Часть 1

1994 год. 14-е сентября. Пуля бронебойная сердце чужое пронзает столь быстро, что та привычно смотрит на громкие вскрики и шокированные лица участников охраны чужой, чуть дольше положенного, на долю секунды. Вещи свои хватает быстро, несмотря на желание поглядеть на последствия собственного действия, а точнее попросту выстрела. Пребывание на земле человека этого, которого она до сего дня не видела даже, прервалось столь быстро, что и думать о скорости незавидного конца не хотелось. На крыше этой ей даже понравилось, расположение здесь прекрасное, та и выход в несколько подъездов свободный. Выбегает через самый ближний, лифт на свой страх и риск используя, в надежде никому на глаза не попасться. Вылетает во внутренний двор, быстро в автомобиль подъехавший запрыгивая, практически на ходу. — Че там? Суетятся? — усмехается, но голос нарочито грубей делает. Молодой человек за рулем сидящий на неё смотрит, словно на умалишенную, и та машинально капюшон накидывает больше. — Игорек, ты че новости не смотришь? — ухмыляется слегка человек, которого она исключительно по погонялу «Узбек» знала. — Сильвестра вчера положили, на Тверской. — Кто? — вопрос единственный задает. — Выясняем, — кивает. — Но Сказка на тебя давно зуб точит, — очевидное оглашает зачем-то. Девичий мир терпит крушение в миг, а голова вскипает от желания мести на которую та, на своих по сей день птичьих правах разрешения не получит, получать его впрочем больше не у кого. В уголках глаз, на загримированном лице слезы собираются, которые та отогнать пытается настойчиво. Считанными минутами ранее она прицел на винтовке, полученной от уже холодного человека, настраивала, а сейчас хочет ответный удар нанести. Весьма забавный круговорот смерти на карте столичного криминалитета. — Наши наемников не признают, — опять констатирует. — Сам вдупляешь, вроде с нами, а вроде нет. — Я с девяносто первого только с Сильвестром работал, — уведомляет. — Знаю, но в этом и вопрос, — произносит не радужно. — Тебя кроме него никто и не знал, от силы как я пересекался. — То есть они ему не верили? — фыркает недовольно. — Верили, я больше, чем себе, многая братва тоже, — проговаривает четко. — К тебе я ровно отношусь, сам знаешь. — Знаю, — кивает. — У всех своя дорога, но Сказка под тебя копать начал, — тянет, но все же выдает изначальную мысль: — Тебе затихариться по-хорошему. — Надолго? — Пока не устаканится все, — проговаривает. — Там думай сам, но я тебе этого говорить не должен был, если посудить. — Я услышал, — улыбается грустно. — Здесь остановись. — Номер мой у тебя есть, маякни через месяцок другой, потрещим, работенки подкину, если ровно пойдет, — на обочине останавливаясь, говорит. — Не прощаюсь, — выдает, перед тем как дверь автомобиля захлопнуть. В глубине домов панельных скрывается, быстро ногами перебирая уже в темноте значительной, но по времени ещё не достающей для подключения освещения уличного. Фонари загораются почти сразу, после того как особа в машину с окнами наглухо затонированными усаживается нервно. Верить в услышанное недавно отказывается совсем, её выбили из уже привычного ритма жизни, в котором она находилась на протяжении практически трех лет. Глядит в лобовое стекло как-то безжизненно, словно не просто работодатель из жизни ушел, но для неё он просто работодателем и не был. Главарь Ореховской ОПГ был единственным, кто на протяжении всей её работы в криминальных кругах не уважаемой, знал её не щуплым чистильщиком Игорьком, а просто Ринкой. Коверканье имени собственного первое время Ирина воспринимать отказывалась, но в последствии представляться идентично начала. Он ей верил, как ему самому Узбек, и вопрос даже не в искренней девичьей преданности, а в его понимании, что той и поддаться больше некуда. Неудавшаяся актриса, что карьеру закончила не успев начать ему нравилась как раз таки заработанной артистичностью, которую проявить в театре и кино буйный нрав не позволил. Перейти грань формального общения он разрешил себе лишь единожды, когда у него в гостях кольщик находился, а девчонка в амплуа мужском, уже прижившемся появилась. Тогда ей на палец нанесли первую и единственную масть, без позволения женского на то, естественно. Ему это казалось забавным, ей не очень. Сейчас же она смотрит на метку черепа этого, на руке, с которой предварительно перчатку стянула и тихо плачет. Эмоции все вперемешку, и отсутствие их понимания как такового. Порвать тех, кто это сотворил хочет, но больше не от тоски по человеку почившему. Её жизнь перевернули с ног на голову в один вечер ничем не примечательный, перечеркивая и без того не безоблачное будущее. Бытие подобное нормальным не назовёшь, но она привыкнуть смогла, ровно как и оградить жизнь будничную от мокрухи грязной. Даже в этой казалось бы кромешной темноте нашла для себя очевидные плюсы, в виде подобия проявления игры актерской, о которой грезила, и весьма комфортным графиком. Но все в округе рушится, её привычный мир уже трижды, и от этого хочется выть натурально. Кажись её данный способ жизни более чем устраивал, где у неё не было ни обязательств, ни ответственности, за исключением финансовой помощи домой. Только работа и лживые рассказы о мнимой карьере в столице. Так проще, но ничего длится вечность не может. Тишиной квартира арендованная встречает, когда та со спортивной сумкой туда заходит на ночь глядя, а на неё лишь в зеркале, в коридоре эдакое нечто глядит. Ей за все содеянное не стыдно, чувство вины отсутствует напрочь, ибо несмотря на отсутствие книжки трудовой для неё это такая же работа, как и условное устройство на заводе. Жаль, что время в данном ритме проведенное все равно изнутри её перекроило, и возвращается назад она ни малейшего желания не имеет. Городок во Владимирской области кажется собственной могилой, куда она ехать на протяжении почти пяти лет отказывалась. Как уехала поступать на театральное, так и засела в Москве вожделенной. Правда в постановке на тему существования собственного сыграла, и продолжает играть, роль, что в её личном сценарии изначально даже не прописывалась. Как из студентки актерского можно было стать наемницей для неё самой вопрос открытый. Просто так получилось, и она на удивление с этим «просто» практически уживается, хоть, и пытается вселить в себя веру, что подобные обстоятельства временны. В чем-то она все же оказалась права, иначе в жизни не объяснишь то, что она к совету чужому прислушивается и вещи пакует, но все же неспешно. Даже если Сказка или какой-нибудь другой браток об стенку разобьется, то на неё в столь короткий промежуток времени один хер выйти не смогут. Искать ведь будут совсем не Рину, а Игорька без отчества, фамилии или хотя бы погоняла, там шансов найти и то немного. Риск по правде остаётся как ни крути, от того и закидывает все пожитки в сумки, на пару с гримом и несколькими париками, и вправду артистка, где-то глубоко внутри. Словно действительно в роль необычную вжилась столь сильно, что сама не заметила, как та бытием имеющимся стала. Большинство пожитков заработанных трудом весьма своеобразным распихав по сумкам, и частично даже по пакетам, она все же на утро конец сборов отложила. У неё сегодня работенка не пыльная была, от чего в ванную направилась далеко не сразу, эмоциональному всплеску подвергнувшись. Пришла, разложилась, настроила, курок нажала, и можно с местом происшествия прощаться. Сама она подобное «сухим» именовала. Ведь, ни трупа, который определить куда-то нужно, ни крови не остаётся, от чего и на «мокруху» не тянет толком. От того, чтобы в кровь иллюзорную совсем, окунуться с ног до головы это не спасает, та и жидкость алая весьма натуральная, другим людям принадлежащая. Впрочем, здесь как в проституции стоит вовремя выйти на пенсию, чтоб не окунуться в грязь лицом. Но и ложью будет сказать, что конец даже такой сомнительной карьеры та на двадцать четыре года запланировала. Обычно она разрушение дарила, сейчас создание ей подобное отплатило монетой той же. И она бы прикончила его способом самым мучительным, имей на то возможность, но возможности у неё нет, ровно как и информации. Жалость отсутствует вовсе, по отношению к себе тоже, даже в момент казалось бы разрушительный. Словно человечности не осталось и впрямь.