Любить

Человеку Алфёдов готов был дать от силы пару дней. Он пах болезнью, выглядел измученным, его трясло постоянно, а к холодам он явно приспособлен не был. В те дни ещё работало отопление — и, наверное, от обморожения этого чудика спасало только то, что ночевали они в домах. Он не разговаривал. Тащился за Алфёдовым безмолвной тенью, куда бы тот ни шёл. Игнорировал слова, угрозы, рычание, даже других тварей — к нему однажды сунулась какая-то непонятная, а этот придурок словно не заметил. Смотрел сквозь. Продолжал за Алфёдовым молча идти, держась на некотором расстоянии. И умирать почему-то не спешил, хотя запах болезни становился всё сильнее. А когда зараза отступила и этот человек пришёл в сознание, всё равно отказался уходить. Его не пугало, кажется, ничего — ни сам Алфёдов, ни трупы, ни человеческое мясо в его собственной еде. И спустя несколько недель только стало ясно, что с «парой дней» Алфёдов погорячился. Умирать Джаст определённо не собирался. Откуда только взялось такое неуёмное желание продержаться как можно дольше у того, кто готов был собственную кровь отдать? Как можно было стремиться одновременно и выжить, и к тому, чтобы тебе глотку перегрызли? Он был той ещё занозой. Что ни скажет — Алфёдов отчётливо чувствовал, как челюсть хочет на пол упасть. Абсолютно спокойно, без малейшего страха воспринимал тварей. Это было очень зря. Алфёдову ли не знать, как сильно в голову бьёт запах свежей, горячей крови? Горло от этого горело словно, а во рту слюна собиралась. И это тотальное бесстрашие Джаста было самоубийственным. Сначала всё думалось — если так хочет умереть, то пусть. С чего бы Алфёдову его останавливать? Да вот только уже зимой в груди поселилось что-то странное, такое же обжигающее, как жажда крови — только совсем иное. Джасту можно было говорить что угодно, делать все дурные вещи, какие только в его голову придут, донимать то расспросами, то рассуждениями о новом мире. Взять с собой третьего спутника, Секби, таскать его под курткой и отогревать, кутать, чтобы тепло похуже уходило. Свои вещи на Алфёдова скидывать. Планировать их «общее» будущее, как будто оно могло быть. Будто люди и твари ужиться могут без особых проблем, будто так и задумано. Да вот только нет. Алфёдов создан, чтобы людей жрать, а Джаст, уж так вышло, человек. Только вот его миропорядок не волновал вовсе. Джаст уверен был, что может саму природу об колено сломать. Что ему ничего не указ. И, поразительно, но в это верилось. В весь этот бред. В вяленное мясо, в то, что можно продержаться, если пить у Джаста кровь, и при этом никто не умрёт. В то, что будущее всё-таки существует. Что Алфёдов сможет сохранить рассудок, не стать кровожадной зверушкой. Эта надежда была… такой нелепой. Такой манящей, что выть хотелось. Несбыточная абсолютно мечта, к которой они почему-то стремились. Он боялся себя утратить. Убивать. Алфёдов никогда не хотел быть чудовищем — даже если его «никогда» из себя представляло несколько месяцев. Джаста приходилось оберегать буквально от всего. Секби был холоднокровным и постоянно балансировал на грани анабиоза — или смерти? Они не знали. И не хотели знать. Потом пришли Альцест и Сантос. Со вторым ужиться было просто. С первым… сложнее, потому что каждая клеточка в теле буквально выла — здесь чужой. На его земле. В его доме. И Алфёдов видел отражение такого же хищнического, территориального чувства в светящихся глазах Альцеста. Но почему-то между ними сложилось… нечто негласное. Тихое друг к другу уважение — за то, что оба смогли выжить. За то, что оберегали кого-то. И был ещё страх, который их объединял. Что случится, когда придёт весна? Как им сохранить разум — и что будет, если не получится? Кого первого они убьют тогда? Как скоро утратят личность? Кто сорвётся первым? Сантос как-то предложил ставку сделать. Они с Альцестом одновременно, не сговариваясь, кинули в него первым, что под руку попалось. — Да шучу же просто. — Да иди ты с шутками своими! — буркнул Альцест. — Думаешь, деревяшку никто из нас не сточит? — Людей побольше соберём — и всё. Нормально будет, — голос у Сантоса скрипел, как петли у двери. — Или даже Виверне не веришь? Альцест верил. Алфёдов нет — но очень хотел, чтобы эта женщина оказалась права. И, в конце-концов, всё упиралось в Джаста. В его кровь, в его жизнь, в то, что в чужой груди упрямо бьётся человеческое горячее сердце. Он себе без капли страха кровь пускал. Соседствовал с теми, кто готов его в любой момент сожрать, и только улыбался. Прикармливал словно. Это казалось таким же безумным, как войти в клетку с тиграми и попросить запереть дверь снаружи. Ведь однажды тигры проголодаются. А ты — болезненное, слабое создание. Такое беспомощное. Такое беззащитное. Такое… хрупкое. Он ненавидел почему-то людей, своих — и так отчаянно, что Алфёдову становилось просто-напросто страшно. Просто от мысли, что так не бывает без причины. И какая у Джаста была причина? Он не сразу понял, что это была не ненависть. Совсем не она. Джаст на Иону смотрел так, словно боялся удара. На неё — не на любую из тварей, а на маленькую девочку. Не на Алфёдова, который мог ему буквально голову откусить. А от присутствия Обсидиана — Алфёдов потом узнал, как его звали на самом деле, но Джаст всё опять пропустил мимо ушей — у него вовсе началось… что-то странное, истеричное. Хотя убивали бы не его. И дело было не в том, что только с Секби под курткой Джаст бы не выжил — к этому моменту Алфёдов окончательно и бесповоротно уверился, что, что бы ни случилось, Джаст выживет. И весь их крохотный лагерь ещё переживёт. Джаст в тот день, в доме, боялся не за себя. А в груди у Алфёдова всё росло и росло то странное и тёплое. Что-то сильнее даже жажды крови. — Ты чего на него смотришь, как будто он растает щас? — спросил его как-то Альцест. — Это Джаст, — только и вышло сначала выдавить. Почему-то этот вопрос… задел за живое. Напомнил о потаённом страхе, о том, про что Алфёдов старался не думать лишний раз. Только оно всё равно постоянно лезло под кожу. — Он готов на ровном месте убиться. И, кстати, без него мы сначала сожрём Иону, а потом друг друга. Только правдой эти слова были… лишь отчасти. И Альцест смотрел так, будто тоже это знает. — Слишком ты возишься для того, кто постоянно сожрать обещает. — Перестань говорить как он. — Ну, — Альцест развёл руками. — Что же сделаешь, если Джаст тоже иногда прав? Алфёдов закрыл лицо руками и тихо завыл. Не придумал, как ответить. А в груди всё жгла нежность. Люди ещё приходили. Только вот для Алфёдова словно ничего не поменялось. Ну, стало больше народа. Пришлось перебраться куда-то, где места больше. Гонять келпи от реки. Забор строить, словно он мог бы помочь. Заняться посадками, дрова на зиму заранее готовить, потому что большая часть Конторы всё же мёрзла. Но это казалось каким-то… второстепенным, что ли? Для Алфёдова всё продолжало вращаться вокруг Джаста. Иногда ему казалось, что он сходит с ума. Иногда — что это уже случилось. Даже не в тот день, когда он решил, что будет это чучело оберегать ото всех. Раньше, намного раньше. Когда он впервые увидел Джаста, забравшись по стене к окну, в котором почему-то мелькали тени. На тот момент казалось, что все люди мертвы — а потом Алфёдов узнал, что ошибся, и его мир… не перевернулся, конечно, но начал крениться, и чем дольше они были знакомы, тем очевиднее это становилось. Каждая установка, каждое правило, которое Алфёдов для себя в голове смог сформулировать, в итоге ломалось. Может, чужое безумие — а Джаст определённо был не в себе — было заразным. Может, Алфёдов сам по себе нёс внутри это… желание заботиться. В ладонях держать то, что так похоже на фарфор. Какая-то болезненная нежность, такая глупая, должная для хищника быть чуждой. Только вот Джасту было всегда плевать на любые правила. Даже на то, что природой заложено. И, как бы Алфёдов отстраниться ни пытался, как бы ни возводил стену — Джаст, обычно совсем не гибкий, становился словно вода, для которой всегда и всюду найдётся лазейка. Он в лицо смеялся на все предостережения, тянулся не к людям, а к тварям. К самой опасной в округе твари. То ли не понимал всех рисков — то ли, наоборот, знал много больше самого Алфёдова. Он записывал в альбоме всё, что про тварей знает, и на странице про вендиго на полях рисовал сердечки. Он вечно тянулся, ближе быть старался, цеплялся за руку, когда было страшно или одиноко. Или просто так. Джаст… просто таким был, и Алфёдов давно зарёкся даже пытаться понять, что им движет, что сломалось в его голове. — Вы как супруги с ним, — смеялся Секби. — Да иди ты, — вышло совсем беззлобно. Это когда-то давно, ещё зимой, шутка про семью заставляла дёрнуться, оскалиться. Сейчас же… ну, что-то похожее явно было. — Ну а в чём я не прав? Алфёдов отвечал, что во всём, а про себя думал — если бы он мог краснеть, то алым бы всё лицо залило. Он не знал, в какой момент мысли о том, что всё скоро кончится, а будущего не существует, отступила. Просто он всё реже и реже к ней обращался. И в какой-то момент понял, что перестал совсем. Появились планы не только на лето — а дальше. Как будто Контора тут на долгие годы, и никто никого не загрызёт. Странное было чувство. Очень… чуждое. Очень сладкое. — Он тебя любит, — Иона в тот день сидела на крыльце, без обычного своего кубика. Чистила рыбу в ведро. Поди разбери, почему не на кухне. Алфёдов спрашивать не стал — эта девочка была такой же странной, как Джаст, и пытаться уловить в их действиях логику — занятие бесполезное. — И это вся Контора видит, кроме тебя. — Мелочь, ну ты-то куда… — взвыть хотелось просто уже. — Не бери пример с Альцеста, ему просто скучно. — А он со мной про других не разговаривает, — Иона кинула нож в тазик с очищенной рыбой. Алфёдову почему-то вспомнилось, как они с Джастом её ловили. Караулили сети, чтобы их келпи не распотрошили, и Джаст, сидя на поваленном дереве, щурился, пытаясь рассмотреть и зарисовать лошадей. Дулся по-детски, что они не подходят. — Просто между собой. При мне. Ну, это… с башкой же плохо у меня. Вот все думают, что не слышу, — она чуть-чуть насупилась. — А у меня память хорошая. Но только Сантос в курсе. Это было очень нелепо. Алфёдова подстёбывала даже Иона — а что-то внутри всё равно словно запрещало назвать это ощущение внутри чем-то большим, чем нежность. Может, потому что какая-то его часть боялась, что если они будут слишком близко, то кто-то обязательно умрёт. Может, потому что Джаст был болен — и страшно было лишний раз его нервы потревожить. Может, ещё почему-то. Алфёдов не знал. Он просто продолжал от этой мысли бегать так, словно это было самое страшное в его жизни осознание. Даже если уже было очевидно. Даже если Джаст на него смотрел так, будто Алфёдов для него весь мир и немного больше. Тянулся к нему. Доверял. Всё ближе, ближе — у самой границы, после которой о таких вещах придётся заговорить вслух. Но до неё всегда оставалось ещё немного. А потом так вышло, что он Джаста поцеловал. И бежать дальше было некуда. Всё, тупик. И Алфёдов сам себя в него загнал, добровольно абсолютно. — Вас поздравить? — фыркнул Секби, проводив взглядом довольного донельзя Джаста. Он сидел около лестницы на чердак, прямо на полу, и пытался починить кубик Рубика, который Иона случайно сломала. Не ушёл. — Уши греешь? — Да больно надо, — Секби махнул на него рукой и подцепил какую-то детальку. — У вас обоих всё на лице написано. И, наверное, это было правдой. Во всяком случае, ну… по Джасту уж точно всё понятно было. Так что Алфёдову оставалось только сознаться — неловко, медленно кивнуть. Сошлись, получается. Наверное, это можно так назвать. — Сантос должен мне желание, — с довольной улыбкой произнёс Секби. — Он ставил, что вы до зимы тупить будете. — Вы ещё и ставки делали? — Алф только рыкнуть мог. Он себя ощущал… одновременно глупо и довольно. Очень странно. — Охеренные вы друзья, ребят. — Разнообразия ради, это Даез придумала, — Секби развёл руками, мол, он к этому никакого отношения не имеет. Уронил несколько деталек. Алфёдов фыркнул, сдерживая смешок — ну, заслужил. — Я вас всех ненавижу. — Ты нам всем пиздишь. Прям сейчас, — Секби пакостно хихикнул, а потом стал резко серьёзным. — Вы поговорили хоть? — Да почему вы меня все учить пытаетесь, а, — это даже не звучало как вопрос. Просто… факт. — Потому что Джасту объяснять бесполезно, а ты послушать можешь. — Я и разобраться сам могу, — Секби отвёл взгляд в сторону, потом кивнул. — Не сомневаюсь. Просто… — он как-то заводил руками, будто пытался жестами донести то, что словами не мог. — Я даже вот не знаю, как сказать. Ну ты… ладно, ты лучше всех знаешь, какое у Джаста лицо становится, если он нихера не понимает. Алфёдов вздохнул и сел рядом. Забрал у Секби кубик, подковырнул когтем деталь, которую тот безуспешно пытался сместить, и вернул обратно. Хотелось занять чем-то руки. Это… была ещё одна мысль, которой он старался избегать. Наверное, даже более упорно, чем признания, что Джаст ему дорог. — Ты… чего? — Мне кажется, дальше хуже будет. Ну… с головой у него, — Алфёдов опустил голову. Ему хотелось спрятаться, сделаться как можно меньше — и тело послушно перекрутилось, изменилось, стало почти человеческим. Зрение на короткое мгновение погасло, потом вернулось, когда кости перестроились, встали в нужном порядке. — Оно уже становится. — А у тебя была же книжка, — Секби крутил кусочек кубика в пальцах и смотрел куда-то в сторону. Эту тревогу они, кажется, на двоих делили. И лучше всех знали, что Джаст с ума сходит. По-настоящему. — Там нет ничего похожего? — Я не врач, — Алфёдов прикусил язык. Осторожно, чтобы во рту не осталось горького вкуса неправильной крови. — Виверна говорила, что это в шизофреническом спектре что-то, но она… тоже не знает. — Ну я даже не знаю, что тебе тут сказать. Алфёдов только рукой махнул. Что тут скажешь, Секби? Джаст сходит с ума. И это его забота. Ему… стараться помочь. Если не найти, как лечить, то хотя бы сделать так, чтобы жизнь была выносимой и для Джаста, и для всех вокруг. — Проблемы по мере поступления решать будем, — и как-то даже неожиданно для себя оптимистично добавил: — У Конторы ещё годы впереди. — Охренеть, — Секби даже воздухом подавился, закашлялся. — Видимо, Джаст заразный. — А мне казалось, с ума поодиночке сходят, — протянул Алфёдов. — Оптимизм не болезнь, знаешь, — он немного помолчал, стуча пальцами по колену. Как будто какой-то мотив отбивал. — Я… рад, что тебе лучше стало. — Мне и раньше неплохо было. — Неплохо — это верить, что мы все скоро сдохнем? С ответом Алфёдов не нашёлся. В который уже раз. А поговорили они только несколько дней спустя по-нормальному. Когда Джаст в его гнездо — ну, гнездом это конечно с натяжкой можно было назвать — залез. Ткнулся лицом в плечо и категорично заявил, что спать одному ему холодно, одиноко и вообще пусть Алфёдов одеялом делится. — Ну со мной уж точно не теплее. — Сам решу, — буркнул тогда Джаст и заворочался, устраиваясь поудобнее. А Алфёдова отчего-то переполняла глупая эта нежность, такая, от которой в груди пекло.