На холодном снегу я напишу твое имя

— Почему, Серёжа? — Слышит Трубецкой по другую сторону дубового стола хрипловатый, тихий голос, чувствует кожей извечно холодный голубой взгляд, наполненный нескрываемой болью, но не смеет подняться собственным выше ворота царского мундира, чтобы взглянуть в ответ. — Почему ты сделал это... Предал меня? — Наступает недолгая, натянутая пауза, перед тем как бывший командир всё-таки не начинает говорить: — Я не предавал тебя. — Даже больше не голос, а слова, прозвучавшие сейчас непривычно громко в полупустынном, холодном помещении, вдруг вызывают дрожь в теле обоих и мерзкие мурашки. —.. Ты сам себя предал, когда решил связаться со мной и поддаться искушению, Николай. Трубецкой был среди немногих, если не единственным, с кем царь мог когда-то свободно общаться, без "вы" и абсолютно ненужных, завышенных правил этикета. Но теперь, вместо дискуссий и долгих, душевных разговоров, перед ним стоит тяжелый, сложный выбор решения дальнейшей судьбы этого мужчины: казнить вместе с остальными зачинщиками или же оставить в живых, отправив в ссылку, где его тоже ожидает незавидная судьба? Николай не хочет так поступать — ему придется порвать и свое сердце, чтобы сделать столь болезненный выбор. Но в чем-то декабрист был прав. Он и вправду являлся его личным искушением. Романов поджимает губы, хмуря свои ровно очерченные густые брови, и упрямо молчит, заставляя Сергея всё-таки посмотреть на него с горькой усмешкой на губах, и добавить короткое: — Скажи, если я не прав. — Николай на непростительно долгий миг задерживает голубой взгляд на чужом, уставшем и заметно потускневших за всё время их разлуки, и ощущает, как собственное сердце болезненно сжимается. Он медленно поднимается с кресла, восстанавливая их разницу в росте, решая изменить тему разговора: — Тебя.. Называют главным виновником и диктатором. Признаешь? — Признаю. — Отчего не пошел к своим? Одумался или струсил? — Серые глаза всего на какие-то жалкие секунды, оживая, вспыхивают страхом, показывая истинные эмоции на свет, перед тем как вновь спрятаться за маской наигранного равнодушия и злости. Но Николаю удается это заметить. — Я не желал крови. — Зачем же тогда вывел войска на площадь? —.. Я целью жизни своей полагал поставить власть российскую на колени перед подданными и заставить ее говорить. — Трубецкой усмехается, замечая то, как чужие холодные глаза вспыхивают раздражением, и произносит последнее тише: — Только... Вы не пожелали нас слушать. Tuning out of the poison, Every waking day, Intolerance to overcome. Fortunes won by the boys with the guns.. — Ты же умный человек.. Если государя можно силой принудить, то какой он после этого государь? — Император вздыхает. Видно, как ему тяжело даётся разговор с некогда дорогим человеком, всё это время являющимся противником идей государства, царской власти и самого Николая. — Я бы может и хотел вас слушать, но это уже невозможно после случившегося. — Если бы я тогда.. — Медленно, с расстановкой произносит Сергей, в несколько шагов пересекает комнату и, не получая явного отказа со стороны другого человека, останавливается прямо перед ним, чтобы, пробежавшись глазами по его давно изученному лицу, порывисто закончить: — После встречи с вами, пошел бы к войскам и ударил по дворцу, смогли бы мы теперь поговорить? — У Николая расширяются зрачки, и зубы сжимаются от осознания, а кожа, еле обдаваемая теплым дыханием мужчины, покрывается мурашками, пока в голове болезненным набатом повторяются последние жестокие слова: «Если бы я тогда, после встречи с вами, пошел бы к войскам и ударил по дворцу, смогли бы мы теперь поговорить?» — Свободен. — От чужого резкого шёпота полковник мешкается, перед тем как развернуться и медленными, тяжёлыми шагами направиться в сторону выхода из залы. Николай бросает взгляд на давно прочитанные документы с личными делами каждого из преступников, хочет отвлечься, пытается заранее подготовить себя к неминуемому, но выдержка превращается в щепки, а контроль над телом и эмоциями, кажется, постепенно исчезает. Всё безуспешно и заранее обречено на провал, как и их последняя встреча, которая не должна закончиться так. Нет, точно не должна. И тонкая пленка, удерживающая долгое время большой груз напряжения, всё-таки не выдерживает, лопается, резко обрушивая лавину сверху на головы двух людей. — Хотя, постой.. Романов обходит стол, по пути чуть ли не смахивая дрожащими руками бумаги, и в несколько движений нагоняет Сергея, который почему-то остановился. И всего на мгновение воцаряется тишина, нарушаемая лишь чужеродными, отдаленными шагами, воспроизводившимися кем-то из подчинённых за пределами стен других комнат дворца. Такая тишина, больше похожая на немое ожидание перед яростным пожаром, сжигающим души и целые города или залпом яркого фейерверка, ослепляющего очи. — Говоришь, что желал убить меня, но не смог, ведь не хотел лишних жертв.. Может, перестанешь лгать, Серёжа? Я же вижу, что ты просто испугался потерять меня и последствий, которые бы повлекла за собой эта гибель. — Он, окончательно потеряв контроль, хочет коснуться чужого плеча и резко повернуть к себе, обратно, но одергивает руку, так словно там не мундир, а кипяток. — Ты бы не сделал того, что сказал... Низачто. — Почему? Откуда такая уверенность, Николай? — Яростно прошептал Трубецкой, когда развернулся к нему, молниеносно сокращая дистанцию буквально до нескольких сантиметров, колеблющихся между их лицами. — Если я верну тебе оружие, ты сможешь выстрелить в меня сейчас? — С вызовом бросает Николай вопрос на вопрос, заставляя Сергея отстраниться и начать молча обудмывать колючие слова. Император, замечая чужие колебания, победно приподнимает уголок губ, заканчивая: — Видишь, я прав. Не сможешь.. — Да? — Князь быстро поднял руки к шее не успевшего отреагировать мужчины, опасно надавливая пальцами прямо на его сонную артерию. — Власть уже застелила вам глаза, государь, раз вы думаете, что я не смогу это сделать голыми руками. Николай сглатывает, недолго вглядывается в лицо Сергея, перед тем как произнести с вызовом: — Так давай, ну же. — Он отчетливо ощущает кожей дрожь чужих пальцев, а глазами наблюдает за губами, что, дрогнув, из сжатой линии превратились в оскал. — Почему медлишь, Серёжа? — Да прекрати ты уже меня называть Серёжей, черт возьми! — Чуть ли не рычит в лицо напротив Полковник, заставляя его владельца, вздрогнув, замереть. Он, заметив эту перемену, еле слышно выдыхает и смягчается, заканчивая тише: — Хватит говорить.. Просто замолчи... — Он, несколько секунд глядит на Николая, слушает их спертое дыхание и резко тянет того за шею к себе, чтобы поцеловать прямо в губы; отчаянно, неистово, глубоко. Император пораженно выдыхает, впивается пальцами в чужие сильные плечи и пытается ответить с таким же напором, за что получает не слабый укус. Капля крови моментально просачивается сквозь порванную ткань, вынуждая Романова еле слышно промычать и, слегка нахмурившись, впиться взглядом в чужой, в котором сейчас кипела буря эмоций, начиная раздражением и заканчивая тоской. В нем словно было написано четким вкрадчивым текстом: «Умоляю, давай забудем о статусах и всех ужасах происходящего хотябы на несколько минут.. Пожалуйста..» Но всего на мгновение, на секунду, в которую Николай не отвлекся и понял всё верно, не озвучивая ответа в слух. Ведь хотел этого точно так же чертовски сильно. Как будто Трубецкой для не являлся дополнительным запасом недостающего кислорода в крови. — Нельзя.. — Шепчет Сергей, отстранившись, а руками уже ползет по царской талии, — нельзя, нельзя... Так ведь в законе прописано, батюшка.. — И в противовес собственным словам носом трется о длинную шею, вдыхает родной запах глубже, что колит ноздри и беспощадным огнем сжигает слизистую. Николай издает прерывистый вздох, ведь теряется, не может сопротивляться. Он слегка запрокидывает голову назад, открывая больший доступ к шее, и хрипло отвечает: — Можно.. Пока ты рядом, можно всё. — Сергей ухмыляется прямо в разгоряченную кожу и несдержанно прикасается к ней губами: как же он изголодался по нему. Как же он будет скучать по этому всему. — Это похоже на эгоизм, не находишь? — Ни капли. — Николай перемещает руки на чужую голову, зарываясь пальцами в короткие кудри, и на мгновение прикрывает глаза, ощущая совсем не подходящую сейчас легкость. Воцаряется тишина, перед тем как из уст обоих звучит тихое, порывистое: «Прости», и их накрывает новой волной боли; сладкой, тяжёлой и одновременно мягкой будто полупрозрачная вуаль. Полковник в отчаянии цепляется зубами за кожу николаевской шеи, зацеловывает укус и резко отстраняется, всматриваясь в чужие извечно ледяные глаза, которые сейчас расстаяли, потрескались и напоминали бушующее цунами. Он, найдя его руки, молча прикладывает их к собственному рту, ненадолго застывая в таком положении. — Люблю... Люблю.. — Шепчет за двоих Николай, наблюдая за этим, и прикусывает губы из-за болезненного комка слез, подкатившего прямо к горлу, и соприкасается лбом с чужим. — Ты же мог поступить иначе.. Зачем? Чего тебе не хватало? Ласки, еще большего богатства? — Мы уже говорили об этом много раз.. — Трубецкой прерывается, медленно и тяжело вздыхая, но не смея отстраниться от него. —.. Коля. — Знаю.. — Полушепчет Романов, опаляя горячим дыханием, вырывающимся из груди болезненными толчками и хрипом, снова дотрагивается до чужих волос пальцами, перед тем как нехотя отстраниться с не веселой улыбкой на собственном лице. — Чёрт.. Как я допустил это? — Коля.. — Николай мягко, но жестоко вырывается из его объятий и медленно, по-императорски прямо держа спину, отходит к панорамному окну. Быть может я смогу быть счастлива с другим А, может, нет Пусть ничто не вечно под луной Но ни на час Я не забуду дня, когда ты был со мной В последний раз.. — Твой смертный приговор будет заменен на вечную каторгу в Сибири, — Трубецкой опускает похолодевшие руки и сжимает их в кулаки под чужие слова, что сейчас заставляли уши трескаться точно лед, на который падали снаряды из пушек и гулко взрывались. Вся комната вдруг задрожала, а запах гари, пороха и крови попал в нос. Дышать становилось больно то ли из-за фантомных ощущений, то ли из-за слез, защипавших сетчатку глаз. — Рылеев, Каховский будут повешаны. — Зачем мне это знать? — Думал, тебе так или иначе захочется узнать о судьбе своих товарищей. — Сергей ухмыльнулся, но вышло ужасно криво, если бы Романов сейчас обернулся, то точно бы не оценил такое кислое выражение лица, совсем неподходящее для полковника. — Сергея Муравьёва, Бестужева-Рюмина и Пестеля ждёт... Такая же судьба? — Николай снова поворачивается к нему, недолго смотрит и со вздохом отвечает: — Вряд-ли они раскаятся и отрекутся от собственных идей, стоя даже перед лицом самой смерти.. Да и если бы отреклись, то это ничего не поменяло бы. Они.. преступники. — Я задам последний вопрос? — Николай кивает, и Трубецкой продолжает слегка пожрагивающим голосом: — Почему... Почему тогда меня помилуют, если я самый главный диктатор? — Ты не присуствовал... — Уклоняется от ответа Николай, озвучивая и без того известный факт, на что другой мужчина понимающе улыбается, чувствуя, что его вот-вот начнет трясти то ли от стыда перед друзьями, то ли от злости на себя и поступки Романова. — И не смей это отрицать, я и так сделал для тебя всё, что мог. — Голубые глаза холодно сверкают, немного приструняя тяжело вздохнувшего брюнета. Он вынужденно соглашается с ним. — Ясно.. Я, наверное, должен поблагодарить?.. — Тихо говорит Сергей, всматриваясь в глаза Николая Романова, некогда являвшегося лишь принцем, а теперь правителем целой империей, чье имя было облито кровью множества жертв русского народа. Ее ничем не отмыть. Она будет с ним теперь на веки так же, как и с Сергеем. Он знал это. Они оба это знали. — Я.. не забуду нашу последнюю встречу. — Никогда. Твой образ будет днем и ночью стоять передо мной. — Он не произносит последние слова в слух, показывая их через свой печальный взгляд. Николай, конечно, замечает и, кажется, мешкается, но после медленно кивает. —... Прощай. Трубецкой кивает в ответ, развернувшись идет к дверям. Снова, но теперь шаг дается непростительно тяжело, так будто ему на шею повесили цепь с огромным камнем, который вот-вот утянет на дно. Задушит. — Серёжа. Он распахнул серые глаза, когда коснулся пальцами золотой ручки двери, остановился на несколько секунд, перед тем как дернуть за нее и распахнуть двери, не оглядываясь и уходя прочь из Зимнего дворца. В тот момент холодный снег таял не только от крови преступников и невинных людей, но и диктатора восстания — Сергея Трубецкого. Внутри него что-то словно оборвалось, сломалось, разорвалось на части, заполняя всё алым соком. Кажется, это было быстро бьющееся сердце. Бьющееся для кого-то в последний раз.