Часть 5

Кажется, что она сходит с ума, хотя, на деле только водки нахлебавшись вдоволь сидит. Так проходит каждый вечер, после их последней встречи. Все больше на отца походит, это вызывает злость и желание в горло пистолет засунуть, а после курок нажать, в последний, но далеко не в первый раз. Прошлое все же аукнулось, но совершенно не так, как мечталось в голове девичьей, совсем не так. Думала, что он её на экране допотопного телевизора увидит в главной роли, а встретил испачканной в машинном масле, и без надежд малых. Выть хочется так, как никогда до этого. Рина попросту не выдерживает. Походит на обычного мужика, который на СТО трудится, но уж точно не на девушку, о потере которой страдать стоило. Должен был локти кусать и жалеть, что в далеком восемьдесят седьмом её упустил, но тот только в лицо усмехался, несмотря на ощущения собственные. Убить его хотелось, не иначе. Настолько привыкла смерть за собой нести, что даже сейчас о ней задумывается, точнее задумывается о нем и непосредственно о том, как обиды старые вернуть можно. Багажник «Кабана» все ещё хранит страшные девичьи секреты, что в памяти столичных обывателей творил выдуманный ею Игорек. Вздернутся не кажется столь плохим вариантом, она не единожды подобный вид смерти инициировала. Почему бы с собой подобный трюк не провернуть? Отрицательных факторов не находит, ибо видится себе абсолютно безнадежной. Её только могила исправит. Ловит себя на собственной же бездушности и крушить все окружающее хочет. Ей такое раньше не свойственно было. В окно камешек маленький прилетает, Ирка понимает на что это похоже, но с уверенностью в том, что послание младшей сестре адресовано, к стакану прикладывается. Дешевую водку в себя опрокидывает и тепло по правде мерзостное ощущает. Отец с ней пить отказывается, сестре не предлагает. Походит на алкоголизм. Оправданий себе не находит, но решительно надеется в следующем году поступить в техникум местный, театральный. Мечты уже куда более приземленные рушатся о реалии. Ей будет двадцать пять, для любого среднеспециального учреждения она слишком старая. Если поступит, то закончит почти в тридцать, в таком возрасте нужен стаж и фильмография, на крайний случай рекомендации из театра. Минус по всем фронтам у неё по правде. Надежды юношеские не забылись, таланта не хватило, и время объективно говоря не актерское вовсе. Сейчас в моде язык грубой силы, она его выучила и в роль ныне подходящую вжилась, совсем не замечая, что обычной девчонкой с района себя больше не ощущает. Ей проще живется в мечтах, но кто-то её иллюзорный мир пытается настойчиво разрушить, когда в стекла хиленькие стучится. Звягина в окно выглядывает, несмотря на отсутствие желания как такового, и образовывающаяся ситуация ей не нравится нисколечко. Картина за окном знакомая, в Москве она подобное не единожды встречала, но в городке родном необычно такое видеть. Во дворе маленьком стоит «Бумер» черный, с номерами для здешнего региона очевидно козырными, а на капот опирается фигура знакомая. Рина к такому развитию событий не готовилась, Рина надеялась, что он о встрече старых болеечем знакомых забудет сразу. Надежды опять не оправдываются, от данного факта блевать охота, но она в окно глядит, словно завороженная. Петя ей рукой машет, очевидно призывая на улицу выйти, с ним в обстановке более размеренной побеседовав, но она не может. Попросту не готова. Приехал бы он в тот же день, или на следующий… Она бы выбежала сразу, но эмоции поутихли, и она осознала какую глупость в тот день сотворила. Пятнадцать процентов с отцовского СТО в её представлении действительно копейки. Пару лет она может сегодня же оплатить из заначки не больно зажиточной. Сидела бы тогда под «Жигули», и не высовывалась, но ебучая уверенность в моменте проявившаяся не позволила. Дура. Полная дура. Убеждается в этом очевидном факте, когда на пьяную голову из окна все же высовывается, и слышит весьма мягкое: — Выходи! Лицо крутит, губы кривит, киношную неприязнь показывает, пока тот в ожидании стоит, но все же орет: — Нахер иди. Это похоже на их первый в жизни диалог, похоже до такой степени, что она назад в окно спрятаться готова. Когда девица вопреки страху всепоглощающему в ДК местный на дискотеку сбежала образом наглейшим, оставив отца с сестрой младшей, вместо того, чтобы за той присматривать. Сидеть после того случая по правде не могла около недели, но едва ли это помешало, Пете на районе известному лицо кривить так, словно не замечала его до сего момента. Все же особа она своенравная, в то время как он вопреки оболочке с ней был весьма мягким, но и такое отношение дева позволила далеко не сразу. Пороги ему оббивать пришлось на протяжении нескольких месяцев, параллельно слыша одинаковое направление с корнем «хер», а если доводил, то с его нецензурным синоним. Девчонка взяла его карикатурной недоступностью, а он её столь же картинными ухаживаниями. В моменте казалось, что они были обречены на брак счастливый, с детишками довольными, но не срослось, не вышло. Юношеская любовь лишь изредка перетекает в что-то более весомое, в их ситуации не перетекло, и каждый винил в этом другого. Дурой Ира была, наверняка полной, если несмотря на обиды давно забытые и четкое обещание его из жизни собственной вычеркнуть в окно сейчас глядела. Он отвечал тем же. Навряд ли ему легче, если по сей день помнил то ощущение мерзостное, в котором тогда совсем ещё девочку винил, сам впрочем пацаном совсем был. Кажись ему даже хуже, ибо приехал к двору знакомому сам, это действие куда более значимое нежели высунутся в окно с ебалом кислым. За время прошедшее он её простил, она его не точно. Только он действовал куда более решительно, даже с задержкой заметной, его все ещё интересовали события былые, пока она воспоминания лимонной глушила, девочка все же. — Я ж поднимусь, — парирует откровенной наглости. Как тогда. В квартире тесной сегодня и без него людей хватает, сама знает. К Аньке какая-то подружка пришла, отец же просто заебался от работы почти без выходных, и тихо телевизор смотрит в полудреме. Круглая идиотка, не иначе, ибо под гнетом чужим эмоциям в подпитии поддается, в окно продолжая высовываться. Головой машет отрицательно, с лицом недовольным, когда к столу только рукой тянется, и ампулу в руке сжимая поворачивается. Бутылка жидкостью сорокаградусной наполненная выглядывала на улицу, когда особа решила прямо из горла в себя алкоголь вливать. Гость вечерний в лице менялся, и недовольство чужое приятно щекотало фибры души подгнившей. — Ира, блять, — голосит достаточно громко, чтобы та услышала, но в то же время грань удерживая. — Ира не блядь, Ира дома ночевала, — ликует бесстыдно. Девушке пить нельзя, меры она не знает и видеть ту отказывается напрочь, стоящему во дворе это известно прекрасно, он её вопреки всему ограждать пытался. Наследственность объективно сомнительная играла роль, но куда больше влияло отсутствие самоконтроля. Она хихикает, он негодует. Словно действительно назад в прошлое переместилась, смеяться охота, и она смеется, пока тот вопит практически: — Я поднимаюсь! Сначала забавно, но когда он машину действительно закрывает не задумываясь, она из окна орет: — Щас спущусь. Стоило бы себя одернуть и уже не юношеские броски в окно проигнорировать, но ей силы моральной и устойчивости в ногах пьяных не хватает. В состоянии полного нестояния находясь она от подоконника отталкивается, в ногах запутываясь, и о кухонную поверхность хватается, в попытке лицом о паркет старый не проехаться. Из одежки у неё исключительно майка, что практически ничего не скрывает и нижнее белье, фирменное, ей его один из кавалеров московских подарил, но дорогое кружево от того менее привлекательным не стало. Алкоголичка на ней накинутая до бедер не доходила, девчонка в ней по автомастерской щеголяла бесстыдно, её жизнь подобным наполнена вдоволь, учитывая поведение младшей сестры. По СТО правда она ходит ещё и в робе рабочей, здесь только трусы и лиф, который выглядывает больно пошло. Пьяная до такой степени, что в кеды забугорные влезть не может, от того отцовские ботинки виды видавшие тянет, но в них даже в коридоре узеньком спотыкается. Прет резиновые тапки. В октябре. Подъезд двухэтажного сомнительного строения встречает мерзостной, желтой, мигающей лампочкой. От атмосферы окружающей или в целом… Её тянет блевать знатно, несмотря на девичьи утверждения об отсутствии участия в процессах подобных. Покачивает, то ли из-за водки, хоть и лимонной, то ли от сумасшедшего желания из газетки соорудить самокрутку с сомнительным содержимым. Шмаль низкосортную очевидно, она достала. Времени на действие незаурядное попросту не хватило, он приперся раньше. Звягина, блять, словно привороженная, будучи в состоянии пьяного тела, в котором не позволяла себе за пределы квартирки выходить, выглядывает из окна первого и единственного лестничного пролета. Он ждёт. По правде, в совершенно ясной кондиции, она выглядит объективно плохо, но едва ли это уже не больно юную особу смутить может. Волосы растрепанные, и считай в машинном масле искупанные нуждались в срочной укладке, в связи с его присутствием. Выглядела отвратительно, чувствовала себя, впрочем, тоже. В причинах самоощущения подобного не признавалась даже себе. Она привыкла ко всему другому. Здешняя местность теплотой в нынешнее время не радовала вовсе, человек к ней приехавший стоял в кожаной куртке и свитере. Она даже до этого не додумалась. Улыбается глупо, от осознания происходящего, и так же бездумно садится на холодные ступени исключительно в нижнем белье, не боясь последствий. Карасев смотрит на неё скептично, но она то ли ввиду ранее произошедшего, то ли ввиду опьянения видит в чужом взгляде обиду, но вопреки всему выдает лишь безразличное: — Прикуришь? У неё в зубах, не идеальных совсем, зажат дешевый «Беломорканал» и он усмехается невольно, рядом с ней присаживается. Сидит все такая помотанная, растрёпанная и последствий перестройки глотнувшая, но для негосамая притягивающая. Зажигалку к кончику папиросы женской тянет, а внутри признаться не может, что она до сих пор ему не безразлична. Иначе бы здесь и не сидел. Руминация ему безусловно присуща, но он и обозначения такого не знает, та его ещё и не придумали возможно. Мысли деструктивные от этого не исчезали никуда, скорее даже повторялись чаще, практически всегда с ней в главной роли. Театральной деятельницей стать не удалось, но она для него стала звездой иллюзорного телеэкрана, по-другому навряд ли объяснишь повторяющиеся кадры пред глазами. Живи он реалиями, а не воспоминаниями травмирующими, то наверняка бы хер забил, на возвращение девичье в родную обитель, но прошлое изнутри сжирало, и словно выталкивало его в этот дворик заурядный, где из окон наверняка уже кто-то высунулся. Все ещё тянет к ней, и это точно ненормально, все ещё не может её отпустить, и это уже нездорово, все ещё чувствует что-то, но все же прикуривая, высказывает только едкое: — Че, у москвичей твоих даже на сигареты нормальные не хватает? Девица губы кривит затягиваясь рвано, дым выпускает прямо, но усмешку не скрывает нисколько. Резонно. Только навряд ли он поверит, что она от остального курева плюется натурально, даже вопреки лучшему качеству табака в папиросах иностранных. «Беломорканал» дешевый, доступный и по-своему родной, Петя ей эти сигареты напоминает, тоже как-то по-своему. — Тебя ебет? Фыркает бесстрашно, хотя, с другими братками подобного бы не позволила в жизни, но с нимможно. Тот действительно ей навредить физически не способен, девчонка в этом уверена слепо. — Твои полудурки не особо, — лукавить не думает. — А то, че ты здесь забыла, интересует. Рина смеется тихо, похоже даже искренне, без тошнотворно плохой и заметной актерской игры, её на пьяную голову все забавляет. Его её голые ноги смущают, он почему-то только сейчас обратил внимание на её внешний вид, и удержать комментарий беззлобный не может: — Ещё б голая выперлась. — Я и так считай, — хмыкает. Девичьи плечи подрагивают, когда он на них куртку свою опускает. Кожаная, не из дешевых, у неё похожая. Смотрится она на ней нелепо, особенно в комплекте с выглядывающим нижним бельем и убогими резиновыми тапками, на столичную богему Звягина не походит вовсе. — Ты был прав. У неё на устах усмешка совсем не добрая, скорее даже жалкая, ей слова эти дались нелегко совсем, собственное тщеславие их выпускать отказывалось. Глаза мужские на неё с прищуром смотрят, то ли не верят в способность своенравной актрисульки свою ошибку признать, то ли не верят в то, что её видят наяву. — Это все? Вопрос его спокойный, будто обреченностью отдающий. Не это он ожидал услышать, от особы весьма эксцентричной. Думал, что увидит Ирку, которую знал, Ирку, которую вытаскивал из дома в ДК под злобные крики отца, Ирку, которая верила в счастливое будущее. Свою Ирку. Перед ним сейчас не Ирка, перед ним сидит Рина. Рина на Ирку совсем не похожа, у Рины глаза пустые, безнадежные, с очевидным проблеском смирения. Юношеский максимализм прошел, пришла реальность, серая, отталкивающая, мерзостная настолько, что выражений цензурных не подобрать. Некогда его спутница, словно отражение нынешнего времени. Она безликая, тихая и пьяная. Алкоголь в крови по задумке изначальной должен дофамин на блюдечке с золотой каёмочкой принести, но по итогу преподносит лишь отвратительный запах, отечность, отчаяние и синяки под глазами, все это на обычной дешевой тарелке со сколами давними. Дама рядом сидящая больше не походит на ту юношескую мечту, впрочем, и действительность тоже. Её же наоборот он не удивляет, выглядит ровно так, как она себе его представляла. Петр в отличии от девицы никогда не питал надежд, что высокие желания исполнятся сразу. Свои мечты он знал, но шел к ним тихо, вымерено. У неё терпения не хватало, наверное именно поэтому она сорвалась в столицу поступать, даже поступила, но взбалмошность внутренняя закрепиться не дала. Люди под градусом становятся более говорливыми, это ни для кого не секрет, она не исключение, от того язык и развязывается: — Че ты хочешь услышать, а? — гласную последнюю произнося, визжит практически. — Да, меня поперли из универа, да, у меня нихуя не получилось. Доволен? Её крик больше походит на вой истерический, и вот сейчас похоже точно высунется кто-то, с интересом за подобием «Санта-барбары» региональной наблюдая. Но никто долго выглядывать не решится, замечая визитера происхождения очевидно блатного. Попадаться на глаза браткам — себе дороже, это знают все. Правило очевидное рядом с ним она игнорирует, более того оттолкнуть его подальше рукой пытается, когда тот приобнять её хочет. Вопреки отсутствию желания с девичьей стороны, он её прижимает, не сильно, но достаточно, чтобы девушка успокоиться все же смогла. Жест этот настолько привычный, но насколько забытый уже, что она встрепенуться хочет, только эмоциям старым все же поддается, не вырываясь. — Нет, — отвечает тот все же. — Я тебе когда-то зла желал? Тон его сквозит каким-то нравоучением, словно он ей чувство вины за произнесенное нагнать хочет. У него получается. Звягина головой машет отрицательно с глазами полуоткрытыми, и практически засыпает, если признаться честно, от количества спиртного влитого. Пока он её волосы поправляет, будто копаясь, и профиль женский приоткрывает. В ней не поменялось ровным счетом ничего, черты лица все те же, патлы тоже, только юношеская припухлость сменилась на отечность от привычки пагубной, что заметно прогрессирует. — Хочешь сказать, что слямзила из-за универа? — усмехается едва. — Ты че чемоданы пять лет собирала? Ответ изначальный его очевидно не устроил, ибо на реалистичность практически не претендовал, ибо иначе она бы ещё в восемьдесят девятом здесь вновь оказалась. — Человека на которого я работала грохнули, — плечами пожимает слегка. Формулировку выбирает специфическую, в кругах рабочего класса не использующуюся, бессознательно, но когда осознает хочет выть натурально, от факта собственной тупости, не иначе. Он же явно из братков, это очевидно и ожидаемо, но слух это только самой девице режет, Карасев же мимо ушей пропускает, настолько привык к жаргону. Спутница его вздыхает с облегчением, но исключительно до того как слышит ещё один вопрос с его стороны, весьма наводящий. — А че тебе с того? — Я только с ним работала, — акцент незаметно для себя расставляет. Вот от этого его дергает не на шутку, позабытое чувство ревности, какой-то совсем детской, даже глуповатой. — Вы трахались? Выплевывает, то ли вопрос, то ли утверждение глуповатое, от чего Звягина вновь посмеивается неуместно, пока на чужом лице жевалки сжимаются. — Я на извращенку похожа? В девичьей памяти сразу всплывает мужчина лет эдак на пятнадцать её старше, к тому же в браке находящийся. Рина на святую не метила нисколько, но чужих мужей она даже в качестве интрижки кратковременной не рассматривала. Вот такое своеобразное табу, которое есть практически у всех. К тому же типаж у неё совершенно другой, у всех избранников прослеживающийся, но её цепляет даже не вопрос резкий, а реакция чужая. — Тебе не похуй? Брови изгибает, но ближе к нему двигается, голову на плечо чужое помещая, прилечь охота, влияет так добрая порция лимонной или привычка старая, не знает. — Было бы похуй, я бы не спрашивал. Готов поклясться, что она сейчас ухмыляется тошнотно, даже противно, больно по-театральному, и очевидно окажется прав, но не признает, что даже это в ней притягивает. Самооценка девичья его искренности бесспорно благодарна, душу греет тот факт, что по сей час ему не безразлична. Только ей на него тоже совсем не все равно. — У меня с его братвой напряг, — все же признается. — Если б осталась, то жизни б не дали. Интригует безусловно, но совсем не в положительном ключе, обычно нормальным девчатам никто после гибели авторитета ничего не высказывает, даже если та в кооперативе каком-то батрачила. Сотрудниц рядовых никто не трогает, на них по боку откровенно, и очевидно такие женские выводы ни к чему хорошему мысли привести не могут. — С хрена ли? Его тон ей не нравится, нервозность и эмоции нахлынувшие очевидно тоже, потому преподносит за причину событие из жизни собственной, что отношения к произошедшему не имело совсем. — Я со свадьбы сбежала. Не лжет, как бы забавно и отвратительно одновременно событие в девичьей биографии имеющееся не звучало. Карасев впервые за время это на неё голову поворачивает, и кажись улыбается, совсем не так как раньше, недоверчиво что ли. — И че? Ты ж не невестой была. У неё выражение лица меняется, после по его мнению шутки, ибо Иру он знал хорошо, она вполне способна переиначить обычное происшествие в серьезную трагедию, лишь для того, чтобы других на эмоции вывести. Драму она безусловно любила, причем не только на сцене или телеэкране, ей та и в жизни весьма импонировала. Нравилось ей встряску другим устраивать. Именно поэтому он и не верит в глупость подобную, слишком киношно, слишком неестественно, слишком театрально, слишком похоже на её очередную дурацкую выдумку, чтобы быть правдой. Иронично, но именно в сей раз в словах её исключительно действительность, и как бы противно от собственного поступка не было, она выдает: — Невестой. Он смеется, едва слышимо, думает, что та продолжить решила, ровно до момента пока с её стороны тишину, а после краткое заявление, не слышит. — Я не шучу, серьезно. Забавной история уже не кажется, и услышанное он естественно на свой счет трактует, обиды старые вываливая. — Ты от всех кто тебя любит съебываешь? По ушам чужие слова бьют знатно, она от него отталкивается недовольно, девице тоже есть, что вспомнить, и молчать она не намерена. Один раз стерпела, уехала без скандала, но у него ещё совести хватает ей что-то предъявлять. Нашёл человека с ролью сросшегося, но и у актерского состава есть настоящие чувства. — Ты меня, Петя, никогда не любил. Цедит злобно, но практически безэмоционально, у неё вся агрессия открытая на сегодня израсходована. Наверное. — Я? — брови вскидывает и намеревается продолжить. У неё правда желания его слушать нет, она на дверь подъездную опирается, и проговаривает тихо, но достаточно четко: — Когда любят, Петенька, других не трахают. Дверь падика маленького закрывается так же быстро, как сама Ира ступеньки перепрыгивает. По щекам слезы стекают, настоящие, не как в столице наигранные. Этот город её терзает куда круче Москвы, которая казалось проходную актрису нагнула, а после отымела во всевозможных позах. Жизнь Звягину не любит, жизнь Звягину испытывает и наверняка получает извращенное удовольствие от девичьих страданий. Семь лет она училась быть спокойной, словно ледяная глыба, чтобы сейчас растаять за несчастный месяц пребывания в отчем доме. Ломается так же легко как спичка, когда вспоминает первую по-настоящему значимую травму в плане личных отношений. Не просто же так она доверять никому не может, и малейшую симпатию испытав сбегает, позорно и в моментах жалко, даже из-под венца. Проще скрыться, чем довериться, а она по тяжелому пути ступать откровенно говоря заебалась. Сопротивляться серости окружающей сил не хватает, и её разрывает. Вместо дамы стойкой она себя чувствует куском растерзанного мяса, которое некогда было живым. Рина себя жалеть отучилась, но внутри один хер тошно, потому свою внутреннюю агрессию она мысленно переводит на него. Был ли он виноват тогда? Бесспорно. Влиял ли он на её жизнь последние семь лет? Точно нет. Девчонка сама выбрала и дорожку кривую, а после и кровавую, и в город родной вернулась сама, Карасев на это не подталкивал никак. Но он сука безликой тенью за ней ступал, она готова поклясться в этом, ибо это удобно настолько, что отказаться от подобного оправдания тяжко. Нести ответственность за собственные поступки и решения куда сложнее, нежели сослаться на старую обиду. Ире не семнадцать. Пете тоже. Только из окна крохотной кухоньки его силуэт во дворе виднеется все так же, а она окно вновь приоткрывает: — Ты забыл, — проговаривает перед тем, как куртку чужую на землю сырую выкинуть. Тряпка дорогая один хер стоила меньше, чем её душенька потрепанная, по крайней мере сама девица в это верила. В сумку свою лезет и оттуда коробок спасительный выуживает, но спасения не будет, у неё в глазах разочарование, а внутри пусто. Её кроет, она вдоль стенки сползает тихо, не желая домашних разбудить, но совершенно не справляясь с самой собой. От того и тянется в кармашек другой, где без упаковки пара пилюль лежала. Угощали её когда-то, а ту что в руках держала и вовсе, сама купила. «Мультики» впервые пробовать страшно, но дунуть нечего, а таблеточка есть. Это безусловно подталкивает к тому, чтобы впервые испробовать чудо произведенное в каких-то зассаных подвалах. Рот открывает вяло, но при этом все ещё истерично вздрагивая, когда причуда неизведанная внутри оказывается. А что с ней вообще делать? Глотать? Рассасывать? Под язык закинуть? Понятия не имеет, а спросить не у кого. Решает глотать. На диван считай заползает, а дыхание и без того раздраженной девчонки учащается от первого действия препарата. Тошнота к тому же ощущаться куда ярче стала, а из кожи словно литр жидкости выделился, пока её трусить едва ощутимо начинало. Пальцы будто слегка онемели на кончиках, а в остальном теле слабость отвратительная, пока конечности от озноба страдать продолжали. Заснуть не получается, несмотря на то насколько сейчас отрубиться охота, но она сама себя удовольствия этого лишает. Она сама несчастья в жизнь ущербную приносит. Казалось, что впихнули ей какую-то страшную хуйню, у неё только тревожность повысилась и самочувствие ухудшилось, но навязчивые мысли и вправду переместились в другое русло. Паника накрывает с новой силой, и вопреки слабости по телу растекающейся, все так же беспрерывно, она боится чего-то, что охарактеризовать нормально не может. Страх необъяснимый и по правде необъятный, словно одеяло пуховое, которое ей в приступе дурачества накидывала совсем маленькая сестра, но от одеяла шло тепло. Сейчас опять озноб. Её будто из бани в прорубь кидали, причем умещая данное путешествие в несколько ничтожных секунд. Хватает её на час мучений подобных, а после накатывает сильней, будто подсознательно вынуждая её скрыться от окна с пугающей неизвестностью куда подальше. Напрягает не на шутку мрак за стеклом, там таиться кто-то зловещий наверняка, например онасама. Дверь в ванную Рина практически сносит, забывая совсем о количестве людей находящихся в квартире, сквозь стены помещения кажись слышит крик отца, и понять не может реален ли тот, от чего петельку дверь прикрывающую проверяет дергано. Смотрит внутрь ванны старой, чугунной и видит человека со вскрытыми венами в алой воде, где разводы от свежей крови остаются, глядит на лицо. Это сделала она. Переводит взор в крохотное зеркало над раковиной, а там помимо неё в отражении коридор чужой и тело с костьми переломанными, а на шее петля синевой окруженная, внизу табурет, лицо вновь знакомое. Это тоже сделала она. Хочет кричать, но не выходит нихуя, глаза на плитку перемещает, а на каждой из них картинка зловещая вырисовывается. На первой труп в туалете не безызвестной «Метелицы», без ярких следов девичьего вмешательства, но Ира помнит прекрасно, как сыпанула этому человеку ударную дозу клофелина, шансов у него не было. Вина опять же только её. На второй плиточке утопленник подо льдом, неудачный случай на зимней рыбалке, из которого мужчина выбраться не смог, но он на рыбалку эту попал совсем не по своей воле. Безусловно её вина. На третьей тело по асфальту размазанное. Выпал в состоянии наркотического опьянения, в попытке покурить в форточку девятого этажа. Бесспорно здесь без её руки не обошлось. Смелости на другие закрашенные квадратики взглянуть, не хватает, но та упорно пытается их разбить, стереть, но так же промахивается, несмотря на близость раздражителя. Сходит с ума, не иначе. Валится на пол обессилено, счет времени теряя напрочь и хочет в истерике биться, чтобы полегчало, но просто в уйму плиточек демонстрирующих её собственные зверства пялит. Очи цепляются за одну. Там под елью какой-то могила безымянная, для обычного человека незаметная, но для неё — плохо замаскированная, даже без попытки ту выравнять. Выделяется земля свежая прямоугольником очерченная. Силы неведомые, безликие грунт откидывают, словно в замедленной съемке, и она за этим наблюдает, без способности глаза оторвать. Будто впервые фильм заграничный смотрит, но даже американцы пресловутые не додумались бы хоррор про бытие лесов подмосковных снять. В земле покоится тело обезображенное, со следами разложения длительного, где плоть паразиты проедают, с аппетитом небывалым мясо тухлое, но все ещё человеческое поглощая. Противно на картину эту смотреть, но взор отвести не может, как завороженная рассматривает участки кожи прогнившей, что даже надежды на заживление не имеет. Тошнить ещё больше начинает, когда приглядываться принимается, и замечает явные следы насильственной смерти. Тело это потрепало знатно, в него не просто пулю засадили, ведь, несмотря на след огнестрельный, на других участках виднеются ссадины, синяки и порезы. Остальное уже и не разглядишь, паразиты проели до костей практически. Если бы она была судмедэкспертом, то взяла бы на себя ответственность заявить, что изнасилование пред смертью наверняка присутствовало, ибо порванное нижнее белье данную экзекуцию практически гарантировало. Суть не в этом, вопрос больше в том, что это единственное из мест преступлений иллюстрированных, которое она не помнит. Впрочем, истязать так и не смогла бы. Осознание приходит не сразу, но воплем беззвучным сопровождается безусловно. Это её тело. Там её лицо.