым в этот конфликт. — Дядя тебя сюда притащил, а ты даже шайбу в пустые ворота попасть не можешь! — крикнул Ваня, и его голос сорвался на фальцет. Он сам испугался того, как это прозвучало, но нужно было продолжать игру. Он чувствовал, как адреналин заливает кровь, и от этого его движения становились резче и злее. Глеб в мгновение ока сорвался с места. Он бросил клюшку, на полной скорости пронесся по льду и врезался в Ваню плечом, сбивая его с ног. Удар был сильным, и Шастун, не ожидая такой резкости, грохнулся на лед, больно ударившись локтем. По телу прошла острая вспышка боли, но он подавил стон. Антон уже приближался к бортику, его лицо было бледным. Ваня понял, что они зашли слишком далеко, но отступать было поздно. — Ты охренел?! — заорал Глеб, нависая над ним. Его дыхание сбивалось, а в глазах плескалась настоящая злость, смешанная с паникой. — Сам ты охренел! — прорычал Ваня, вскакивая на ноги. Он не стал ждать. Вместо того чтобы оттолкнуть Глеба или попытаться уехать, Шастун, скинув перчатку, со всей силы заехал кулаком прямо в челюсть. Удар получился звонким и сильным, от которого голова Попова младшего дернулась в сторону. Глеб почувствовал, как во рту появился привкус металла — кажется, он прикусил щеку изнутри. Но это только разозлило его еще больше. Глеб, мгновенно взбешенный, ответил тем же. Он схватил Ваню за ворот хоккейной майки и нанес ответный удар, целясь в корпус, затем еще один, в плечо, от чего тот пошатнулся. Они сцепились в центре площадки, представляя собой сюрреалистическое зрелище: двое парней в тяжелой хоккейной экипировке, катаясь на коньках, яростно молотили друг друга кулаками в незащищенные места — в лицо, в плечи, пытаясь добраться до уязвимых зон. Коньки их противно скрежетали по льду, разбрасывая снежную крошку, а их дыхание сбивалось в хриплый, злой кашель. Ледяная пыль оседала на их разгоряченных лицах, смешиваясь с потом. Кто-то из команды — кажется, Тео — попытался было разнять их, но получил локтем в бок и с проклятием откатился в сторону. Другие игроки стояли в недоумении, не зная, что делать. Киселев растерянно смотрел то на дерущихся, то на тренера. Марк уже собирался было вмешаться, но его остановил Стёпа, отрицательно покачав головой. Ледяное поле превратилось в ринг, и никто не знал, как это остановить. — Руки убери, урод! — заорал Глеб, блокируя очередной удар Вани и пытаясь добраться до его подбородка. — А тебя кто просил на меня нападать, идиот?! — ответил Ваня, ловя его руку и пытаясь выкрутить. «Да ты сам и просил», — пронеслось в голове у Глеба. В какой-то момент Шастун ощутил, как по губам потекла теплая струйка крови. «Черт, это уже слишком», — мелькнула мысль, но он не мог остановиться, не сейчас, не тогда, когда к ним уже подбегают нужные люди. — Стоять! — заорал Арсений так, что эхо разнеслось по всей арене. Его голос звенел от ярости, но в нем слышалась и паника. — А ну разошлись! Я сказал, разошлись, мать вашу! Он влетел между ними, расталкивая парней в стороны, и в этот момент в его взгляде промелькнула такая ярость, что даже Глеб опешил. Арсений схватил племянника за шкирку и с силой оттолкнул его в сторону, загораживая собой Ваню. Антон, уже перебравшийся через борт, чуть не упав у входа, оказался рядом, подхватывая сына. Их руки на секунду встретились над головой Вани, и Арсений вздрогнул от прикосновения. Кожу обожгло холодом и огнем одновременно. Антон, казалось, тоже почувствовал это — он замер на долю секунды, встретившись взглядом с Арсением. Но тут же отвел глаза, сосредоточившись на сыне. Этот миг длился не больше удара сердца, но он заставил обоих мужчин на мгновение забыть, что они должны злиться друг на друга. Ваня, тяжело дыша, сел на лёд, вытирая разбитую губу. На его лице алел свежий порез, рукав майки был порван. Глеб стоял с пылающим взглядом, но в глубине его глаз мелькнула паника — переиграли. — Что здесь происходит?! — крикнул он. Голос его дрожал от гнева и страха. Он переводил взгляд с разбитого лица Вани на взбешенного Глеба, и внутри него все переворачивалось. — Твой сын начал первым, — холодно бросил Арсений, отпуская Глеба. Он сам не верил в то, что говорил, но слова вылетали автоматически, защищая племянника от гнева Антона. Антон подошёл к бортику, в упор глядя на тренера. Услышав это, он резко выпрямился. Шастун старший встал напротив Арсения, глядя ему прямо в глаза. Впервые за последние дни они смотрели друг на друга без попыток избежать взгляда. Гнев Антона был так же силен, как и боль в груди Арсения. — Ты серьёзно? Ты хочешь сказать, что это Ваня виноват? — переспросил он, его голос срывался на шепот, что было страшнее любого крика. — А кого мне ещё винить? — Арсений скрестил руки на груди, его глаза метали молнии. Он чувствовал, что говорит глупости, что обвинять Ваню неправильно, но внутри кипела обида и ревность, которые искали выхода. — Глеб в последнее время ведёт себя как шахтёр, а не как хоккеист! Он агрессивен, неуправляем и срывается на всех! Это не я его таким сделал! Может, ему примеров нормальных не хватает?! — Отличный подход, — голос Антона стал ледяным. — Обвинять подростка в том, что он ведёт себя как подросток. Он делает то, что видит вокруг. Может, если бы ты перестал срываться на всех подряд, он бы тоже успокоился! — Ты хочешь сказать, что я плохо на него влияю? — Арсений шагнул ближе к борту, его лицо исказилось от боли. — А ты? Ты вообще где был последние дни? Ты даже на тренировки перестал приходить! Зато с мамашей Кузнецовой кофе пьёшь каждый день! Знаешь, все уже заметили, как она за тобой бегает. Может, ты и рад, что хоть кто-то на тебя внимание обратил? Антон побледнел, а потом побагровел. Слова Арсения ударили больнее любого оскорбления. — Это не твоё дело! — процедил он сквозь зубы. — И вообще, тебе не кажется, что ты слишком много себе позволяешь? Ты тренер, а не мой… не мой личный психолог! — А тебе не кажется, что ты слишком.. — начал Арсений, но тут же замолчал. Он увидел, как дрожат руки Антона, как тот пытается сдержать себя. И понял, что они оба перешли черту. На льду воцарилась гробовая тишина. Ваня и Глеб переглянулись. Драка, которую они устроили, переросла в настоящий скандал между взрослыми. И теперь они стояли в центре собственного провала, глядя на двух мужчин. В воздухе повисла тяжелая тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием всех четверых. — Разойтись, — скомандовал Арсений, отворачиваясь. Его голос был глухим, уставшим. — Тренировка окончена. Все в раздевалку. Шастун и Попов — завтра без льда. Все свободны! Глеб опустил голову и, подхватив клюшку, поплёлся к выходу. Он не смотрел на дядю, не хотел видеть разочарование в его глазах. Ваня, хромая, пошёл следом, бросив на отца виноватый взгляд. Антон стоял неподвижно, глядя, как уходит его сын. Ему хотелось подойти к нему, обнять, спросить, все ли в порядке. Но он не мог сдвинуться с места. — Что ж, попытка исправить усугубила положение? — прошептал Ваня, когда они вышли в коридор. Он приложил руку к разбитой губе и поморщился от боли. Глеб лишь горько усмехнулся, сплюнув кровь на пол. Его челюсть ныла, в голове гудело, но хуже всего было чувство вины. — Это был полный провал, Шастун. Я изначально говорил, что идея идиотская. Мы не только не помогли, мы все испортили. Теперь они вообще друг с другом говорить не будут. — А что нам оставалось делать? — устало ответил Ваня, прислонившись к стене. — Они оба такие упертые. Если бы мы не попытались, они бы так и продолжали страдать в одиночку. Глеб вздохнул, и в этом вздохе было столько отчаяния, что Ване захотелось его обнять. — Ладно, — сказал Попов младший, — пойдем, хоть лед приложим, а то завтра у обоих фингалы будут. Арс же нас без льда оставил, так хоть отдохнем. Они медленно побрели в раздевалку, оставляя за спиной ледяное поле, где только что разыгралась настоящая драма, и взрослых, которые так и не решились сделать шаг навстречу друг другу.

***

Оставшиеся дни до игры прошли в режиме «интенсив». Арсений, будто чувствуя собственную вину за ту ссору, загонял команду до седьмого пота. Казалось, он пытался выплеснуть всю свою злость и боль через тренировки, оставляя их на льду вместе с ледяной крошкой. — Ещё раз! Чумаков, ты не на прогулке! Егоров, быстрее! Шастун, вижу твою задницу, а должен видеть твои глаза! — орал он, рассекая лёд вместе с игроками. Его голос охрип от криков, но он не останавливался. — Глеб, бросок! Сильнее! Это тебе не детский сад! Ты шайбу в молоко кидаешь, а должен в сетку! — свисток пронзал воздух каждые пять минут. — Так, ясно, встали на линии. Отрабатываем броски, Позов, Голубин, меняетесь каждые пять раз. У тебя, Голубин, стойка как у старой бабки! Ниже, ниже садись! Арсений теперь избегал Антона. Он не искал его в холле после тренировок, не искал на трибунах. Но иногда замечал, как Шастун старший оставался, стоял у бортика, наблюдая, как команда отрабатывает элементы. И Арсений, чувствуя его взгляд, старался быть еще более сосредоточенным. Когда Глеб сбил с ног Столярова, Арсений рявкнул на него, но краем глаза увидел, как Антон одобрительно кивает. «Молодец, — как будто говорил его взгляд. — Правильно учишь». И Арсений, вопреки своему раздражению, почувствовал странное, теплое удовлетворение. Он был везде одновременно, подъезжал к каждому, поправлял, критиковал, но иногда, если видел прогресс, скупо хвалил. «Молодец, Позов, хоть клюшку правильно держишь», — мог бросить он мимоходом. Но в основном на площадке царил его крик, требовательный и резкий. Ваня и Глеб на тренировках старались не смотреть друг на друга, но если их взгляды встречались, то в них читалось одно: «Мы облажались». Тренировки были настолько серьёзными, что после окончания ребята просто падали на скамейки, даже не снимая шлемы. Мышцы горели огнем, а дыхание не восстанавливалось по несколько минут. — Слушайте, — выдохнул Киселёв, с трудом стягивая с себя шлем. Его волосы были мокрыми от пота, — если он будет так гнать до полуфинала, мы там сами отдадим концы. У меня руки не поднимаются уже. — Да пиздец, — буркнул Стёпа, но в его голосе слышалась улыбка. — Он думает, что если мы выложимся на полную на тренировках, то на игре будет легче? — А не знаю, — проворчал Глеб, натягивая футболку. Он морщился от боли в ребрах — удар Вани все еще давал о себе знать. — Ему бы самому выдохнуть, а не нас гонять. Он вчера только после двенадцати домой пришёл. Разбирал какие-то записи. Они знали, что Арсений нервничает. И не только из-за игры. Глеб видел, как дядя смотрит на телефон и тут же отбрасывает его в сторону. Он видел, как тот заваривает кофе и оставляет его остывать нетронутым. Он слышал, как по ночам Арсений ходит по квартире, не находя себе места. Он ощущал напряжение, повислшее теперь, не только в дворце, но и дома. Ирина Кузнецова не унималась. Она ждала Антона после каждой тренировки, приносила ему кофе, пыталась увести на ужин. И сегодня она снова стояла в холле с той же дежурной улыбкой, нервно теребя в руках шарф. — Антон! Ты сегодня какой-то уставший. Может, прогуляемся? Я знаю отличное место, где подают настоящий ирландский кофе, — ворковала она, поправляя волосы. Ее голос звучал сладко, но в глазах читалась холодная настойчивость. Антон взял себя в руки, пытаясь улыбнуться в ответ. «Просто отвлекись, — твердил он себе. — Она хорошая женщина. В ней нет ничего плохого. Она просто пытается быть рядом. Наверное». Но сердце отчаянно сопротивлялось этой лжи. Он видел перед собой только фигуру тренера, который ушел в тренерскую, даже не взглянув на них. — Давай, — сказал он, пряча руки в карманы куртки. — Только недолго. У меня еще работа есть. Он не хотел идти с Ириной. Но он не знал, как отказать. Она была настойчива, и это раздражало, но он не мог просто взять и сказать: «Я не хочу больше с вами встречаться, потому что я, кажется, влюблен в тренера наших детей». Это было бы слишком откровенно. Поэтому он шел, чувствуя, как ее рука лежит на его локте, и как его собственное тело холодеет от этого прикосновения. Ирина просияла, взяла его под руку, и они направились к выходу. Ваня, стоящий в коридоре, проводил их взглядом. На телефон тут же пришло сообщение от отца. Оно гласило о том, что он ушел с Ирой в кафе, поэтому до дома придется ехать на автобусе. Ну или ждать его. Ваня видел, как тот смотрит в сторону, даже когда говорит с Ириной. Он видел, как его рука безвольно висит, а плечи опущены. Сын чувствовал, как отец сжимается в присутствии этой женщины, словно пытаясь стать маленьким и незаметным. — Папа не хочет идти, — прошептал он Марку и Глебу, которые стояли рядом и тоже смотрели вслед уходящим. — С кем? С Ириной? — уточнил Марк. — Вообще никуда. Он просто не знает, что делать. И сбегает в то, что кажется ему безопасным. А она все равно не та, он ее не любит. Он не может любить. Он сейчас вообще никого не может любить, кроме одного человека, который его игнорирует. Глеб вздохнул, наблюдая, как Ирина слишком тесно прижимается к Антону. — Арс тоже дурак. Я слышал, как он вчера вечером ходил по кухне до трёх ночи. Думал, я сплю. Готов поспорить, что он просто смотрел в телефон и стирал сообщения. Ваня кивнул. Внутри него разрасталась тяжелая, ноющая пустота. — Они оба дураки. Жуткие, невыносимые дураки. Они предпочитают мучиться поодиночке, чем просто поговорить. Мы чуть с Глебом друг друга не покалечили, а они все равно молчат. — Почему чуть? — спросил Марк. — Вы там сцепились вообще не наиграно. Я уже думала хана. — Но и мы так то не не лучше, — грустно усмехнулся Глеб, потирая уже начинающий синеть синяк на скуле. — Мы-то, выходит, только хуже сделали. Они помолчали, глядя, как за дверью скрываются фигуры Антона и Ирины. Вечер за окнами дворца спорта уже опустился на город, зажигая огни в окнах домов. Им казалось, что за этой дверью они потеряли всякую надежду на то, что мужчины когда-нибудь поймут друг друга. — Что ж, раз папа ушел в кафе, почему бы нам не поехать ко мне в комп играть? — предложил Ваня. — А давай, мне все равно делать нечего, а Стёпка со своей этой идёт гулять, — Марк уже направился к выходу.