выпуск XVII. похороны

      

осталось ... дней

      — Аластор, — голос Михаила прозвучал на другом конце. — он умер... Люцифера больше нет с нами.       он умер? попытки ртом поймать ускользающий воздух и выровнять дыхание. он умер. и черная трубка выскальзывает из моих дрожащих пальцев. громкий стук проникает в мои мысли, растворяя всё то, что доносилось откуда-то извне. пустота... черная холодная пустота внутри меня, как огромный шар, ерзала и перекатывалась, обтирая своим неприятным прикосновением мои ребра. делая неуверенный шаг, я не чувствовал пола под ногами, и время будто замедлилось.       вся моя концентрация была охвачена едким туманом. пузырящийся внутри меня страх не давал вдохнуть. тонкие липкие хвостики волнения полоснули в области солнечного сплетения. и жгучая боль окрасила меня в серый цвет. я почувствовал, как медленно отрывается часть меня — волокна отсоединяются друг от друга с хриплым скрипом, выпуская наружу темноту моего страдания. я рассыпался на осколки, мои конечности превращались в песок, и с каждым движением все ниже и ниже я спускался к холодному полу, прикасаясь к нему собственной кожей. громкий тик настенных часов вызывал приступы моральной агонии: с тихим отзвуком разваливалось сердце.       его больше нет с нами? как страшно и непривычно звучат эти слова. произнесенное вслух имя мелкой иглой проникало в сознание, воспаляющееся от оглушительной громкости этой новости. должно быть, это какая-то ошибка или страшный кошмар? неудачная шутка или неверное предположение? но это была правда. это правда, прозвучавшая, словно свист заносящегося над моей головой топора. дрожь мелкими разрядами расползалась по слабеющему телу.       едва находя в себе силы, я забрался на кровать, и всё расплылось перед моими глазами: это темное полотно ночи, укрывшее собой весь город, и очертания скудной мебели, проклятые настенные часы и смотрящая на меня с сожалением телефонная трубка, повисшая на кудрявом проводе. то ли сон, то ли мучительная дрема обхватили меня своими тяжелыми руками, и я погрузился в воды страдания и невероятной печали. его больше нет с нами. даже сейчас эти слова звучат для меня инородно.       черная стрелка часов медленно передвигалась по белеющему кругу. звук за звуком пробивались ко мне подтверждения от насущной реальности. но трезвость моего сознания была опьянена сном, в котором я блуждал по песчаному берегу, с тоской всматриваясь в морскую пену. то самое место, где я обычно встречал его призрачное присутствие в виде голоса, с мольбой обращающегося ко мне из-за спины, и золотой дымки, ускользающей после моих неосторожных движений. но сейчас было слышно лишь то, как мирно плескалась вода, как похрустывал песок под моими босыми ногами и три прыткие чайки кричали издалека, завлекая внимание своим плавным полетом.       я смотрел на их крылья, не имея возможности отвести взгляд, и пытался уловить значение их крикливых просьб. нежно-голубое небо внушало спокойствие, пока по нему медленным движением передвигались пушистые громадины-облака. вдруг я услышал, как кто-то позади меня сделал три неуверенных шага, и резко обернулся, встречая лишь явное отсутствие и серое одиночество. меня разбудило едва ощутимое прикосновение, вытянувшее из пучин беспокойных грез.       я нехотя открыл глаза и огляделся по сторонам: лишь предательская пустота встретила меня своим грустным взглядом. через распахнутое настежь окно свежий воздух проникал в мою комнату, одаривая мое слабеющее тело ночной прохладой. полупрозрачные занавески извивались в странном танце, переплетаясь друг с другом. яркая полоска лунного света облепила пол, продвигаясь вглубь помещения.       беспокойные глаза проследили за бегущей полоской серебряного сияния и остановились на стуле, который стоял напротив моей постели. на нем сидела размытая фигура, окрашенная светло-голубым блеском, который пожирала темнота. рука потянулась к глазам, начав усердно потирать веки и переносицу: это просто галлюцинация воспаленного мозга, не более. но фигура не исчезала, лишь четче становились её ранее смазанные черты. и тогда в лунном свете сверкнула голубизна чужих глаз, направленных в сторону меня. нет, он не может здесь находиться. это просто реалистичный сон. нас разделяли тысячи километров и страшное известие, произнесенное голосом Михаила. его больше нет...       но по-прежнему на меня смотрели голубые глаза, выделяющиеся ярким пятном на темном полотне ночи. я привстал с кровати, чтобы развеять эту галлюцинацию, и тогда фигура поддалась вперед, давая лунному свету осветить свои очертания. замерев на месте и затаив сбитое дыхание, я увидел перед собой восьмилетнего мальчика: светлые кудрявые волосы цвета пшеницы, нежно-розовый румянец на пухлых щеках и восторженно-печальные глаза — таким он предстал передо мной, с недоверием и ужасом смотрящим на него из темноты. на мальчике были черные шорты, обнажающие его краснеющие колени, молочного цвета рубашка и коричневый жилет, а на лице любопытство и дружелюбие — ровно как в тот день, когда я познакомился с.. Люцифером? да, это был он. это было его воплощение, перекочевавшее из моего сна и воспоминаний. ребенок медленно покачивал ногами, не достающими до пола, и молча смотрел на меня, не говоря ни слова.       — Люцифер? — полушепотом спросил я, прижав руку к груди, чтобы смерить волнение и растущую внутри ноющую боль.       ребенок улыбнулся и спрыгнул со стула, после чего шагнул в темноту. когда звук его маленьких шагов смешался с воцарившейся тишиной, я выдохнул с облегчением. но тут из темноты снова вышел он, но уже не ребенком: девятнадцатилетний, не тронутый войной, лучезарный Люцифер в черной водолазке и брюках. на бледной коже фиолетовые синячки под глазами, нежно-розовые костяшки пальцев и взгляд, в котором читалось лишь искреннее счастье от встречи. он стоял передо мной так, будто не было этих месяцев мучения, принесших столько боли и страданий. сделав шаг, Люцифер оказался на расстоянии вытянутой руки. моя ладонь инстинктивно потянулась к его плечу, но вместо того, чтобы ощутить под собой округлую кость и теплоту кожи, она прошла сквозь него, озаряясь серебряным свечением.       — это правда? — прошептал я, еле сдерживая накопившиеся слезы.       — я умер, тебе не солгали, — спокойно ответил он. — но я рад тебя видеть.       — но как? почему ты здесь? ты призрак или ночной кошмар? — я быстро моргал глазами, стараясь удостовериться в том, насколько реально его воплощение, но он по-прежнему стоял передо мной, и я мог разглядеть его прекрасное лицо. внутри меня засверлило отчаяние.       — понимай, как хочешь. но я побуду здесь, пока мне не найдут новое место, — после этого он медленно зашагал по комнате, чтобы осмотреться, и его нога не прихрамывала, а шустро перемещалась вровень с другой. его шаги разрушали давящую тишину, и я, находясь в ужасе от непонимания реальности происходящего, следил за каждым его движением. когда осмотр пространства был окончен, Люцифер тихо сел на край двуспальной кровати и, похлопав ладонью по противоположному краю, пригласил меня присесть. я тут же повиновался, и так мы просидели несколько минут, спиной друг к другу, в молчании и тишине, вслушиваясь в собственные чувства и не зная, о чем говорить.       — прости меня... — слёзы предательски хлынули наружу, заставив мое тело содрогнуться от волн нахлынувшего рыдания. мне было жутко и больно, всю мою душу рвало на мелкие части, заставляя изнывать и дрожать. осознание, что его больше не существует на этой прожженной земле, взмывало вверх, отбиваясь ударами пронзительной головной боли. я закрыл лицо руками и сгорбился, почувствовав на себе беспокойный взгляд его влажных глаз.       — за что? — с недоумением переспросил Люцифер, и я почувствовал едва ощутимое холодное касание на своем плече. словно невесомые хлопья снега, это прикосновение легло на меня.       — я оставил тебя, бросил погибать в одиночестве... — из меня вырывалось то, в чем я так старательно пытался оправдать себя на протяжении многих месяцев.       — но так было нужно, Аластор, такова судьба, — от этих слов во мне еще больше заныла громкая печаль. — когда-то твоя служба должна была завершиться, и этот момент настал. теперь я свободен. мне больше не страшно и не больно… лишь очищающее освобождение смерти могло подарить мне это ощущение после всего того, что со мной случилось. виноват ли ты в том, что я умер еще раньше, чем мое сердце перестало биться? нет. виноват ли хоть кто-то в этом? тоже нет. ты прекрасно понимаешь, что моя смерть наступила не вчера. в остальном это был лишь вопрос времени… но мне жаль, что так получилось.       — если бы я не сдался, я бы смог спасти тебя, ведь я клялся, что ты не умрешь, пока я жив…       — ты бы не смог исправить то, что было предначертано свыше. ты дважды спас меня от гибели, но даже это не изменило мою судьбу.       — но ведь я так тебя любил… — он убрал свою сверкающую в свете луны руку с моего плеча и выдохнул, посмотрев на меня с грустью на дне его больших глаз.       — я знаю. и я благодарен тебе за годы абсолютного счастья, которые ты мне подарил. за всю мою жизнь каждая минута была озарена твоим светом. и только ты смог показать мне, каково это.. любить кого-то. и если мне позволят, я сохраню эти чувства внутри себя. они будут служить мне ориентиром и компасом, ярким светом далекого маяка озарять меня изнутри. и даже если меня погрузят в вечную тьму, я буду счастлив лишь потому, что в моем сердце будет жить эта любовь.       я развернулся лицом к нему и прилег на постель, после чего Люцифер последовал моему примеру. мы молча смотрели друг на друга, стараясь запечатлеть черты лица друг друга и сохранить их в своей памяти навсегда: темные брови, сдвинутые друг к другу, и печальные сапфиры его круглых глаз, нежно-розовый румянец на щеках и острые скулы, улыбающиеся губы и копна светлых волос, аккуратный нос и гладкий лоб. я не хочу забывать его, расплывающегося в ярком сиянии лунного света. я не хочу, чтобы время стерло из моей памяти вид его влюбленно-восторженных глаз. я не хочу забывать его тонкие длинные пальцы, с помощью которых он извлекал превосходную музыку из своей скрипки.       внутри себя я молился, чтобы это смогло закрепиться во мне, срастись со мной и всегда, по щелчку пальцев, возникать перед моими глазами. Люцифер, радостный и лучезарный, смотрящий на меня с нежностью и тоской, тот, кого я не хочу отпускать... останься со мной в моем сознании, не покидай меня хотя бы там. я каждую ночь буду подниматься по витиеватой лестнице моих грез и припадать к алтарю, который возведу в твою честь. только подари мне взгляд своих влюбленных глаз, улыбку счастливого и живого человека. не позволь времени и смерти, судьбе и прочим напастям разлучить меня с образом, которому я готов поклоняться. останься со мной, умоляю тебя...       из-под длинных темных ресниц смотрел на меня Люцифер, не нарушая воцарившуюся тишину. и я глядел на него с сожалением, желая остановить время, уходящее сквозь пальцы. шум передвигающейся стрелки обстреливал меня, заставляя приступы головной боли усиливаться.       — куда ты теперь пойдешь? — полушепотом спросил я, будто его ответ должен храниться в строгом секрете.       — если бы я только знал, мой дорогой друг… но куда бы я ни отправился, я буду послушно ждать тебя на другом берегу, надеясь на встречу, — лучезарная улыбка озарила его лицо.       — что мне мешает отправиться вместе с тобой сейчас?       — ты должен жить дальше. я хочу, чтобы ты жил, любил, оступался и поднимался на ноги. и каждый день, просыпаясь по утрам, ты бы видел, что жизнь не оборвалась и продолжает двигаться в своем привычном темпе. я очень хочу, чтобы ты обрел счастье, познал радость и нежность, умиротворение и гармонию. ты должен. пообещай мне, что сможешь.       — но я не смогу… — его невесомая ладонь приземлилась на мою щеку.       — сможешь. мы должны найти дорогу, которая приведет нас друг к другу, даже если на ее поиски уйдет два десятка лет. и я прошу тебя: живи ради того, чтобы найти этот путь. постарайся вновь обрести покой и счастье, постарайся жить со светом в глубине души, и тогда я буду счастлив, наблюдая за тобой из недр тьмы или света. я всегда буду слышать твой голос, даже если не буду иметь возможности сказать что-то в ответ... помнишь, как ты оставлял загадки и намеки в своих текстах? так и я буду оставлять намеки во всем, что тебя окружает. но ты должен вытерпеть и пройти это испытание.       — и что тогда? — с надеждой спросил я.       — тогда я встречу тебя и обниму. прикоснусь к твоей душе хотя бы на мгновение... а теперь тебе нужно поспать. я пробуду с тобой до рассвета и буду охранять твой сон.       еще долго я не мог налюбоваться им, цепляясь за каждую деталь его образа: я пересчитал едва заметные веснушки на его лице и круглые родинки, глазами оббегал его улыбающиеся губы и немного вздернутый нос. внутри меня росла зияющая дыра, которую я пытался заполнить тихой благодарностью за эту встречу и разговор, даже если он происходил в моем бредовом сне. пожалуйста, останься, призрачное видение, не покидай изнывающее от любви к тебе сердце. я так тосковал по тому Люциферу, который предстал этой страшной ночью, его одного ждала моя рассыпающаяся на мелкие осколки душа. невесомое прикосновение нежности, призрачный блеск голубых глаз... это артефакты моей больной любви. медленным шествием ко мне приближался сон, постепенно размывающий его черты перед моими закрывающимися от бессилия глазами.       засыпая, я чувствовал его присутствие, от которого мне становилось спокойнее: натянутые нити моих взбудораженных нервов расслаблялись, даруя телу переливы слабости и ноющего гудения. я снова очутился на песчаном берегу, уставленном большими серыми валунами. на одном из них сидело три чайки, обративших на меня пристальный взор своих неестественных глаз. яркое солнце возвышалось на горизонте, разливая на небесном полотне оранжево-красные краски. аккуратно я присел на теплый песок, зарываясь в него босыми ногами, и мое тело срослось с чувством одиночества. я видел в нем облегчение, которое заставило меня испытать стыд.       в рассветной неге я разглядел очертания моего нового начала: вместе с Люцифером умерла часть моей израненной души, и внутри меня прорастали ростки того дерева, которое ранее принадлежало ему. заботливой рукой, невзначай, он вложил в меня этот росток, бережно прикасаясь к сердцу. я должен был взрастить его, не дав умереть от засухи или переизбытка влаги. я понял, что впереди меня ждал долгий путь.

______________________

      картина моего сна дрогнула, окрасившись в серый цвет, когда в нее проникло противное звучание напева телефонной трубки. открыв глаза, я встретился с одинокой пустотой моей спальни: тот образ, представший передо мной ночью, исчез вместе с лучами солнца, проникнувшими через распахнутое окно. занавески мирно покачивались от легкого ветерка. трубка истошно кричала, и я едва мог вспомнить, когда успел вернуть её на место. бетонными ногами я встал с кровати и с трудом доковылял до нее, чтобы успокоить этот пронзительный крик. холодное прикосновение пластика к коже заставило меня содрогнуться.       — парень, — с невыразимой печалью в голосе заговорил безумец. — прими мои соболезнования. мне очень жаль.       — кто вам сообщил? — хриплым голосом спросил я.       — я всю ночь говорил с моим хитрым мальчиком. он позвонил мне в надежде, что я смогу успокоить его страдающую душу, — услышав его слова, я впервые вспомнил про Оззи, и острая боль проникла в мою грудь, словно в нее вогнали огромный шип.       безумец говорил какие-то слова, облачая их в звучные предложения, смысл которых я не хотел улавливать. лишь малый процент его речи проникал в мои мысли, и я с трудом стоял на ногах, слушая его печальный голос, пытающийся приуменьшить мою боль, которая лишь впивалась в мою плоть своими когтистыми лапами. около получаса я слушал его мудрые монологи, обращенные к моему разуму, а после он повесил трубку, заставив её издать несколько противных звуков.       каково осознавать, что я больше не смогу увидеть его лица? каково принимать горькую правду о том, что уж более никогда я не услышу его голоса в этой реальности? я боялся до ужаса возможности забыть его голос и исказить его, извратив и переиначив. самолично перекроить черты его прекрасной внешности, вылепив корявую копию, которая не будет иметь сходств со своим прототипом. я боялся забыть, отчаянно цепляясь за воспоминания обо всем, что связывало меня с ним. смерть поглотила его, оставив мне острые осколки того, что я так бережно пытался спасти для самого себя. его слова, звуки его дыхания и звонкий смех, умоляю вас, не исчезайте навсегда. задержитесь в дверях моей памяти и машите мне своими худыми руками. полупрозрачным приветствием встречайте меня и оживайте в голове, словно фильм, хранящийся в нескольких метрах черной кинопленки. пусть воспроизводится в сознании каждое приятное воспоминание. пусть озаряет меня своим одиноким мерцанием, даже если я буду молить о пощаде, рыдая солеными слезами.       смерть, я отдаю тебе его тело, но не забирай, прошу, его дух. оставь его для меня и для близких, которые с особой болью будут проживать вынужденную разлуку с ним. смерть, ты кружишь его в легком вальсе, отдаляя от меня, который лишь молча наблюдает за вашим воссоединением. смерть, ты посягнула на мои святыни, ограбила храмы, возводимые в его честь, и посеяла пожар надвигающегося забытья. смерть, возьми и меня в свое путешествие, если хочешь, но не отбирай ту малость, что осталась мне от него. я умоляю, внемли мне и моей просьбе, срывающейся с дрожащих губ. позволь его прикосновениям отпечататься на моей коже в виде россыпи родинок и веснушек. позволь моим губам навсегда запомнить сладкий привкус его поцелуев. сжалься, если ты способна... я не прошу вечной жизни — она меня не пленяет без него. я не прошу у тебя жестокости к моим обидчикам — все конфликты потеряли для меня всякий вес. я не прошу у тебя отсрочки — можешь приблизиться ко мне хоть сейчас. я хочу от тебя понимания... я хочу милосердия для вымученного внутри меня ростка, возвеличивающего нашу изнывающую любовь. оставь мне крупицы чувств и яркости его отсутствия. я взываю к тебе.       я медленно собирался в путь, складывая в чемодан всё, что попадалось мне на глаза. открыв деревянный шкаф, я оглядел висящие в нем костюмы и надел черный пиджак. слабеющая рука скользнула в карман, в котором лежал бумажный конверт. дрожащими пальцами я быстро вытащил из него потрепанное письмо, и мои глаза вцепились в стройный ряд букв, выстраивающихся в одно отчаянное и громкое обращение к отцу. Люцифер писал о своей боли, предвосхищая собственную гибель, он изливал остатки своей израненной души на этом жалком клочке посеревшей от времени бумаги. и с каждым предложением мне становилось тяжелее читать это послание, полное щемящей сердце любви и глубокой тоски.

"твоего сына не стало — остался безликий я, безымянный и призрачный. лишь я один на фоне давлеющего одиночества. в осколках вчерашнего дня, в обломках возводимых когда-то идолов и алтарей, при слабом отблеске благодатного очищающего света. я — один лишь я, запутавшийся и заблудившийся путник. и этот я найдет путь к самому себе, став отшельником. и я знаю, что ты меня не полюбишь, я принимаю этот факт. и я верю, что ты никогда меня не любил. когда-нибудь, возможно, я стану сильнее, освобожусь и обрету покой, прекращу борьбу и сложу оружие. тогда ты не сможешь повлиять на меня, вложить в меня что-то, отнять часть моей души. ты не призовешь меня к себе — и я не приду. всё, что было мной, испарится и исчезнет. поверь, настанет этот день, и от меня останется лишь легкая дымка воспоминаний, которые не воспроизведутся в твоем сознании, потому что я знаю, ты никогда меня не любил. с этого всё началось — на этом и закончится"

      если бы я прочитал это письмо раньше, мог бы я как-то повлиять на Морнингстара старшего, в чьей любви так сильно нуждался Люцифер? мне стало больно от осознания упущенной возможности. вот он — огонь, пожирающий меня и не оставляющий шанса на исцеление! вот он — огромный груз вины, тянущий меня вниз! вся моя жизнь, все мое глупое существование было завязано вокруг страха опоздать, появиться не вовремя, не успеть приложить руку... и всякий раз я воплощал этот страх в жизнь: поздно осознав свою любовь, я получил лишь растворяющееся во мне страдание; не остановив его, когда он уходил из особняка в тот злополучный день, положивший начало всему пережитому впоследствие ужасу, я прошел через ад разлуки и ожидания избавления; не прочитав это письмо при его жизни и не передав в морщинистые руки его отца, я упустил мизерный шанс на то, что всё могло поменяться.       Люцифер молил его — я позволил его молитве остаться не услышанной, украв это письменное излияние его боли и забросив в карман забытого пиджака. безумец говорил мне, что большую благодарность я могу выразить лишь в самоотверженном акте: открыть глаза! распахнуть закрытые веки и направить на то, что было скрыто за мутной пеленой! натянуть очки или сбить их — неважно, как и насколько долго, но хотя бы попытаться. превозмочь собственное бессилие и дать его голосу говорить, без остановки шептать и кричать, смеяться и плакать, молить и проклинать... я снова сложил письмо в конверт и засунул в карман, намереваясь доставить его до адресата, чего бы мне это ни стоило. в каких бы муках сейчас ни находился Морнингстар старший, я открою его глаза, я позволю Люциферу поговорить с ним в последний раз, даже если это разобьет сердце старика — он проделал то же самое с ним, каждый день его жизни выверенными движениями бил по больным точкам. я принесу возмездие на своих плечах.       я ускорил темп своих сборов и отправился в аэропорт, купив билет на самый ближайший рейс до Нового Орлеана. внутри меня горела обида на самого себя, чувство допущенной ошибки прожигало напряженные мышцы. на борту трясущегося при взлете самолета я едва мог уснуть: виски сжимало от давления, и мне казалось, что моя голова вот-вот лопнет. противный звон в ушах отвлекал меня от раздумий. перед вылетом я успел созвониться с матерью, которая была в сильнейшем горе от потери Люцифера, как и я.       она сообщила мне о том, что похороны запланированы на следующий день, не рассказывая мне об атмосфере, царившей в этот момент в особняке Морнингстаров. я понимаю её, ведь такое почти не поддается описанию: темная тень облепляет стены, лезет длинными руками к людям, находившимся внутри; мерзкий шепот смерти заползает черной змейкой в уши; а в воздухе царит тяжелая тишина, содержащая в себе несколько немых криков, которые взывают к твоему горю. его тело вот-вот должны привезти в особняк, чтобы на следующее утро увезти в церковь, в которой будут проводиться все похоронные ритуалы. я помню, как по воскресеньям мы с ним блуждали мимо могильных камней, вчитываясь в имена и фамилии похороненных там людей. могильщики, наверно, уже вырыли яму, которая укроет его тело, когда горстки рыхлой земли полетят вниз, ударяясь об крышку гроба.       когда я сошел на землю, меня встретил Михаил. в уголках его глаз виднелись небольшие морщинки, нижняя губа поджата. грузный вид его фигуры кричал от боли. встретившись с ним взглядом, я молча протянул ему свою руку, после чего он обнял меня так, будто пытался заглушить мое страдание, забирая его частички к себе. крепкими руками он сжал мое слабеющее тело, выговаривая в этом молчаливом приветствии всю свою поддержку и скорбь. что он чувствовал, зная, что его держали в жестоком неведении о том, что происходило с его младшим братом? о чем он думал, когда размышлял о том, как поздно его информировали? обвинял ли он кого-либо из нас в том, что мы не втянули его в этот хаос предсмертной агонии? злился ли он? проклинал ли меня и Оззи, выбравших покорное молчание? я не находил ответов на эти вопросы на дне его уставших глаз, в крепких и теплых объятьях. он был опечален и разбит, он был подавлен и разочарован. не находя слов, мы молча вышли из аэропорта, и он довез меня до дома матери. на прощание он снова обнял меня, взглянув с волнением в мои глаза, и уехал.       переступив порог родного дома, я почувствовал очередной прилив ноющей боли и ностальгии: привычные очертания помещения обращались ко мне со всплывающими воспоминаниями о беззаботном детстве, которое безвозвратно упорхнуло, оставив после себя лишь пустоту. глаза матери опухли от пролитых слез. она стояла неподвижно, облепленная черным платьем, выдающим её глубокую печаль. ноги послушно понесли меня навстречу к ней, и я приобнял её за плечи и голову, целуя в мягкие волосы и поглаживая по плечу. мне хотелось так же, как и она, рыдать, выпуская закупоренные внутри меня чувства наружу с помощью слёз, которые стекали бы по моей коже быстрыми потоками.       мне хотелось упасть на колени, обхватив руками ее ноги, пока она будет с нежностью поглаживать меня по голове, забирая всю боль, которая мелкими молоточками отстукивает свою странную мелодию. мне на мгновение хотелось обернуть время вспять и превратиться в ребенка, на которого так сильно могли повлиять исцеляющая забота и присутствие матери. но даже она не могла избавить меня от опустошенности и холодного мрака моей скорби. весь вечер мы старались делать вид, что у нас есть силы на обычные разговоры и обмен формальностями, оттягивая наше страдание на следующий день. весь наш сложный разговор заглушался тем, как шмыгала она носом, как дрожали наши голоса в унисон, разгоняя протяжный дребезг удерживаемых в горле завываний.       на следующее утро нас ждал следующий акт нашей трагедии, схожей в мелочах, но отличающейся в лейтмотивах и красных нитях. она лишилась человека, которого считала вторым сыном, а я лишился человека, которого считал смыслом своей жизни. нас объединял лишь общий потрет Люцифера, в котором она не различала все перепады различных оттенков и полутонов, едва заметные и шероховатые штрихи и мазки масляной краски. она видела его в одном свете — я видел его под сотней различных прожекторов. она скорбела по близкому человеку — я скорбел по собирательному образу моей воспаленной любви. мы вместе сокрушались по Люциферу, но как по-разному звучало это, как дико и неестественно сравнивалось это в моей голове.

______________________

      на следующий день мы вместе пришли в особняк, над которым сгущались мрачные тучи, предвосхищая грозу, стучащую в окна. я всходил по лестнице, ведущей ко входу, так, будто в конце пути меня ждала быстрая пуля, которая попадет в мой лоб и завершит весь этот странный цикл. каждый стук моих ботинок об ступени превращался в всхлип, вырывающийся неправильным способом. когда дубовая дверь открылась перед нами, я затаил дыхание: какую боль во мне вызывали навязчивые воспоминания.       мне казалось, что вот-вот из-за угла появится Люцифер и улыбнется мне, подбегая ближе для того, чтобы одарить меня объятьем, или послышится через стены его голос и виртуозная мелодия, извлекаемая из скрипки. но даже его тела не было в этом доме, поскольку ранним утром его забрали, не дав мне возможности в последний раз посмотреть на его лицо. а осмелился бы я? подняться наверх и открыть дверь в его комнату, увидеть лежащий на кровати остаток моей ноющей любви. на его бледной коже посчитать количество веснушек и с любовью взглянуть в его темные ресницы. прикоснуться легким касанием к холодной коже и поцеловать в лоб на прощание, как это делают со всеми покойниками. осмелился бы я впустить в свои сны очередной образ, который каждую ночь приводил бы меня в ужас? я знал, что его будут хоронить в закрытом гробу, поэтому намеренно упустил возможность встретиться с его загробным молчанием и оттиском смертельного страдания.       в гостиной сидели все братья, кроме Оззи, и Виттория. на каждом из сыновей Морнингстара старшего был черный костюм. заплаканные глаза Виттории посмотрели на меня с сожалением. быстрым движением она приблизилась ко мне и обняла, роняя крупные слезы на мое плечо. Уриил молча смотрел в окно, сложив руки за своей спиной. Михаил разговаривал с Гавриилом полушепотом и без явного недовольства, на которое он был не способен на данный момент. Рафаил равнодушно смотрел перед собой, сложив нога на ногу, пока двойняшки, забившись в угол, обменивались тревожно-грустными взглядами.       обхватив мою руку, Виттория повела меня к дивану и усадила подле себя. ее теплая ладонь накрыла мои руки, пока она не находила в себе слов, которыми можно было выразить всю свою боль. спустя десять минут в гостиной появился Оззи, пустыми глазами смотревший себе под ноги: на его исхудавшем лице была темная щетина, впалые янтарные глаза больше не горели привычным блеском. прислонив к бледным губам свою ладонь, он молча стоял в углу комнаты, и Виттория с беспокойством следила за каждым его истеричным движением. впервые я увидел, что галстук на нем был завязан. на лице была измученная серьезность. при этом он будто находился в тумане: настолько дезориентировано он смотрел на всех и шевелился. когда приехала его невеста, темноволосая девушка с миндалевидными печальными глазами, он даже не заметил её присутствия. с сжимающимся от боли сердцем я всматривался в его лицо.       несмотря на то, что еще при жизни Люцифера его собственный отец отказался от него, похороны были пышными: зал просторной церкви был украшен белыми цветами и лианами, свисающими с каменных стен. несколько рядов длинных скамеек быстро заполнялись людьми, большая часть из которых была для меня абсолютно незнакомой. когда мы подъехали на машине Михаила к церкви, я сразу обратил внимание на свежевскопанную могилу, которая с издевкой поприветствовала меня. войдя в помещение, через открывающуюся тропу, устланную старинным кафелем, проходили люди в черных одеждах. на противоположном конце зала был огромный сияющий золотом крест, возле которого одиноко стоял закрытый белый гроб, уставленный лилиями. вверх тянулся белый дым, и запах ладана ударил меня по носу. я медленно прошел через толпу людей, избегая касаний, и приблизился к кресту.       нас разделил его выбор, смерть и толстые деревянные стенки гроба. к концу церемонии его отберет еще и земля. этот белый холодный прямоугольник, чертов тайник, укрывал его тело от моего пытливого взора, с усмешкой смотрел на меня и лишь укреплял пугающую реальность: его больше нет... ты умер? ты исчез навсегда? неужели бархатная обивка комфортнее жизни, которая могла быть у нас? неужели замогильная тишина прекраснее общей мелодии нашей любви? неужели запах ладана приятнее аромата будущей жизни? почему он там? кто запер его в этих стенках? кто позволил ему влезть в этот гроб и отсиживаться, пока все проливают слезы или делают вид, что проливают их? вставай, не стоит там лежать. вернись, открой крышку и выпрями спину. каким бы ты ни был, прояви себя. выпорхни из рамок, затягивающих тебя в ту яму, которую вскопали специально для тебя. консолидируй все силы, чтобы разрушить деревянный ящик. восстань. проявись. не ускользай же...       — ты в порядке? — спросил Михаил, появившийся из ниоткуда. мои ноги становились ватными, и тогда аккуратное касание его руки вернуло меня в сознание.       — почему он? — в пустоту проговорил я. — почему закрытый гроб скрывает его от меня?       — его путь окончен, Аластор, нам нужно отпустить его, — тихо проговорил Михаил, и я посмотрел на него с непониманием. — как бы ни было горько, его больше нет с нами.       — как продолжить жить, зная, что его тело будет гнить под землей? осознавая, что ты больше никогда не услышишь, как он обращается к тебе?       — со временем боль пройдет, освобождая место для чувств, которые никогда не угаснут. ты не единственный, кто задается теми же вопросами, что и ты. мы все потеряли близкого человека, и всё, что нам остается, это просто смириться и двигаться дальше, чтобы он мог обрести покой. я думаю, Люцифер хотел бы, чтобы мы все обрели счастье. в его сердце не было зла... по крайней мере таким я буду помнить его. мне горько от того, что я не смог вмешаться, когда нужно было. и если бы я мог что-то исправить, я бы так и поступил, незамедлительно и без раздумий. я бы вырвал его оттуда, я бы помог ему, но уже слишком поздно. мы все проиграли в этой борьбе.       пока мы молча смотрели на белый гроб, к нам подошел Оззи. нервными движениями правой руки он обхватил свою голову, пока его янтарные пустые глаза с презрением смотрели на сверкающий крест. Михаил нехотя ушел, оставив меня наедине с человеком, который проходил через те же муки страданий и неудачного сопротивления.       — он позвонил мне, — тихим голосом, смакуя каждое предложение, начал Оззи, холодным взглядом смотря на гроб. — я думал, что он снова хочет попросить денег, и решил не брать трубку. я думал, что мы поговорим на следующее утро...       — ты не мог знать, что все получится именно так, — будто в пустоту, проговорил я, и Оззи закивал. внутри себя я находил слова, в которых сам же отчаянно нуждался.       — знаешь, ты мне никогда не нравился. я не понимал, что он в тебе нашел. возможно, я даже завидовал тому, как сильно он к тебе был привязан. ты помнишь Италию? в ту поездку он впервые открылся мне и стал говорить почему-то о тебе, без остановки. я помню, с какой тоской он смотрел на тебя, когда ты не смотрел... я видел в нем огромную любовь, которую он пытался спрятать и погасить... я помню, как он пришел ко мне в ночи и лег на мои колени, а потом сказал: "Оззи, ты когда-нибудь любил кого-то?". я солгал, сказав, что не любил никого и никогда. и тогда он продолжил: "мне всегда казалось, что любовь — это приятное чувство, которое окрыляет тебя и заставляет менять мир к лучшему. но почему-то мне не по себе, меня выворачивает наизнанку, меня бросает то в жар, то в холод, когда я думаю, разговариваю или просто смотрю... мне хочется вырвать свое сердце и бросить его в бассейн, чтобы оно остыло. мне хочется подпрыгнуть до небес и разбиться, я хочу кричать от боли. что это за странное чувство?". его глаза.. они наполнялись слезами, и он сомневался в том, может ли мне довериться. "и кто же заставляет тебя испытывать эти чувства?". и он назвал твое имя. он боялся себя, ненавидел себя, отрицал это в себе, он считал, что это неправильно и противоестественно. его набожность диктовала свои условия, и от этого он был глубоко несчастен. из-за тебя он был разбит, он не спал, не ел, не смеялся. он сгорал изнутри, он бил себя, наносил себе увечья. он пытался избавиться от мыслей о тебе, он пытался залечить свои раны... и больше всего на свете он боялся, что ты догадаешься и уйдешь. скажи мне, Аластор, почему ты его оставил? почему ты позволил ему умереть? почему его бездыханное тело лежит в этом ужасном гробу, пока мы с тобой стоим тут и беседуем о нем? почему ты не спас моего брата, как клялся когда-то? — Оззи схватил меня за пиджак обеими руками и стал кричать прямо в лицо, — почему ты позволил ему умереть? почему ты не принял его? почему он умер в мучениях, пока ты спокойно спал в своей теплой постели? почему, Аластор?       острая боль от высказанных обвинений разрезала меня на части, пока Оззи дрожащим от душащих его слез голосом кричал мне прямо в лицо всё то, что казалось ему несправедливым. в гибели Люцифера он обвинил меня, прекрасно зная, как я боролся за каждую возможность вырвать его из лап зависимости. в пошатнувшемся сознании Оззи всплыли моменты, абсолютно не связанные друг с другом и умоляющие всё то, через что мы прошли с ним рука об руку за несколько месяцев нашей общей борьбы. но были в его словах вещи, на которые я не мог никак ответить.       в самом деле, почему я его оставил? почему я позволил ему умереть? почему я жив, а он — мертв? слышит ли он всё то, что выговаривается в истерическом припадке прямо у его бездыханного тела? я не был зол на Оззи в тот момент, пусть он и сокрушался на то, что я отверг Люцифера. ему было больно, и он едва понимал, как выплеснуть это чувство, выбрав меня своей жертвой. я понимал его боль, я слышал её липкий шепот прямо у своих ушей. и во мне не было места для агрессии или попыток оправдаться за то, чего я не делал.       Михаил и Гавриил обхватили рыдающего Оззи за предплечья и оттащили от меня, пока Виттория ласковым касанием пыталась вывести меня из ступора. люди, собравшиеся в церкви, начали перешептываться друг с другом. повиснув на плече Михаила, Оззи что-то яростно говорил, безумными глазами всматриваясь в лицо старшего брата.       стараясь выровнять дыхание, я повернул свою голову в сторону выхода, который склонял меня к побегу, потому что с каждой минутой мне было тяжелее выносить всё, что происходило в каменных стенах этой старой церкви. но перед нами возникла сгорбленная фигура Морнингстара старшего, идущего по длинному коридорчику под сотней взглядов. медленными шагами он приближался к другому концу помещения, и его серые глаза были пусты. с равнодушием он осмотрел нас, стоящих прямо у гроба его последнего сына, и сел на скамью в первом ряду. старшие братья вывели Оззи на улицу, и я ватными ногами последовал за Витторией, которая нежным голосом что-то шептала мне, проводя мимо медиамагната, чей взгляд тут же сменился: с недовольством он осматривал меня с ног до головы.       когда я рухнул на скамью, на мои руки упала теплая ладонь матери. она склонила голову к моему опущенному плечу, изредка вытирая слезы носовым платком. церемония началась с приходом Морнингстара старшего. католический священник в роскошной рясе остановился у гроба и начал последнюю мессу, раскатами своего басистого голоса перекрывая мрачную тишину. я не слушал, что он говорил, лишь пристально всматривался в затылок медиамагната, наклонившего голову вперед. меня раздражало его напускное равнодушие, его перешептывания и медленные движения. всё в нем казалось мне таким притворным, неестественным и ухмыляющимся, отчего внутри меня отчаянно забурлила злоба и обида.       через полчаса месса закончилась, и все присутствующие направились к выходу. мрачный звон колоколов согнал стаю черных воронов, которые тут же закружили, издавая истошные крики. выйдя на улицу, я посмотрел на сгущающиеся в небе тучи и закурил сигарету. я старался не смотреть на то, как выносят его гроб, пока прислужник не всучил мне белый цветок, с безразличием взглянув на меня. у вырытой могилы образовалась толпа людей, через которую я едва протиснулся вперед. медленно гроб опускался вниз, и мне хотелось полезть следом. жмурясь, я старался сдержать вырывающиеся из меня слёзы и желание закричать во всё горло от топчущей меня изнутри огненной боли.       рука Михаила обхватила меня за предплечье, когда я чуть поддался вперед, теряя равновесие, и я взглянул на него с благодарностью. молитву, произносимую священником, перекрикивали звонкие церковные колокола и орущие вороны. где-то издалека Морнингстар старший наблюдал за процессом, а после скользнул в помещение под моим пристальным взглядом. когда присутствующие бросили на крышку гроба цветы, каждый из них отступил, чтобы позволить могильщикам засыпать могилу землей. с каждым режущим звуком, издаваемый лопатой, которая втыкалась в кучу рыхлой почвы, мне становилось не по себе. земля, по которой я буду ходить, пока смерть не навестит и меня, покрывает его лицо. с головой обнимает, скрывая его навсегда. не будет больше возможности увидеть его перед собой. и этот белый гроб, медленно исчезающий за горстками земли, навсегда отпечатался в моей памяти.       когда присутствующие начали разбредаться по машинам, Михаил предложил мне поехать в бар, чтобы выпить и прийти в себя. я согласился и попросил подождать меня, потому что мне требовалось завершить одно дело, которое не требовало промедления. в удаляющейся толпе я увидел фигуру Вокса, который так же присутствовал на похоронах и теперь покидал сборище, не обменявшись со мной ни взглядом, ни словом. проводив его глазами, я пошел вперед. полный уверенности и хладнокровия я вошел в опустевшую церковь, на полу которой лежали белые лепестки. оглядевшись, я не заметил присутствия медиамагната, пока решетчатая дверь небольшого конфессионала не открылась с хриплым скрипом. на месте исповедующегося сидел Морнингстар старший, взглядом приглашающий меня для разговора.       — немного богохульно, конечно, но садись с другой стороны, — проговорил он, и я без капли стеснения сел со стороны священнослужителя. — знаешь, Аластор, я знал, что это рано или поздно произойдет.       — что вы имеете ввиду? — спросил я, и медиамагнат горько ухмыльнулся.       — я всегда знал, что он не жилец. с самого его детства я готовил себя к предстоящей потере. и вот теперь он исчез навсегда... должно быть, ты разочарован во мне после услышанного. что ж, пусть и так. но я любил его, пусть он и был далек от идеала. я помню, как он прибегал ко мне в ночи, напуганный картиной, висящей в его комнате. полотно Гойи вызывало в нем страх, и я с трудом согласился на то, чтобы заменить её на что-то более тривиальное: пятилетний мальчишка вцепился в картину с Орфеем, и я исполнил его просьбу. с тех пор он перестал плакать по ночам. он имел надо мной какую-то непонятную власть, как-то искусно давил на жалость и взывал к моим отцовским чувствам... каким славным он был ребенком и каким ничтожным человеком он стал впоследствие: он предал меня, обманул мое доверие и надежды, возлагаемые на него... хотя знаешь, я всегда хотел такого сына, как ты. мне всегда казалось, что ты был сильнее и достойнее моего несчастного сына.       с трудом я выслушал его излияния, произносимые с печальной улыбкой на морщинистом лице. едкое повествование проникало шипами в мой разум, и я каждый раз морщился от неприязни, смотря в его серые холодные глаза. неужели он всегда был таким жестоким? неужели во всех его словах был этот смертоносный яд? я молча встал, выходя из конфессионала, и открыл его дверцу. дрожащая рука протянула ему конверт, который он с недоверием взял.       — он любил вас всем сердцем. и вы предали его, обманули его доверие и надежды, возлагаемые на вас. вы уничтожили собственного сына. и я не знаю, как вы сможете после этого спокойно спать по ночам. надеюсь, вас будут мучить воспоминания о нем и его голос будет проникать в каждую вашу мысль. я уважал вас и продолжу уважать за ваш профессионализм и стойкость, но я презираю вас за жестокость и холод по отношению к самому достойному человеку, который теперь вынужден лежать под землей. прощайте, сэр.       медленно я проследовал к выходу, не дождавшись ответа от Морнингстара старшего. позади послышался беспокойный шелест бумаги и громкий выдох. когда я открывал входную дверь, мне показалось, что я услышал тихий всхлип.

______________________

      Михаил, Оззи, Виттория и я вошли в подвальное помещение, в котором расположился небольшой бар, открытый в такое раннее время, что было абсолютно удивительным. из громыхающего проигрывателя играла музыка, заглушающая противные хрипы скорби. весь путь мы с Оззи молчали, стараясь не обращать друг на друга внимания, пока Михаил и Виттория полушепотом обсуждали какие-то вещи на итальянском языке, отчего я не мог разобрать смысла их речей, лишь завороженно слушал эту красивую речь. мы сели за круглый стол, и Оззи склонил голову, закрыв лицо руками. Виттория нежно поглаживала его по спине, утешая словами, произносимыми бархатным голосом, в котором так сильно сквозила печаль. Михаил вернулся к нам с двумя бутылками виски и тремя стаканами, которые он тут же наполнил этой янтарной жидкостью.       — я виноват... — проговорил Оззи, и Виттория с беспокойством взглянула на мужа, не прекращая поглаживать спину темноволосого парня.       — Оззи, прекращай, — с раздражением сказал Михаил, и парень тут же убрал руки со своего лица и поморщился.       — хотя бы раз в жизни дайте мне высказаться! вы все время говорите мне: "Оззи, давай по делу", "Оззи, не говори ерунды", "ближе к сути, Оззи" и бла-бла-бла! я устал от этого. вы все думаете, что я бесчувственный идиот. это изматывает...       длинными пальцами он потянулся к наполненному стакану и осушил его залпом, после чего откинулся на спинку стула и посмотрел в потолок. мы последовали его примеру, и обжигающий привкус виски тут же проник в меня, спускаясь к пустому желудку. Виттория не пила, скрывая собственную беременность, о которой мы узнали гораздо позже, так как сейчас было не время и не место делиться подобными новостями. я чувствовал, как предательская слабость расплывается во мне, и перед глазами всё немного поплыло под воздействием крепкого алкоголя. Михаил быстро наполнил наши стаканы, и мы втроем осушили их до дна. напряженные нервы расслаблялись, и я почувствовал облегчение.       — выпьем за Люцифера. он теперь в лучшем мире, — с грустью сказал Михаил, пододвигая к нам стаканы, которые мы тут же взяли в руки. третья порция заставила окружающую действительность закружиться. я погружался в мутную дымку осколочных раздумий, где мысль сменялась одна за другой, не давая мне сосредоточиться на чем-то едином.       из этого состояния меня вытянул знакомый мотив, звучащий из колонок старого винилового проигрывателя, и на удивление приятное пение Оззи. это была песня Билли Джоэла, которую Люцифер старательно заучивал и отстукивал своими тонкими пальцами на клавишах фортепиано, вырывая печальные звуки. в ту ночь он сказал мне, что будет подавать знаки и полупрозрачные намеки, и горькая улыбка расползлась по моему лицу. почему заиграла именно эта песня в моменте, когда мы пили за его упокоение? Оззи с помощью песни вырывал из себя боль и печаль, дрожащим голосом подпевая:

he says, "son can you play me a memory?

I'm not really sure how it goes

but it's sad and it's sweet and I knew it complete

when I wore a younger man's clothes"

      к его эмоциональному исполнению присоединилась Виттория, из глаз которой тут же брызнули слёзы. Михаил молча потягивал виски, опустив голову.

sing us a song, you're the piano man

sing us a song tonight

well, we're all in the mood for a melody

and you've got us feelin' alright

      сам того не понимая, я тоже запел, с помощью песни выговаривая всё, что засело в моей груди. Оззи с печальным удивлением посмотрел на меня и протянул свою руку. мы с ним понимали друг друга и говорили в последний раз с помощью песни, выкрикивая слова и не стесняясь собственных чувств и льющихся слёз. только музыка могла помочь устаканить бушующее внутри нас цунами, успокоить взвинченные нервы и дать выговориться. и мы пользовались этой возможностью, пугая окружающих нас людей.

he says, "Bill, I believe this is killing me"

as a smile ran away from his face

"well, I'm sure that I could be a movie star

if I could get out of this place"

      под конец песни мы все обнимались, выплакивая наше горе. все смотрели на нас, как на сумасшедших. но нас сблизила музыка, она позволила нам прочувствовать мгновение потери и облегчения, стыд и чувство вины, смешивая всё это воедино и вырывая из нас с помощью пения. мне хочется верить, что это был знак от него, наблюдавшего за нами издалека. мне казалось, что вот-вот он ворвется в бар и посмотрит с осуждением на нас, бесконтрольно пьющих виски. и тогда Оззи подлетит к нему, чтобы потрепать его по нежно-розовым щекам и поднять на руки, отрывая его от земли; Михаил тут же начнет заразительно смеяться, а я позволю себе молчаливый веселый взгляд, направленный на его смеющиеся голубые глаза. Виттория будет пытаться уговорить Оззи отпустить младшего брата, но он не отступит, пока не утолит свой тактильный голод. и смех будет заполнять помещение — его смех, веселый и опьяняющий... нас связала любовь к музыке, она же и возвращала меня к тебе.

______________________

      с тех пор я не посещал Новый Орлеан, оставив его в далеком прошлом. каждая улочка содержала в себе его призрачное присутствие. грозовые облака хмурились так же, как и он. на ночном небе неизменно сверкала самая яркая звезда, по которой я ориентировался в своем направлении. прошло двадцать лет... есть что-то трагично-печальное в двойке, пустота же зреет в нуле. погружая себя в воспоминания своего детства и юности, я подкармливаю тот росточек, который поселился в моей груди и успел окрепнуть, превратившись в красивое раскидистое дерево с зелеными листочками, нежно прикасающимися ко мне изнутри.       все эти годы я отчаянно пытался найти каждый оставленный им знак, найти его черты в других лицах и характерах. но никто не смог заполнить ту пустоту, которую он оставил после себя, кроме того самого дерева. стойко я искал путь, который привел бы меня к нему. я выплывал из пучин отчаяния, навстречу вездесущему солнцу. позволял легкому ветру трепать мои волосы и яркой луне освещать мою спальню. я с надеждой открывал окно, впуская ночную прохладу и ожидая, что он спустится ко мне, чтобы указать мне вектор моего существования. каждый раз я чувствовал на себе его взгляд, мне казалось, что временами я даже мог слышать его нежный смех. это всё, что мне, к сожалению, осталось: отчаянно верить в то, что он видит меня со своего небесного кладбища самолетов, с любовью всматриваясь в мое лицо. я стойко переносил эту разлуку — вы сами видите, что я прожил целых двадцать лет без него, хоть мне и хотелось зарыться в его могилу, следом за ним упасть в яму, вскопанную для его тела. я боролся, я падал и оступался.       я испытывал счастье, я был нежен и весел. но никто не смог подарить мне любовь, и я, в свою очередь, хранил её в глубинах своего сердца. Люцифер подарил мне жизнь, наполненную опытом и важными уроками. но главное, что я смог пронести тот свет, который он оставил после себя. я смог взрастить в себе покорное смирение с действительностью, где его уже не существовало. лишь во снах я возвращался к нему и слышал ласковый голос, отсылающий меня к прошлому. и порой мне кажется, что я сейчас стою на пороге разгадки, на поиски которой ушло так много времени. он задал мне ориентир, по которому я двигался. он дал мне параметры для поиска, и я так долго бился над тем, чтобы приблизить ускользающий момент. я никогда не был готов к оглушающим меня ответам, как это было сейчас. и я приду к решению, чего бы мне это ни стоило...       что ж, дорогие слушатели, вы были свидетелями всех пересказанных мной событий. не знаю, как вы отнеслись ко всему, что я так бесцеремонно позволил себе вывалить на широкую публику. но я не мог поступить иначе: его история... нет, наша история должна была зажечься громким голосом правды и искренности. она не должна погибнуть, остаться где-то в прошлом, на обломках той жизни, которая у меня когда-то была. учиться на чужих ошибках практически невозможно, я понял это, поэтому с трудом могу представить, что же такого полезного вы извлечете из моего рассказа. я прощаюсь с вами, но образно, поскольку завтра выйдет заключительный выпуск моей программы, после которой мой голос будет жить только в ваших воспоминаниях... подача у него будет не совсем стандартная, хотя, я думаю, вы привыкли к моим ежедневным выходкам. что ж, прощайте, дорогие друзья, и спасибо за то, что были пассажирами этого поезда, проезжающего по всем важным моментам моей жизни!

______________________

      спустя несколько часов Аластор с облегчением выдохнул и ткнул на маленькую красную кнопку своего звукозаписывающего устройства. немного беспокойно колотилось его сердце в этот момент, пока дрожащая рука пронумеровывала кассеты и складывала их в картонную коробку. взяв небольшую бумажку, он быстро и размашисто написал пару строчек и положил записку на кухонный стол. неуверенными шагами он проследовал в коридор и по памяти набрал номер своего редактора, после чего прислонил трубку к уху и стал бесцельно наматывать тонкий провод на указательный палец.       — прости, что беспокою тебя в ночи, но я немного приболел, поэтому навряд ли у меня завтра получится выйти в эфир. но перед тем, как ты начнешь ругаться, я приготовил для тебя запасной вариант: заедь завтра утром ко мне и забери кассеты, на которые я записал последний выпуск.       получив положительный ответ и пожелания о скорейшем выздоровлении, Аластор вернул трубку на место и улыбнулся. волнение обжигало его изнутри, заставляя его тело периодически подрагивать. медленно и вальяжно он прошел в гостиную и подошел к окну, через которое открывался прекраснейший вид на ночной город. мужчина глубоко выдохнул, закрывая глаза: было страшно и жутко, но в то же время волнительно-приятно от мысли о том, что сегодня его испытание завершится. окинув восхищенным взглядом небесное полотно, усыпанное маленькими сияющими звездами, он лишь укрепился в своем намерении.       уверенно и твердо он прошагал к входной двери и несколько раз повернул ключ в замочной скважине, тем самым изнутри отпирая железную дверь. быстро скользнул в гостиную, чтобы поправить записку и коробку с кассетами. в последний раз окинув взглядом свою квартиру, он с благодарностью улыбнулся синеве ночной темноты. внутри него отчаянно колотилось сердце, разгоняя волнительный трепет по всему телу. но время пришло. Аластор проследовал в ванную комнату и закрыл за собой дверь на замок изнутри. щелчок. неужели пути назад уже нет?       прокрутив кран, он выпустил теплую воду, которая тут же с громким звуком начала наполнять ванну. через открытое прямоугольное окно проникали полоски серебряного лунного света, и ему показалось, что кто-то наблюдает за ним в этот момент. приветливые звезды засверкали на небосводе, когда он обратил на них взор, полный надежды. когда вода в ванной достигла необходимого уровня, Аластор залез в нее, не снимая одежды, и достал тонкое лезвие бритвы, с недоверием прокручивая его в дрожащих пальцах.       но пути назад уже нет. острое лезвие резко скользнуло вдоль левой руки — от запястья по локоть, врезаясь в плоть. пронзительная боль заиграла в нем, заставив поморщиться, и при виде резвых кровавых струй он на мгновение испугался. взгляд машинально обратился к ночному небу, и уверенность вернулась к нему. то же самое он проделал и со второй рукой, а после опустил их в воду, предварительно выбросив лезвие на пол. прозрачная жидкость тут же начала окрашиваться в красный цвет, растворяя горячую кровь в своем тепле. стало тяжелее дышать от осознания, что вот-вот завершится его путь. Аластор запрокинул голову назад и закрыл глаза в ожидании, что его надежды оправдаются.       медленно внутри него начали выстраиваться очертания песчаного берега из его снов. он почувствовал, как холодные языки прибывающей воды облизывали его босые ноги, и тогда Аластор распахнул глаза, видя перед собой то, как бледное небо озаряется рассветными красками. три крикливых чайки медленно улетали за горизонт под его пристальным взглядом. он почувствовал, как физическая сила медленно покидает его тело, и снова закрыл глаза.       заиграла скрипка. заунывно-эмоциональное исполнение Вивальди. двигаясь в сторону звука, он вновь увидел приоткрытую дубовую дверь и полоску теплого света, пробивающуюся через небольшую щель. прислонившись к двери, он привел её в движение, отчего светловолосый мальчик округлил свои глаза и молча уставился на него, едва скрывая испуг.       — прости, я не хотел мешать вашему празднику, — проговорил мальчик виновато и стыдливо.       но не успел Аластор ответить ему, как всё вокруг закружилось, перемещая его в пространстве и времени, и он увидел черно-белые клавиши старого фортепиано перед своими глазами. костяшки его пальцев горели от удара тонкой указки, и он вновь увидел перед собой лицо маленького Люцифера.       — держи руки! следи за ними! — строго проговорил он и прикоснулся к его запястьям, выставляя их в нужном положении. — давай начнем с того места, на котором остановились.       очередная вспышка вырвала его из этого воспоминания, и он услышал тихий смех. резко открыв глаза, Аластор запечатлел перед собой Люцифера, сидящего к нему спиной. в его руках мирно спал черный кот, и, услышав шелест позади себя, светловолосый мальчик тут же обернулся, с нежностью посмотрев на Аластора.       — скажи, Аластор, мы ведь друзья? — изменившийся голос вырвал его из очередного воспоминания, и перед ним предстал подросток, с печалью в голубых глазах смотрящий на его лицо.       снова смех, снова вихрь карусели, заставивший всё погрузиться в синеватый свет наступающей ночи. в своих ладонях он удерживал холодные руки, и, кружась в танце, он быстро перемещался по ламинату в особняке Морнингстаров. веселые голубые глаза смотрели на него с благодарностью и любовью. растрепанные светлые волосы украшали его румяное лицо.       — ты смертельно пьян, — весело проговорил он, и Аластор кивнул. — твоей маме это не понравится. оставайся у нас, если не хочешь, чтобы тебя наказали.       яркие фиолетово-синие огни облепили комнату, деформируя её очертания, и громкая музыка проникла в уши тонкой змейкой. школьный зал был украшен серебристыми дождиками и воздушными шарами. в голове мягко постукивало алкогольное опьянение. Аластор протянул свою руку в качестве приглашения, и без раздумий Люцифер вложил в нее свою холодную ладонь. его лицо тут же озарилось нежно-розовым румянцем.       — не боишься, что тебя засмеют? — осторожно спросил он, переводя свой вопрос в шутку.       всё меньше и меньше сил оставалось в его теле, пока теплая вода становилась всё краснее. порезы на руках невообразимо жгло и пощипывало. яркий солнечный свет проник в его сознание, и Аластор, теряющий силы, оказался в комнате общежития.       — что ж, меня зовут Люцифер. я надеюсь, что мы подружимся, — голос прозвучал из глубины, словно эхо, заставляя Аластора напрячься. страх расползался внутри него: кинопленка его воспоминаний не успела завершиться, и он так боялся, что его тело откажет ему в этой милости: снова стать свидетелем произошедших событий. с мольбой он обратился к себе, вопрошая о нескольких минутах дополнительного времени, которые позволили бы ему вдоволь распрощаться с остатками ускользающей вместе с кровью жизни.       в картины его прошедшей жизни яркими пятнами проникала темнота, размазывая знакомые очертания. приглушеннее звучали голоса из прошлого, заставляя Аластора изнывать от несправедливости происходящего. нужно еще пару минут, чтобы срастись с этой тьмой, бултыхающейся на дне его воспаленного разума. еще пару глотков воздуха приятной ностальгии, и тогда он будет готов раствориться навсегда. лишь позвольте ему, этому страдальцу, дойти до конца. не дайте его векам сомкнуться раз и навсегда. позвольте его ушам услышать последние слова, которые согрели бы его ускользающую душу!       — время... это всё, что я смею просить, — тонкие пальцы Люцифера обхватили Аластора за запястье. — сможешь ли ты дать мне время, необходимое для того, чтобы вновь быть готовым идти вперед и не оборачиваться?       оглушительная тьма, через которую не видно ничего, и пронизывающий до костей холод. он больше не чувствовал, как силы перетекали из него в теплую воду. не было неприятного жжения в области раскрытых запястий. лишь чернота, облепившая его с ног до головы. Аластор больше не чувствовал контроля над своей физической оболочкой. не было ни страха, ни сомнений. лишь растущая внутри него темнота, поглощающая своим грубым прикосновением.       находясь в невесомости, он еле-еле смог оттолкнуться, и его тело поддалось вперед. с удивлением он ощупал собственные руки и не обнаружил там ничего, кроме гладкой холодной кожи. значит, вот так выглядит конец его пути? пожираемый тьмой, он остановился и поднял голову, с неприятным волнением ожидая, что эта тьма отступит, но ничего не происходило. и тогда он опустил голову вниз, видя под своими ногами очертания ванной комнаты.       прищурившись, Аластор увидел самого себя, погруженного в ярко-красную воду. карие глаза больше не горели, лишь безжизненно глядели перед собой. то окошко, через которое он увидел себя, испустившего дух, медленно начало погружаться во тьму, облипая черными мутными кляксами. пути назад нет.       едва ощущалось течение времени в этом странном иллюзорном пространстве. не видя перед собой ничего, Аластор блуждал по нему в поисках выхода, но его попытки оказались тщетными. неужели он обманулся?.. вдруг его тело поднялось вверх против его воли, и над его головой возникли яркие лучики серебряного сияния. тьма расступалась под их волей, озаряясь волшебно-прекрасным блеском этого света.       по запястьям скользнула чужая рука, нежным и невесомым прикосновением притягивая к переливающемуся мерцанию. и с головы до ног его захватил этот холодный блеск, покрывая долгожданным объятьем, которое едва ощущалось на полупрозрачной коже. Аластор почувствовал тепло, проходящее через его грудь, на которую будто упало несколько крупных слезинок. с восхищением он осматривал мелкие мерцающие частички, окутавшие его податливое тело и пролетающие сквозь него. отдаваясь этому блеску, он закрыл глаза.       невесомое прикосновение света укрывало его от черноты, даруя долгожданное ощущение, за которым он так долго и упорно гнался: сквозь ночную тьму, сквозь человеческое страдание и предсмертную агонию — сияние его звезды подарило ему успокоение. и в каждом луче, пробивающемся через него, ощущалась сильная тоска и согревающая любовь. через призрачные прикосновения серебристого свечения говорила с ним одинокая звезда, с трепетным волнением ожидавшая этой встречи. и когда пришло время расстаться, Аластор почувствовал легкое прикосновение тепла к его лбу, расплывающемуся в вечной тьме. медленно скатилась по его щеке прозрачная слеза, и всё вновь окрасилось в черный цвет...