Медовая лихорадка 🍯🤒

***

      Вопреки словам Флока, Ульвар так и не вернулся в этот вечер. Цвия старалась не придавать этому значения, но чем больше она убеждала себя, что все хорошо, тем хуже выходило. Его образ, бездумно петляющий посреди безлюдного заснеженного леса, так и возникал перед глазами. Одинокий. Несчастный. Потерянный…       — Понесло же дурака. — Она в очередной раз взбила подушку, которая не имела никакого отношения к отсутствию сна.       Стоило ей лишь на мгновение закрыть глаза, как слышался то лязг щеколды, то скрип половиц, отчего она тут же просыпалась. Но всякий раз это оказывалось лишь игрой взбудораженного воображения, и сон, усмехаясь беззвучным шепотом, опять ускользал у нее из-под носа.       — Говорю, не беспокойся зря. — Флок незаметно подошел к ее койке. Мягкая ладонь легла на ее. Огладила нежно, почти невесомо.       — А если все-таки случится?       — Уверен, даже если что-то и произойдет, он сможет за себя постоять.       Цвия сжала его руку, стараясь ощутить живое тепло — так становилось легче поверить в сказанное. Ведь если он настоящий, значит, и те слова, что он говорит, тоже реальны?..       — Надеюсь, — выдохнула она.       — Вскоре еще все посмеемся над этой ситуацией, — подбодрил тот напоследок.       Уже начинало светать, а этот недалекий так и не пришел.       Картинки в голове становились все мрачней. Что, если его настигла орда хтони? Что, если он свалился в канаву и, не имея возможности выбраться, теперь замерзает под самодельным укрытием из еловых веток?.. Что, если…       Бесконечная усталость и изведенные нервы все же одолели Цвию, так что под самое утро она провалилась в столь нужный ей сон. Правда, подниматься пришлось совсем скоро, потому, пробудившись, чувствовала она себя еще более разбитой, чем когда засыпала. Сил ей придала разве что вера в то, что этот дуралей все-таки вернулся и теперь отогревается в бане. Но вспыхнувшая искра надежды потухла быстро — Ульвар отсутствовал.       К обеду, судя по всему, даже Флок начал нервничать — он нет-нет, да сглатывал и бросал беспокойные взгляды в сторону окна, за которыми раскинулись снежные поля.       — Вернется, — кивал он, скорее, самому себе. — Вернется.       Стоящая на столе кружка с ячменным пивом осталась нетронутой.       Лишь почти что к вечеру, как раз когда Цвия все же решилась сознаться во всем Ивару и попросить помощи в поисках, Ульвар наконец пересек порог деревни берсерков. Еще минуту назад Цвия крыла его такими ругательствами, что уши завяли бы даже у заправского пьянчуги из таверны, но, стоило ей его увидеть, как вся злость мигом улетучилась, уступив место искренней радости.       Выглядел он, впрочем, скверно. Под глазами залегли глубокие синяки. Щеки впали и стали совсем пунцовыми, будто какой-то недоброжелатель закидал их помидорами. Темный, почти черный фалдон столь плотно покрылся инеем, что превратился в практически белоснежный.       Первой реакцией Цвии стало подойти к нему (чтобы дать затрещину или обнять — неизвестно), но тот бросил на нее такой взгляд, что она без труда прочитала «Не подходи!». Она замешкалась, но вовсе не от страха: поняла, что убить он ее не убьет, зато может опять унестись, куда глаза глядят. А она не сомневалась, что уж на второй-то раз обратно принесут лишь его обглоданные кости. Да и она не переживет еще одну такую ночь.       Флок незаметно приобнял ее за плечи и шепнул:       — Я же говорил, что с ним все будет в порядке.       Цвия не стала напоминать ему, что тревожился он никак не меньше ее.       Сам Ульвар, смотря куда угодно, но только не на них, молча прошел на свою койку, с головой накрылся лежащей на ней шкурой и пролежал так до самого утра, не шевелясь.       Реши кто его спросить, сколько прошло времени с момента его ухода, он бы не ответил. В точности как взбесившийся волк, он часами напролет метался от дерева к дереву, от сугроба к сугробу, не находя покоя.       Чем дольше он оставался наедине с собой, тем сильнее горели губы, познавшие запретный и желанный, Гарм его дери, поцелуй. Тем сильнее пылало в агонии коварное сердце, разрывающееся между теми, кого в его голове вообще не должно было быть. Тем сильнее предавало собственное тело, отныне диктующее наплевать на все и попробовать большее — вкусить сладость чужой кожи и поддаться трепету темного, низкого удовольствия.       Все это время он буквально варился в котле грязных эмоций. Стараясь убежать от себя самого, он одну за другой сметал сухие ветки боевым топором или разгребал голыми руками снег, готовя пространство для костра — наказание, которое он придумал себе сам. Но ничего, абсолютно ничего не помогало. Он горел так же, как и эти же самые ветви в лижущих их языках пламени.       Он почти не заметил, как ночь сменилась утром, а затем как солнце почти ушло за горизонт. Он не знал, какая неведомая сила все же увела его подальше от притаившейся под сугробами опасности и привела обратно, к средоточию всех его грешных помыслов и источнику всех бед.       Зачем он только пришел обратно?..       Когда он уходил, ему было плохо. Когда он вернулся, стало еще хуже. Как ему теперь находиться здесь? Как смотреть в глаза… этим? А как они будут смотреть на него… Невыносимо…       Наутро он вскочил с петухами и покинул казарму одним из первых, по дороге чуть не сбив с ног возникшего перед ним Флока.       — Послушай…       Но Ульвар сделал вид, что его не заметил — или что очень сильно куда-то торопился. Цвия и вовсе застала лишь поспешно удаляющуюся спину.       — Все еще не хочет говорить.       — Упрямый как ишак, — подтвердил он.       Весь день Ульвар не знал, куда себя деть. Секундная встреча с Флоком всколыхнула все то, о чем он так старательно стремился позабыть. Стоило лишь взгляду мельком коснуться зелени глаз, как все в нем восстало против него самого. Опять.       Поэтому теперь он настойчиво упрашивал Ивара или отправить его в поход или хотя бы переселить в другую казарму.       Бесполезно.       — У нас тут не дом для гостей конунга, — отрезал тот. — Куда определили — там и живи.       — А если…       — Еще хоть слово…       — И в изоляцию?..       Ивар, заслышавший в вопросе проблеск мольбы, смерил его подозрительным взглядом, но никак не прокомментировал. Ульвар осознал, что с ним спасения искать больше не приходится.       Зато это самое спасение пришло оттуда, откуда он вовсе и не ждал.       — Ульвар? — Адамина случайно поймала его у самых дверей казармы и придирчиво осмотрела. — Что-то ты мне не нравишься. Зайди-ка ко мне прямо сейчас.       Видать, похоронный вид навел ее на подобные мысли.       — Да все со мной нормально, — отмахнулся он.       — Вижу я, как нормально. Все вы любите так говорить, а на следующее утро кашлем исходится весь отряд, а мне бегай за каждым с лекарством.       Ульвар закатил глаза и готов был повторить, что ни в каком осмотре он не нуждается, но у Адамины был заготовлен безусловный аргумент:       — Зайди, а не то заставлю Ивара приволочь тебя силком.       Деваться оказалось некуда.       

***

      — Что я и говорила. — Адамина вынула ложку у него изо рта и зацокала языком. — Ни в какую казарму не пойдешь — на ближайшую ночь останешься здесь. Дам тебе лекарство, чтобы не захворал. Но предупреждаю — придется туго.       — Да что ты…       Он осекся. А чего, собственно, он упирается? Это же ведь… решение? Не иначе сам Один смилостивился над ним и послал помощь.       — Ладно. — Он откинулся на спинку. — Только потому, что ты так говоришь.       А вовсе не потому, что так он как минимум до следующего утра не увидит две пары определенных глаз.

***

      Несмотря на то, что Ульвар до последнего был уверен в обратном, Адамина, по всей видимости, оказалась права. Едва она оставила его одного, как он ощутил, что лоб неожиданно и слишком быстро раскалился. Еще немного, и зубы неприятно заскрежетали друг о друга.       «Что же это? — пронеслось в голове. — Не иначе Хель раньше срока возжелала заполучить меня в свое распоряжение. Справедливая кара».       Ему пришлось плотнее укутаться одеялом. Он недовольно то ли зарычал, то ли пробурчал что-то не до конца членораздельное себе под нос:       — Все эти двое.       Дьяр и Флок. Кулаки сжались сами собой.       Почему у них все так легко и просто? Они не боялись порицания. Не боялись себя. Это казалось странным и… чуждым? Но самым отвратительным было другое.       Ему хотелось того же.       Ощутить эту свободу. Избавиться от невидимых оков и познать нечто неизведанное… с ними.       Но вместо этого он совсем один.       Он застонал или даже завыл в подушку.       На улице темнело, а сознание Ульвара все больше заволакивало липким туманом. Он ворочался, борясь с непрекращающейся дрожью, беспомощно проваливаясь в мимолетные сны, где его плечи беззаветно целовали чьи-то властные губы, пока он без смущения тянулся к другим.       «Дьяр»… — сорвалось болезненное во тьме, когда манящая фантазия вдруг ускользнула в самый ответственный момент. Он изо всех сил зажмурился, пытаясь вернуть ее.       И сон вновь гостеприимно расставил для него силок.       «Эй».       Тихий голос, ответивший ему на мольбу, показался иным. Принадлежащим Дьяру и не Дьяру одновременно. Он был выше и лишенным знакомой хрипотцы.       «Как ты?»       Нечто бережно коснулось лба. Кончики пальцев? Почти приятно…       «Ледяной»…       Со лба убрали влажную прядь. Ульвар хотел было запротестовать, но не решился. Или не захотел?..       «Осел… Как есть, осел безмозглый».       Ульвар поморщился — до этих слов сон нравился ему значительно больше.       «И надо было такое устроить?» — Еще один голос, но теперь где-то у его ног.       Ульвар хотел подняться, посмотреть, убедиться, но этот сон не спешил раскрывать своих секретов.       «Ты только посмотри на него. — Беспокойство, от которого щекочущие отголоски тепла разлились в груди. — Он ведь совсем замерз».       «Да, нельзя его так оставлять. Еще глядишь…»       «Не оставим».       Что-то — или кто-то — зашевелился. Приблизился. Медленно, непередаваемо аккуратно лег рядом и прижал к себе, позволив удобно устроить голову на груди. Ульвар заерзал, пытаясь рассмотреть фигуру, но та лишь крепче прижала его к себе, омывая теплом собственного тела. Сразу стало уютно и до тошноты хорошо.       Ноздри приятно защекотал мех и запах цветов… или меда?.. Так пахнет только…       «Пожалуйста, не замерзай», — попросил его Дьяр.       Дьяр, разумеется, Дьяр. Разум и не мог предоставить ему иного.       Сон продолжил искажать пространство, дразня и предлагая то, что он так хотел заполучить.       Стоило подумать об этом, как теперь их двоих накрыла широкая вуаль. Что это было, Ульвар не разобрал, но он уже об этом и не думал. Не думал настолько, что даже не отреагировал, когда вторая фигура тоже оказалась рядом, возле него. Горячие ладони коснулись щиколоток, колен. Стало не просто тепло — жарко, тесно. До головокружения. Особенно, когда длинные пряди шелком упали на щеки.       Флок?..       Голова раскалилась от преследующих мыслей. Торс скрутило сперва навалившимся бессилием, затем ощутимой дрожью — то ли новой волной озноба, то ли возбуждением. Сквозь призму раскалывающегося сознания он ярко и отчетливо представил их троих. Вместе. Рядом.       Ульвар чуть приподнял голову — кончик носа мазнул подбородок Дьяра. И тогда пальцы — тонкие, длинные — с чуткой нежностью легли на его скулы. И Ульвар оказался слишком слаб, чтобы противиться подобному искушению — второй раз он не собирался упускать свой шанс. Хотя бы во сне, когда ни одна душа не видит, он мог уступить своим и только своим желаниям.       Воображаемый Дьяр был близко, совсем близко, что устоять оказалось невозможно. Он вздрогнул от неожиданности, когда Ульвар накрыл его губы своими. Поцелуй вышел жадным, требовательным, словно он брал свое, словно именно так он стремился к самой жизни. Боялся его, но все равно тянулся. Избегал, но не мог прекратить.       Все, о чем он мечтал, оказалось в его руках, в его власти. Чувства, обрушившиеся на него, оказались столь сильны, что даже сон оказался бессилен притупить их. Он будто чувствовал каждое касание, каждый вдох.       Губы Дьяра оказались в точности такими же, какими он всегда их представлял — не хотел, но представлял. Разве что, чуть более сухими из-за безжалостного ветра, но сладкими, сладкими, как сам мед, и при этом обжигающими, как капли свежесваренного эля.       Дьяр из сна не противился — ответил, унося Ульвара с собою в бездну. Флок из сна, кажется, прижался к нему всем телом — или это он прижался к нему? — и Ульвар окончательно растворился в этих касаниях.       Он не мог пресытиться: то с отчаянием тонущего ловил поцелуи Дьяра, то, набравшись отчаянной смелости, требовал их от Флока. Получая, просил еще. И еще, изнывая от контраста. Мягкость сменялась твердостою и уверенностью. Пальцы переплетались вслед за языками, и для него уже не имело значения, чьими именно они были. Так и только так ему… нравилось. Словно так и должно было быть.       Столь приятный сон не должен был подходить к концу, но тьма неизвестности все же предпочла забрать Ульвара в свои объятия.       «Спи, засыпай. Но только обязательно проснись»… — проводило его мелодичной колыбелью.

***

      Утро встретило его солнечным зайчиком, беззастенчиво пробежавшим по веснушкам и пушистым ресницам, вынудив наконец проснуться.       Обстановка по первости показалась ему странной — он не сразу восстановил в памяти, что находится не в привычной казарме. Но затем события прошедшей ночи начали постепенно выстраиваться в ряд.       Кажется, он заболел?       Он ощупал лоб — жар, мучавший на протяжении ночи, спал. Тело более не сотрясалось от холода. Образы, преследующие в лихорадке, как с ними часто бывает, теперь казались размытыми, неважными, никогда не произошедшими. Ульвар попытался было их уловить, но, когда яркая вспышка стрельнула перед взором, он тут же предпочел все забыть. Навсегда.       — Заставил же ты нас понервничать. — Усмешка — не злая, но вызывающая. Такая могла — и принадлежала — лишь одному человеку.       — Тебя какая хтонь принесла? — оскалился он в сторону Флока.       Тот стоял у окна, задумчиво наблюдая за рассветом. Фисташковые глаза особенно заметно выделялись на фоне заснеженных крыш, напоминая подснежники. Щеки Ульвара, не забывшие ночных похождений, при этом предательски запылали.       — Ну, предположим, не хтонь, — нарочито медленно растягивая слова, заговорил Флок, — а один весьма конкретный сын конунга, который любит излишне долго гулять по зимнему лесу.       — Тебя это не касается.       — Как скажешь. И все же…       — Я должен был твоего разрешения спросить?       — Было бы неплохо просто остановиться и спокойно все обсудить.       — Нечего нам обсуждать. Или ты именно для этого сюда пришел? Языком трепать?       Ульвар нападал — понимал, что чем дольше Флок находится рядом, тем больше красок приобретает сновидение.       Флок лишь вновь снисходительно усмехнулся.       — Вообще я пришел за своим плащом. Не все, знаешь ли, могут позволить себе раскидываться одеждой направо и налево.       — За чем?..       Флок кивнул в сторону койки Ульвара. Тот чуть приподнялся и только сейчас обнаружил, что то, что он принял за одеяло, одеялом вовсе не являлось. Ткань была странной — грубой, не такой, как должна была быть. Как он сразу этого не понял?..       Он замер.       Фалдон Флока. На его койке. Прямо поверх одеяла. Мгновение, и рука, слепо изучающая ткань, нащупала мех. Такой воротник носит Дьяр. Что за…       — Вы… — Он тяжело выдавливал слова — в горле стало сухо, как после хорошей попойки, — зачем меня своими тряпками закидали?       — Если верно помню, — Флок едва не хищно обнажил резцы, будто ожидал именно этого вопроса, — ночью ты был очень за них благодарен.       И весь мир Ульвара надломился, а затем перестал существовать.