Часть 4

Ей приходится смириться с новым семейным укладом, ибо влияния как такового на него больше не имеет. Грубо говоря она сейчас в совершенно другую семью влазит, параллельно делая вид, словно все прежним осталось. Ведь, подобная позиция удобна до одури. Не готова сопротивляться, идти против системы или претендовать на что-то большее. Допустим, несмотря на все же вырывающиеся изредка комментарии, на протяжении двух проведенных здесь недель, она ничего не поменяла. Когда сестра младшая рвалась на блядки очередные, и она прекрасно все происходящее понимала, один хер бездействовала. Отвешивала пару колких, и получая в ответ лишь очередное хамство сдавалась, нет в ней рвения к чему-то невозможному. Хотя, признаться честно порывалась несколько раз ту отлупить так, как с ней это делали раньше, но перейти грань угроз не смогла. На ее потуги безрезультатные Анька смотрела с ухмылкой, не забывая напомнить той, что ее в отчем доме никто и не ждал. Чужие слова резать словно лезвие ножа продолжали, а она терпела, то ли от безвыходности, то ли от страха даже подобный контакт оборвать. Звягины в постоянном конфликте находились, несмотря на мнимое смирение с обеих сторон. Рину выворачивало натурально, после информации о том, что сестренка ее, малолетка совсем, водится с каким-то участником ОПГ местного. Сложно пиздец устоять на своей позиции, не вмешиваться, когда о подобном узнаешь. Ей довелось поработать у группировки, но познания о бесчеловечности чужой стороной не обошли. Она сама бесчеловечной была, но, блять, почему так выворачивает на это смотря? Привыкла параллельно ко всему относиться, и бездумно людей жизни лишать, только любой от ее рук пострадавший был чужим, Аня остаётся родной. Хочется до одури ее обезопасить, вопреки отцовскому страху бегства, и она под тачкой чужой лежа сорваться в сторону квартиры общей подумывает. По возвращению домой она выпивать начала, прямо как отец раньше, и вправду похожи сука, как бы та того раньше не боялась. Страшно приходить к тому, от чего сбегал, и куда страшнее становится хуже того, кто когда-то пугал. Осуждает сестрицу за очевидно имеющиеся связи половые, но ведь секс у людей жизни в большинстве своем не отнимает, а вот пули вполне. По сей день в багажнике валяются максимальные для женщин пятнадцать лет, но по правде ей бы стоило впаять расстрел. Скольких она уже погубила? Сколько бы пострадало ещё, если бы не вынужденное бегство из столицы? Ира давно своих жертв не считала, Ира все ещё удовольствия от собственных действий не получала, Ира по сей день жестокость презирала, несмотря на то, что стала её внешним воплощением. Выть хотелось натурально, но при этом боязнь проговориться была куда большей. Легенда про работу продавщицей уже и самой казалась смешной, когда на Кабан немецкий глядела. Задумывается невольно, скольким людям жизнь сломала, в то время, когда на персональную зарабатывала. Ответ не радует. Ей все равно до такой степени, что аж противно, но к себе она отвращения не чувствует. Девица словно одно сплошное противоречие, которое к разумному выводу прийти не может. Зато техосмотр спустя несколько недель дается столь же легко, как выпущенная пуля раньше. Раздражает до тряски понимание того, что чужие проступки в глазах мелкие, в сравнении с собственными, но и подобному оправдание быстро находит. С мальчиками, а точнее мальчиком одногодкой, она начала гулять в шестнадцать, спать почти в семнадцать, и за это отхватывала так, что сидеть потом нормально не могла. Безнаказанность и вульгарность посторонняя выводила, ведь она такой не была, но едва ли поведение человека другого хуже, результат по сути один и тот же. Сама стопроцентно почти согласилась бы на подобную вседозволенность, но отсутствие справедливости все еще до тряски доводило. Сравнивать их, конечно, комично весьма до такой степени различные, хоть, и близкие времена меняли многие факторы кардинально. Её юность выпала на ещё существующий советский режим, тогда уже появилась гласность, но установки и надежда на социалистическое будущее оставались. Тогда в восемьдесят седьмом в людских головах устои куда более высоконравственные стояли, по крайней мере публично. И она тогда против системы выступать рвалась, сейчас в систему затащить остальных хочет. Впрямь не понимает, зачем велосипед придумывать, если есть система стандартная, но при этом всем свое бытие в этих размышлениях не упоминает. Легко быть белой и пушистой, когда о твоих грехах не знает никто, а осуждать людей с недостатками кричащими ещё проще будет. Ключ на двенадцать найти не может, от чего и голосит на все СТО, но в ответ только гонор себе подобный слышит, уведомляющий, что инструмент нужный получить в минуты ближайшие не удастся. Бороться за него и не думает, ей спешить некуда в отличие от людей, что автомобиль отечественный с ремонта ждут. Девушка решительно ничего не смыслила в иномарках, потому за них и не бралась все время здесь проведенное, даже несмотря на то, что сама на подобном автопроме колесила. На деле многие свыкнутся с изменениями не могут, она точно причисляла себя к данной позиции, но при этом блага цивилизованного запада не отвергала нисколько. Джинсы «Montana» и кожанка какая-то не местная на пару выглядели и вправду неплохо, и она наконец смогла одеяние подобное в будничной жизни испробовать. В автосервис так не заявишься, но в редкие выходные вполне можно в сторону центра выехать, но она не выезжает, и даже выходные не берет, так оказывается проще. Свободное время порождает тоску и желание ввязаться в сомнительные авантюры, она уверена, что с ними завязала. Зависимость адреналиновая хуже наркотиков, иначе хандру, проявляющуюся не объяснить. Жестокость и смерть не привлекала все ещё, зато риск по коже распространяющийся от каждого действия противозаконного в привычку вошел. Ломка, словно от дозы какой-то. Старается быть правильной, впервые, и уже данного бремя не выносит, ей поведение настолько безликое дается невыносимо сложно, ибо не свойственно совсем. Хочется действительно чего-то курнуть, чтобы облегчение знакомое ощутить, ей хватит пару грамм любого мусора, которого здесь шмалью именуют. Так будет лучше, и трава вообще не наркотик, она об этом вопит мысленно. Но от нескольких хапок наверняка ничего не случится, ей только легче станет. Рина зависима, блять, по всем фронтам, осталось только сорваться и впервые марафет попробовать вдохнуть, а после с наслаждением остатки в десну втереть, или по вене пустить чего-то низкосортного, чтоб в отключке добрые пару часов поваляться, дозу не рассчитав. Всесильной себя считает, а когда момент для действий решительных приходит она, бездействует. На деле способна только указания исполнять конкретные, и вечерком тихо грезить о представлениях театральных, с собой в главной роли. Бездарна и бессильна по сути своей, но самооценка в десятки раз объективную превышает. Она в себя верит, но веру эту оправдывает столь редко, что аж смешно. Глаза прикрывает, когда ветер октябрьский по телу проходится, явно намекая, что спецовка тонкая замене подлежит, или в нижнем слое нуждается. «Беломорканал» в основе своей противный, по внешнему виду и вкусу тоже, но в своей мерзости он стабилен, на отмену от большинства факторов окружающих. Она безсомненно сорвется, вопрос только в сроках, и девица сама это осознает бесспорно, собственная слабость претит. Хочет обещание сильнее стать, самой себе дать, но только усмехается, понимая, что не сдержит его никогда. Слишком слабая, чтобы пойти против системы, и при этом слишком сильная, чтобы прогнуться полностью. Ни рыба ни мясо, и она была такой всегда. Вроде и авантюризм присущ, но только при обстоятельствах принятых, вроде и на жопе ровно сидеть может, вроде и разной бывает, но по итогу все равно никакая. Не зря же у неё на личном не ладилось никогда, ни в юности, ни в возрасте более осознанном. Ей изменяли, и она уходила, или её бросали, вариантов других не было. Выводила пол противоположный собственными недостатками очевидными, никто с ней ужиться не мог, вопреки стараниям девичьим. Наверняка стоило делать что-то кроме громких заявлений, тошнотворных истерик и нескольких адекватных действий. По-настоящему её принять не смог наверное никто, и это давило, ровно как чужие нарративы призывающие остановится и выбор определенный сделать. Одиночество выбирала самостоятельно, ибо претендентам на звание спутника жизни объяснить куда исчезает посреди ночи нельзя, страшно, та и не поймут. У неё были и обычные рабочие, и братки, как из Ореховской, так и из других ОПГ, даже враждебных, единожды ей бывшего возлюбленного убирать пришлось, но это лишь торжество некоторое вызвало. По сути она самая обыкновенная, с некоторым опытом, без фанатизма, без блядства совсем откровенного, но и на целку не тянущая. Достаточно развязная, чтобы отношения с сомнительным контингентом завязать, при этом достаточно закрытая, чтобы те продолжительными оказались. Никакая. Все ещё никакая. Губы в трубочку скручивает, когда никотином затягивается рьяно, перекур этот удовольствия приносит все ещё мало. Видит как машины такие-то в сторону СТО движутся, но ей все так же по боку объективно говоря. Вроде и бизнес семейный, но она никогда в дрычках копаться не желала, нуждалась в чем-то более возвышенном, только таланта нет, и рвения судя по всему тоже. Исключительно мечты, без реализации и должной настойчивости для профессии творческой, она исполнитель, но точно не идейный вдохновитель. Конечно, сего она не признавала, во благо своей же самооценке, но происходящее девицу все ещё забавляет, она стоит и курит примитивно, без мнимой умственной нагрузки. Чужие иномарки на горизонте замечает, и заходит вглубь, попросту игнорируя сигналы известные и очевидные. В помещении скрывается, и от бати узнает, что ключ нужный ей все ещё не светит. Лицо, а скорее даже ебало крутит конкретно, но об стенку опирается все ту же папиросу потягивая вальяжно. Внутрь несколько человек в куртках кожаных проходят, а она как уебище огородное в спецовке стоит, мысленно желая стоящее одеяние примерять. — Олежа, процент сдавать пора, — лыбится один из представителей братвы местной. Звягина кривится, она представителей подобной культуры знала, с некоторыми даже более тесные отношения имела. Но внутри переворот, когда давление подобное на отца оказывается. Пиздец, как непривычно за чужими вопросами наблюдать. Предпочитала проблемы решать способом известным, или пиздеть громко, когда спутники о неурядицах новоявленных рассказывали. — Вы сюда вкладывали что-то? — фыркает. — Сомневаюсь, — на вопрос самостоятельно поставленный отвечает. — С хера ли тогда вам башлять? Плюется, а спустя секунду исчезнуть хочет, потому что позволила себе больше, чем должна была, при обстоятельствах здешних. Сильвестр девчонке разрешал много, слишком много, ибо умных женщин любил непозволительно сильно, а Рина пыль в глаза пускала профессионально. Ляпала и не думала, не думала и ляпала, а в наказание только работенка новая эмоции деструктивные, но привычные приносящая. Здесь не Москва от слова совсем, здесь ей прикрыться некем, впрочем, как и в столице теперь. Нужно терпеть и молчать, но она к развязности в данном контексте привыкла. — Щас Петя приедет, побазарит с тобой, — кидает в её сторону элемент неприятный совсем. Глаза закатывает, будто забавляясь, но внутри трусит, сука, словно её вновь по трассе в область не столичную совсем прокатили. На удивление быстро ключ находится, когда опасность для девчонки чувствуется, и она под представителя советского автопрома залазит без пререканий. Понимает, что двенадцатый и не столь нужным был, разводным бы управилась при желании, но желания нет никакого, когда на фоне голос новый слышится. — Кто это у нас такой смелый? Сжимается практически в курагу условную с абрикоса превращаясь, но лучше так, чем промолчать стыдливо, потому и вскрикивает, продолжая под машиной лежать: — Я. На руки грязные опирается, ладонями по полу скользя, чтобы вынырнуть все же, но исключительно от факта того, что там отец диалог ведет. Иначе бы спряталась, и в жизни не вылезла бы навстречу страху неприкаянному, и что пугало вдвойне — неизвестному. Привстает с корточек выпрямляясь, и на молодого человека глядит пронзительно. Омуты чужие её словно сканируют, а в последствии с ненавистью закономерной взирают, девица тем же отвечает. Неприязнь тошнотворная эфемерно в воздухе витает, но у него эмоции очевидно ярче, это темпераментом различным легко объясняется. Сигарету новую прикуривает спокойно, пока её глазами прожигают откровенно, будто не веря совсем в картину, вырисовывающуюся. Кольцо на пальце прокручивает и чутка голову откидывает усмехаясь невольно, не могло ведь все относительно гладко пойти, у неё так не бывает. — Че, актрисулек в Москве дохуя? — произносит ближе подходя. — Такая никому не нужна? — насмехается тише значительно. Особа губы кривит, слишком очевидно собственные эмоции выражая, «Беломорканал» в легкие тянет, а позже молодому человеку клуб дыма в лицо выдыхает. Наблюдателям лишь остаётся глядеть, как та дистанцию ответно сокращает, и в сантиметрах считанных находясь, для других не слышимо шепчет: — Ага, оперных певцов тоже как говна. Кусает, словно собачонка не привитая, бешенством зараженная, ему такое глумление слышать сложно, она это видит, вопреки тому, что тот держится похвально. Очи искры метают, несмотря на время прошедшее, он все ещё смотрит на неё с намеком на ощущения старые, но ко всему прочему уже знакомое пренебрежение добавляется. Ухмылки на лицах проступают по сигналу будто. У неё с недоверием и забавой, у него исключительно с обидой детской какой-то. — Себе эти гроши оставь, — в неё вновь словно плюют. А у неё один хер торжество внутренне, ибо понимает прекрасно, что основной род деятельности его именно вымогательство. Поступается ей, но при радости внутренней все равно унижение проскальзывает невольно, скалится именно от этого наверняка. Молчат, и стоят как вкопанные. Если бы осознание в момент стрессовый пришло, то смеялись бы, что есть силы, но осознания нет, есть только ощущения подсознательные. Его от девичьего вида несет, практически так же сильно, как от картины дамы оперы поющей, что в детстве раннем запечатлелась, в памяти мужской засев навсегда. Вопреки воспоминаниям старым он к ней поддается позволяя себе смягчится едва, почти готовясь что-то более приятное произнести, о желании этом практически сразу забывает, слыша ехидное: — Вот и оставлю! Былой она не предстала, ещё хуже по всей видимости стала, и он игнорируя привязки минувшие проговаривает недовольно, на неё с превосходством глядя: — Смотри не подавись. Из уст женских смешок едва слышимый вылетает, но тот его подмечает, на отмену от окружения с глупыми глазами, что суть не понимают совсем, на них смотрящими. Ему чужого оскорбленного взгляда для самоудовлетворения достаточно, но он по правде не радует совершенно. Звягина на него смотрит иначе, пылающе, с ненавистью не остывшей и ни градус, это подкашивает невольно. — Давно ты за меня переживать стал? Артистизм им излюбленный в ней все ещё горит ясным пламенем, завораживающим исключительно в очах юношеских. Та курево дешевое промеж зубов почти ровных сжимает сильно, и ему картину визуально приятную рушить не хочется. Красивой кажется даже испачканная, даже не возвышенная вовсе. Все ещё манит, сука, словно первая доза, словно первое прегрешение или закона нарушение. Что-то запретное и при этом ранее доступное легко. Прижать бы, узнав то, что тревожило столь сильно семью годами ранее, но он не может, ему статус уже выходок столь фривольных не позволит. Злость былая, впрочем, тоже проявляется заметно благодаря её поведению очевидно вызывающему. Вредить он ей не станет, но и в удовольствии подкосить ответно себе не откажет. — Не начинал, — рычит едва слышимо. — Никогда, — тянет громче слегка. Лжет, причем нагло и небывало, ибо сам в произнесенное не верит, она так тем более, от этого ощущение не менее мерзостное. Неприятно ей, как бы носом при его виде не крутила, и ей хочется его за плечо дернуть, все старые претензии высказать в раз. Рина опять молчит и вновь действовать не решается, несмотря на раздражение, которое ещё часом ранее испытывала, от боязни собственной. Глядят друг на друга словно завороженные, словно и не было этого всего, но его попускает быстрее, а девица перемены замечая от автомобиля отталкивается, позу более закрытую принимая. Петр отходит, будто и не перекидывался с ней фразами колкими, будто обернутся не хочет совсем. Подобную слабость откровенную себе не позволит, даже чувствуя очи девичьи на собственной спине. Она и вправду смотрит, оторваться не может, сил, блять, не хватает совсем, от чего глаза закатить себя заставляет, когда на расстоянии слышит: — Не лезь, я сам с Михалычем порешаю. Денег он с неё так и не берет. Наблюдает как тот удаляется, и когда «Бумер» с глаз скрывается на Жигу чужую облокачивается тихо, ей хочется смеяться, плакать и исчезнуть. Папиросу тянет молча, словно взоров чужих не замечает, но табак заканчивается непозволительно быстро, ей этого количества недостаточно. Даже если пачку скурит сейчас, то только проблемы в виде госпитализации заработает, ей что-то крепче нужно. На ладони опирается, когда глазами все ещё потерянными заметно по СТО ведет в стороны, но размышления скудные к одному варианту приводят. — Валер, у тебя беленькая где? — Та я завязал, — оправдывается бесстыдно. — Я ж вроде не это спрашивала, — психует слегка. — В подсобке, — отмахивается все же. Действия свои не комментирует, комментировать притом и не думает, смотря на дикое для себя безразличие в отцовских глазах. Сейчас хорошо, сейчас она в себя порцию неопределенную жидкости сорокоградусной вливает, понимая, что последствий поступок иметь не будет. Раздражало вначале, а сейчас даже радует, когда водка в желудок попадает, слизистую обжигая практически, словно при ожоге действительном. Тепло по телу разливается, но её все равно будто в холодильник поместили, либо же вечную мерзлоту условную. Её и без того подкосило знатно, но теперь разочарование ещё глубже в груди пульсирует походя на что-то нездоровое совершенно. Жалости все ещё нет, сожаления, впрочем, тоже, он на чувства подобные не заслуживал нисколько, она в это верит свято. В подсобке маленькой тускло, лампочка светит объективно говоря херово, к тому же мигает с частотой такой, что разорваться охота. Желание что-то крушить появляется, но сходит на нет при первой же попытке, и на это не способна на удивление собственное. Дома вправду по-другому, дома что-то сломать страшно, дома устои приевшиеся стараешься не рушить, закрывая глаза на установки личные. К ней никто не стучит, ее никто не тревожит, и от этого вдвойне ебано, на неё все равно и по сути, и по факту, даже тогда когда события объяснению не поддающиеся произошли, об остальном времени лучше промолчать. Ей водки не хватает, ей бы чего-то жестче в разы.