7 глава. 2 часть.

Чигири: нет, мне кажется, что такими темпами я не доживу до двадцати. Бачира: мне кажется, я тоже. Карасу: это какие-то монстры, блять, я чуть не откинулся прямо на поле. Юкимия: я вообще в шоке, что мы победили. Исаги: всё благодаря Рину. Шидо: ну и слабаки. Вот если бы я был на поле Чигири: то мы бы ещё и опозорились, можешь не заканчивать. Отоя: хоть что-то Эго адекватное сделал: посадил Шидо на скамейку, слава богу. Шидо: какие вы все добренькие, аж тошно. Бачира: КСТАТИ Бачира: РЕБЯТА Бачира: СКОРО ЖЕ НОВЫЙ ГОД!!! Чигири: и к чему это было? Карасу: ты всё ещё задаёшь ему такие вопросы? Чигири: ах, да, чего это я… Исаги: точно, я с этими матчами и постоянными тренировками и забыл, что существуют праздники. Хиори: я до сих пор иногда пребываю в ахуе, когда выхожу на улицу и вижу людей. О праздниках и подавно можно забыть. Карасу: я о праздниках вспоминаю, только когда упоминается наш позор. В глазах людей мы падали только по праздникам. Юкимия: не лучшая ассоциация, но я умножаю. Отоя: это даже не ассоциация, а реальные факты. Чигири: вы говорите об этом с такой гордостью, что я сомневаюсь, а о тех же праздниках ли мы говорим. Меня, наверное, там не было, потому что я помню только мрак и бесконечный позор. Как мы до сих пор не вылетели для меня загадка. Карасу: да не всё так уж и плохо. Чигири: где-то я уже это слышал. Хиори: с этой фразы начинается ещё больший пиздец. Нико: почему я постоянно в самом центе этого, хотя всегда стараюсь этого избежать. Отоя: неизбежного не избежать. Чигири: вот это нихуя. Хиори: ещё не всё потеряно. Карасу: бро, да ты крут. Юкимия: я хочу быть таким же крутым как он. Исаги: матч с Германией закончится и буквально через четыре дня новый год, мне кажется мы не успеем. Бачира: да всё успеем, когда не успевали Арю: РЕБЯТА Арю: только что шёл я мимо спортзала. Арю: и обоже Арю: что с шеей Итоши?!? Чигири: какого именно? Арю: Рина!!! Отоя: А, ты только что заметил? Он уже как несколько дней так ходит Арю: ужас, что это?!?! Отоя: засос Арю: как так получилось??? Баро: они уже с друг другом совокупляются, как же это блевотно Арю: это с кем??? Рео: хуй его знает, мы сами не знаем Арю: ... Чигири: это ты поздно увидел. В самом начале он ещё ярче был и больше. Чигири: сейчас посветлел, почти не видно. Карасу: ну, может ещё увидим) Курона: вы разговариваете об этом с такими серьёзными ебальниками Рео: ну, не каждый день такое увидишь. Исаги: и правда. Рину должно быть сейчас так неудобно из-за этого Отоя: Эх, какие ужасные мы. Карасу: дааа, ай-ай, нельзя такими быть Чигири: не волнуйся, Исаги, ему так сильно похуй, что даже мне немного стыдно. Исаги: и все же Исаги: мы должны уважать личную жизнь каждого Юкимия: пока что это распространяется только на Рина Чигири: вот да. Чигири: сколько недель все обсуждали наш с Кунигами недо-бдсм? Карасу: ХХАХАХАХХ, ебать, что ты вспомнил. Карасу: аа, это ж я тогда зашёл? Чигири: тварь. Шидо: хпххахахаххахазпшжмлвжлслищпж, точно точно. Чигири: блядоты. *** Несмотря на все недавние трудности, жизнь начала налаживаться. Матч с Германией был совсем скоро. Наконец-то появилась возможность наказать зазнавшегося немца. Кайзер… Он вроде ничего и не сделал, но так действовал на нервы, что становилось страшно… за себя и за свои возможные действия. Этот надменный взгляд, эта самоуверенная ухмылка, этот тон, которым он разговаривал с людьми, будто они были просто пылью под его ногами. Рин хотел стереть эту улыбку с его лица. Хотел показать ему новые ощущения того, как он с чувством размажет его по газону. Картину омрачало ещё и то, что остаться одному в своей же комнате с каждым днём становилось всё более невозможно. Саэ как никогда успешно не давал этого сделать. Рин не был врачом, но также он не был слепым. Назвать состояние Саэ здоровым было бы слишком сильным преуменьшением. На таких пашут. Но Саэ настойчиво повторял свою мантру: «я болею; мне нужен постельный режим; ты же слышал, что врач сказал; ты сам виноват; помоги мне подняться». Порой хотелось и вправду сделать так, чтобы всё вышеперечисленное было правдой, но Рин держался. И за это ему нужен был как минимум памятник, не иначе. С врагом под одной крышей — отличная тема для новеллы. И никто не будет осуждать главного злодея за убийство. Попробуйте пожить как Рин, чтобы осуждать. За эти десять дней случалось всякое. Рин переступил все внутренние пороги. Он понял, что способен на многое со своей выдержкой и силой воли. Но Саэ, видимо, не понял, как близка его жизнь к финалу. Рин всё осознанное детство думал, что Саэ не может быть раздражающим, но как же он ошибался. Саэ не только раздражающий, но ещё и безжалостный, гордый, самодовольный ублюдок, который ставит себя и свои цели даже выше семьи. Этим он сказал всё и убил всё желание Рина как-то с ним коммуницировать в дальнейшем. Наверное, это и к лучшему. Рин сейчас вообще не представляет, как мог общаться с таким человеком и не замечать этой грязи. Вот и сейчас он всеми силами пытался этого избежать, но всё было как будто против него. — Рин, подай мне полотенце. Ещё один вечер, как и десять предыдущих. Рин устало потёр переносицу, прикрывая глаза. Как же всё достало. Он сидел на диване с книгой, которую уже час не переворачивал, потому что слова сливались в сплошную серую массу. Отложив книгу, Рин направился к ванной, беря по пути белое махровое полотенце, что стабильно оставалось за дверью душевой, во время пребывания Саэ там. Сначала, в первый раз, Рин, не стесняясь в выражениях, послал братца далеко и надолго. Саэ это не остановило, и он продолжил. Инстинкт самосохранения есть у всех живых существ, но Саэ доказывал обратное. Рина даже начинало всё это смешить — как можно быть настолько самоуверенным. Но, как ни странно, он с этим смирился и теперь стабильно приносит Саэ это несчастное полотенце. Правду говорят, ко всему можно привыкнуть. — На, — Рин протянул полотенце в щель приоткрытой двери, стараясь даже не смотреть в ту сторону. Через пару секунд дверь приоткрылась шире, и оттуда высунулась мокрая голова Саэ. Волосы, тёмные от воды, прилипли ко лбу, с них капало на пол. — Почему так долго? — спросил он, и в голосе его не было ни упрёка, ни раздражения — скорее, что-то похожее на игривость. Как будто он специально провоцировал, дразнил, проверял границы. Рин сжал челюсти. — Спасибо, — добавил Саэ, забирая полотенце, и закрыл дверь. Бытовая рутина уже стала нормой. Рин уже не чувствовал рвотные позывы, когда брал брата под руку и тащил, куда ему вздумается. Раздражало только изменившееся поведение Саэ. Тот постоянно лез в душу, пытался заговорить и всё время звал по пустякам. Даже Рину, максимально не социализированному человеку, это было понятно. Рин благополучно игнорировал эти непонятные порывы со стороны брата, но, как и всё, это имело свойство со временем раздражать. Да, именно раздражало. До скрежета зубов. Рин никогда не считал Саэ глупым, но тот упорно пытался это исправить, потому что творил он абсолютную дичь, на которую и сумасшедший покрутит пальцем у виска, настолько всё было плохо. Сначала Рин не обращал на это внимания, но это всё не заканчивалось, и с каждым разом казалось, что хуже быть не может. Рин начал думать, что Саэ ударился головой гораздо сильнее, чем они все думали. Даже ночью Саэ делал всё, чтобы Рин продолжал ненавидеть эту жизнь. То ему чудятся какие-то звуки, и он начинает звать Рина через всю комнату, чтобы тот сходил проверил, как будто ему не похуй на всё, что творится вокруг. Ну вот кому он пиздит? *** Ночная тишина буквально согревала душу. Лёгкий ветерок из приоткрытого окна, мрак, полное спокойствие. Рин обожал это время и раньше, но после той ужасной трагедии, когда ему пришлось жить вместе с человекоподобными существами, он начал ценить это время ещё больше. Не было больше днём той тишины и покоя, которую он так отчаянно искал. Днём всё было иначе — шумно, людно, душно. Во время тренировок постоянно кто-то даëбывался со словами «давай потренируемся вместе», а на деле большую часть времени тупо пялился. Рин, конечно, догадывался, что он хорош собой и телом, и всем остальным, но ему совершенно точно не нравилось это внимание от абсолютно любого человека. Точнее, в принципе, от людей. Ему было противно и некомфортно. Эти взгляды, которые скользили по нему, оценивали, сравнивали, задерживались на секунду дольше, чем нужно. Он чувствовал их кожей. Конечно, были моменты, когда ему удавалось потренироваться одному. Но это было так редко, что он уже потерял надежду на сохранение последних нервных клеток. Кто-то постоянно заходил «мимо чисто случайно». Или всем вдруг захотелось что-то спросить. У Рина. Смешно. Не могло на него не давить и то, что он чувствовал себя подопытной мышью за стеклом. Или скорее волком за решёткой, к которому все бояться подойти, но всё равно не уходят, смотрят, всем интересно, как он себя поведёт, куда пойдёт, что сделает. Как будто он не человек, не такой как все. Вот так на него смотрели. Так обычно смотрят на тех самых айдолов и тому подобных. Только Рин не айдол — хотя с его внешностью он мог бы им быть, — но на него всё равно так смотрят. Даже те самые высокомерные выскочки и то сбавляют обороты при встрече с ним. Рин сначала пытался понять почему, но потом забил. Это было бесполезно. Как объяснить то, что не поддаётся логике? Даже если к нему никто не подходил, напряжение не отпускало. Рин не смог привыкнуть к постоянному шуму. За дверью постоянный топот, как будто там устраивают марафоны. Причём круглосуточно. За одной стенкой постоянно ляпает дверь холодильника. Даже Рину уже захотелось зайти, преодолев все пороги своей брезгливости, в ту помойку и сказать, чтобы они наконец начали пользоваться разложившимися остатками своего серого вещества, которое чудом задержалось в их хрупких черепушках, и передвинули этот ёбаный холодильник, чтобы эта сраная дверца перестала ебать эту грёбаную стену. За другой стеной постоянно кто-то ебался. И Рин не брал в счёт то, что за этой самой стенкой живёт Шидо и он в комнате один. И Рин не пытался это обдумать. По-началу у него было много вопросов, но он решил, что ещё не так низко пал, поэтому оставил их при себе. И на последок, буквально в паре шагов был Саэ. И как ни странно, все нервные клетки уходили именно на него. — Рииин, — всё-таки послышалось в тишине. Рин уже утратил всякую надежду, поэтому был готов к этому. Сначала, в первый раз, когда он это услышал, то сделал вид, что спит, а точнее, ничего он не делал, он просто проигнорировал. Саэ в ту ночь впервые показался Рину настойчивым. Он звал его раз десять. Причём позвал и ждёт, молчит. Рин ничего не отвечает, поудобнее укутываясь в одеяло. Саэ через минут пять опять зовёт. При этом достаточно тихо, но чтобы Рин точно слышал. Возможно, его могло стать жалко. И Рин как раз-таки был таким человеком, которому всегда жалко... было. Именно, было. Теперь ему никого не жаль. В этом он уверен больше всего. И Рин думал, что этим всё и закончится. Позовёт его пару раз и заткнётся. Да, возможно ему надо было в туалет, или ему что-то болит, или он хочет попить, или завесить штору, или ему приснился кошмар и прочая дребедень, но Рину было на это более чем плевать в два часа ночи, и он даже об этом сказал перед сном. Это проблемы Саэ, не его, так что не надо ему ебать мозги. Но как обычно всё так просто не закончилось. — Рин, — дверь скрипнула и на пороге появился Саэ. Так это и начиналось. Саэ заходил к нему в комнату мало того, что без стука, так и посреди ночи. И если бы ради чего-то важного. — Помоги дойти до ванной, я забыл нанести увлажняющее средство. Вот ради такого. Рин и без того был в последнее время нервным, но это просто выбивало из реальности. Как можно спрашивать такую хуйню посреди ночи у спящего человека, с которым находишься в максимально плохих отношениях? Вот это реально талант. Сначала всё это заканчивалось грандиозным скандалом, где соло Рина занимало практически всё время, а Саэ давали сказать не больше трёх слов. В те ночи точно не спали не только они, потому что как бы не нахваливали звукоизоляцию, такой хорошей она не была. Их слышали абсолютно все. В итоге Рин просто закрывал перед носом любимого брата дверь, заканчивая диалог, если так можно назвать то, что было. Но Саэ это не останавливало, и через день-два всё повторялось. Он снова появлялся на пороге. И Рин снова срывался. Это была бесконечная, выматывающая карусель, из которой невозможно было выйти. Через какое-то время Рин смирился. Взял себя в руки и решил просто забить, как он всегда и делал. Ну и подумал: Саэ ведь и вправду не совсем здоров сейчас. Может, он не специально? И решил просто пережить это время. Когда Саэ особенно настойчиво звал, он вставал и делал то, о чём просили, мысленно сказав себе, что это ненадолго. Скоро Саэ поправится, и он забудет об этом, как о страшном и максимально странном сне. Вот и сегодня все было почти также. — Риин. В последнее время Рин начал страдать бессонницей. Рин всегда тренировался и очень усердно, но сейчас порой казалось, что слишком. Все свободное время он проводил в спортзалах, работая над своим главным инструментом — телом. Его совершенство было полностью в его руках. Он не жалел себя, ломая себя с одной единственной целью: создать безупречное тело, с помощью которого он добьётся своей цели. Остальное не имело значения. Он так привык к этому, что оно уже не должно было утомлять. Скорее всего, дело было в социальной батарее, чей заряд близился уже к минус двумстам. Рин никогда не был общительным человеком — ни в детстве, ни сейчас. У него всегда был определённый круг лиц, что имели ценность в его глазах, и с которыми ему, в принципе, было комфортно более двух часов. С ними он общался, как-либо контактировал и коммуницировал. Они имели вес в его жизни. Сейчас же ситуация была немного другой. Он контактировал одновременно с большим количеством человек, которых и людьми-то назвать не мог. Ему на них было абсолютно плевать. Они не стоили в его жизни ничего. Если бы мимо неслась фура и насмерть кого-то сбила, он бы отреагировал на это так, будто сам заказал убийство, — настолько спокойно и ужасающе хладнокровно. И знаете, никто бы не удивился, будь это так. Однако Рин бы и на это не пошёл: ещё деньги и время тратить. Казалось, что Рин действительно видит этих людей как пыль под ногами. Это высокомерие в чистом его проявлении, однако это было не совсем оно. Дело в том, что Рин даже не осознавал того, что думает. Он не пытался их как-то унизить или оскорбить. Он просто автоматически отфильтровывал ненужных ему людей. В его голове оставались только те, кто что-то значил, имел какую-то пользу и мог иметь какой-то вес как в общем, так и в его жизни. С остальными он не видел смысла разговаривать. И это было не из-за того, что он думал, что выше них. Он действительно не видел смысла в простом общении не ради чего-то. Возможно, так было всегда, просто раньше он был ребёнком, и это было не особо видно, чтобы обращать внимание. Но сейчас, конечно же, не заметить это не мог даже Саэ, что по сути своей мало на что обращал внимание. Эта особенность Рина уже не была такой уж безопасной штукой. Рин уже был асоциален. Это была уже не интроверсия, а что-то явно не совсем здоровое. Однако не все могут об этом судить. Люди отгораживаются от общества часто из-за полученной боли в ответ на искренность. А иногда хватает и не целого общества, а одного человека, что заменял это самое общество всю жизнь. И не каждый человек может адаптироваться к новой реальности после этого. Поэтому стоит быть благодарным уже за то, что он не агрессивен в обычное время. Рин сам выбирает, кто войдёт в определённую часть его жизни, и, вероятно, это к лучшему для других людей. Не стоит считать Рина изначально странным и каким-то другим. Он не пытался социализироваться, ведь у него был человек, которого хватало для его скромных потребностей в общении. Рин изначально не был слишком уж общительным ребёнком, поэтому, уже имея брата, и вовсе не нуждался ни в ком другом. Поэтому позже ему стало тяжело. Особенно сейчас. Его социальная батарейка никогда не была заряжена полностью, а в последнее время и, в принципе, не была заряжена. И в таком состоянии ему всё равно приходится выходить в люди и делать вид, что всё нормально. Хотя на самом деле головные боли становятся всё сильнее и не проходят дольше. Таблетки помогают редко. Говорить кому-то — себе дороже: об этом сразу же узнают, а могут и вообще на скамейку посадить или, не дай Бог, отправить лечиться. Им не понять, что это не лечится. Если бы не цель, что является его единственным якорем в жизни, он бы давно сдался этой боли, потому что выдерживать с каждым днём всё это становилось сложнее. Он ведь не мазохист, хотя порой задумывался об этом. В итоге всё это вылилось в качество его сна. Изначально он спал мало, но со временем это сократилось до пяти-шести часов. И это если не учитывать, что каждый час он как минимум один раз просыпался. Любой шорох теперь не оставался неуслышанным, не говоря уже о более громких звуках. Ненависть к соседям возросла, хотя, казалось бы, куда уж больше. Сны он практически никогда не помнил, если они вообще были. Скорее всего, это из-за малого количества эмоций, что Рин испытывал. Обычно он чувствовал только скуку, порой грусть, ну и раздражение — много раздражения, моментами ненависть и злость. Интереса он не чувствовал давно, как и удивления с радостью. Положительного было мало, поэтому чего ждать от сна. Его жизнь состояла только из тренировок и молчаливого размышления над игрой в полном одиночестве. Если ещё в начале их совместного проживания он мог поплакать, то сейчас привык и молча терпел. Рин никогда не страдал бессонницей, поэтому сначала было тяжело, даже слишком. Дошло до того, что пришлось замазывать круги под глазами — настолько они были страшными, что отталкивали даже самого Рина. Но со временем он и к этому смог привыкнуть. Спать больше он не мог, но вот привыкнуть к малому количеству сна смог и достаточно быстро. Иначе он бы просто не смог, а этого он не мог себе позволить. Рин со вздохом открыл глаза. Никогда не думал он, что будет проходить через такое. Он молча поднялся и вышел из комнаты. Саэ полулежал на кровати. Уже вставать приготовился. Ага, щас. Инвалид хренов. — Что тебе надо? — Помоги дойти до кухни, — выдал он, уже поднимаясь. Ну нихуя себе. Захотел. — Я сам схожу. Что тебе принести? Саэ поднял глаза на Рина. Рин смотрел на Саэ. Повисло недолгое молчание. В конце концов Рину это надоело. — Не надо так не надо, — он уже развернулся, но Саэ его окликнул. — Стой. Принеси мне булочки с семенами кунжута, — сказал он и затих, опустив голову. Рин на это ничего не сказал. Удивляться? Он слишком многое увидел за эти месяцы, чтобы сейчас удивляться таким мелочам. Молча развернулся и, шаркая шлепанцами, пошел на кухню. Та была в самом конце коридора, максимально далеко от их общей комнаты. С уставшим видом Рин медленно шел к кухне. Его уже не тревожили вопросы по типу «почему», «за что», «какого хуя». Он уже всё осознал и смирился. Было темно, поэтому пришлось идти еще медленнее, дабы не попереломать себе ноги. Также было тихо. В два часа ночи. Удивительно. Обычно постоянно что-то где-то падало. Или кто-то падал. Постоянно какой-то шум. Вечно кому-то пожрать захотелось. Или выйти прогуляться по коридорам. Рин уже заходил в открытый дверной проем, как вдруг... *** — Исагииии, мне скучноооо, — Бачира вытянулся на кровати, лежа на спине. На часах два часа ночи. — Ты мне это уже второй час говоришь, ложись спать, мне немного осталось, — ответил тому Исаги, даже не посмотрев в его сторону. Он уже битый час делал плакат на какую-то волонтерскую акцию «Скажи нет...» — Не хочу спать, завтра все равно суббота, — Бачира перевернулся на живот. — Го на кухню? — Какая кухня посреди ночи? — Я есть хочу, — он начал трогать Исаги за волосы, вытягивая по волосинке. — Ай! Бачира! — Исаги резко поднялся, Бачира уже вовсю смеялся. Хоть кому-то здесь весело. Раньше, конечно, было больше позитива. В последнее время все ходили словно зомби. Лишний раз боишься в глаза посмотреть. Чигири вообще потух, ходит весь заебаный этим футболом, он уже ничего от этой жизни не хочет. Потрепанные волосы, дикий взгляд, да и в общем и целом выглядел он так себе. Было даже не по себе. Выглядел он так, будто уже давно хочет убивать. Кунигами хоть и держался, но все равно. Было видно, что его тоже все конкретно заебало. На первый этаж вообще никто не спускается. Потому что боятся. В основном Баро, так как тот стал еще более раздражительным, но ходят слухи, что на Баро все не закончилось. В тихом омуте, как говорится... Малыш Нико и приключения первого этажа. Отличный хоррор. Короче, там вообще какой-то мрак, где забыли о существовании людей и цивилизации. На втором этаже было поживее. В основном за счет Рео. Тот был 24/7 оптимистичным оптимистом, и какие-то неудачи, проблемы и тухлая атмосфера его не волновали. Ему было похуй, грубо говоря. Если Наги рядом, то все в порядке. А Наги и был рядом, и его тоже ничего не волновало, потому что он похуист. Нашли друг друга. Они как будто жили в своем мире. Всегда такие солнечные, счастливые — аж зубы от слащавости сводит. Карасу с Отоей тоже было как будто пофигу на всю эту поеботу в виде заебаных сокомандников. Они были на своей волне. Причем по жизни. Похуисты. Юкимия тоже засел в своей комнате. Иногда ходил к Карасу с Отоей, но они быстро убивали малейшие намеки на желание начать социализироваться, поэтому Юкимия всё чаще отказывал им в посещении их комнаты, дабы сохранить остатки своей некогда здоровой психики. Ну, а про третий этаж и говорить нечего. Все вроде хорошо, даже получше, чем на втором, но вроде как и полный пиздец... Мрак, яд на стенах, на полу, капающий с потолка, мертвая тишина по сравнению со всеми остальными этажами и какая-то безнадежность в воздухе. Тебя будто придавливает каким-то грузом обреченности. Из-за кого же все так, интересно... Бачира держался молодцом, но даже ему иногда становилось как-то грустно, ничего не хотелось делать, но длилось это недолго, ведь в той же комнате жил Исаги, что был, несмотря ни на что, живее всех живых, к несчастью для некоторых. Он был олицетворением слова «оптимизм». Всегда и во всем. Ну, почти во всем. Хиори и Курона были максимально безобидными и дружелюбными. Бачира часто звал их к ним с Исаги поиграть во что-нибудь. Жили они спокойно, тоже как будто в своем мире. Пиздеца в их жизнь для разнообразия приносил Шидо. Не сказать, чтобы это было что-то ужасное. Просто все привыкли и смирились с тем, что их размеренную и стабильную жизнь будут в обязательном порядке ебать в рот. Потому что нехуй. Уже было подозрительно то, что все слишком хорошо. Все привыкли к тому, что долго хорошо быть не может. А даже если это так, то это затишье перед бурей. Киёра был как будто не из этой песочницы. Он до сих пор не понимал, как мог здесь оказаться. Как будто зашел не в ту дверь. Общаться он особо не любил. Иногда заходил по делу, но на этом всё. Его часто звали Исаги с Бачирой к ним в компанию с Хиори и Куроной, но тот часто отказывал. Иногда в шутку Бачира говорил, что тот почти никогда не выходит из комнаты, никого не впускает и всегда закрывает дверь, потому что он там трупы прячет или огнестрел складирует с планами на терракт. Киёра тогда молча улыбнулся. В тот момент всем стало не по себе. Жизнь может любого довести все-таки... Исаги нервно посмеялся и потянул Бачиру в комнату. Той ночью они закрылись на два замка. Ночью постоянно слышались какие-то звуки. То кто-то скребется, как будто хочет выйти, но не может... То кран капает, и звук подозрительно сильно похож на капающую кровь со стола на плитку... Да, хотелось верить, что это сломанный кран Хиори с Куроной, но фантазия на этом не останавливалась. Хотя, с такими соседями не удивительно. То какой-то мокрый режущий звук, как будто кто-то ножницами что-то пилит, или кого-то... После этого у Исаги обычно начиналась истерика. Да, нервы уже не те, и это не удивительно. Он не знает, как у кого, но у него после нескольких месяцев проживания здесь начались кошмары. В основном с участием двух конкретных фигур, что могли осуществить все вышеперечисленное, а может, они уже это делали... В этот момент выдержка летела к чертям, он закутывался в одеяло, надевал наушники и врубал какой-нибудь дикий рок, который всей душой ненавидел, чтобы переключиться и думать о том, как такое можно слушать. И пока что это работало. Пока что... Ну и, пожалуй, на этом все оптимистичное заканчивалось. Да, если вы думали, что это самое худшее, то вы пиздец как заблуждались. Самый ужас, кошмар, источник страха и отравы был в самом конце коридора. Казалось бы, практически не выходят, из комнаты ни звука, но это и пугало. Рин сам по себе источал такую ауру, что подгибались колени. При случайной встрече хотелось просто развернуться и убежать, он ничего не видел и вообще его здесь нет и не было никогда. Рин не выглядел страшно. Очень даже наоборот. Он был красив — и это объективное мнение. Независимо от пола смотрящего. Просто выглядел он... нууу, мягко говоря, не дружелюбно. А если прямо, то казалось, что сделай хоть один неверный шаг, и он не раздумывая приставит тебя к стенке. Поэтому всем было дико некомфортно и достаточно страшно находиться рядом с ним. Это нормальный человеческий инстинкт. Плохо, если его нет. Рин был очень холодным, и это мягко говоря. Он не то что никого за людей не считал, он, казалось, их даже не замечал. Будто бы он стоял где-то там, на недосягаемой вершине. К нему не подступиться. За месяцы их общения практически ничего не изменилось. Рин большую часть монолога собеседника в свою сторону игнорирует и всем видом это показывает. Он ни к кому не потеплел даже на градус. Он думает обо всех так же, как и раньше. И никто до сих пор так и не понял, что надо сделать, чтобы он заметил. Исаги на какое-то время удостоился этой чести — быть в поле зрения Рина. Но и это длилось недолго. До первого момента, когда Рин его размазал по газону во всех возможных смыслах — это еще было в Нео Лиге. Все, можно сказать, с этим смирились, да и не особо они и мечтали общаться с этим гением. Есть обычные люди, товарищи по команде, тренеры, а есть Рин, до которого им не достать, но они по какой-то нелепой случайности играют с ним бок о бок. Если сначала абсолютно всем было некомфортно, что было связано не только с его характером, но и с уровнем игры, то сейчас все так приелось, что это казалось нормой. Глядя на Рина, сразу понимаешь, что он другой. Его можно описать многими словами, и они не всегда хорошие. Кому-то он кажется пугающим, кто-то им восхищается, а кто-то относится к нему с ярко выраженным негативом, и это обычно выглядит смешно. Потому что Рин этого даже не замечает. Ему настолько похуй на всё вокруг, что это реально удивляет. Как человек может так безразлично относиться к абсолютно всему? Да еще и в таком возрасте. Ладно бы это был какой-нибудь старик лет под сто, который пережил три войны, голод и несколько революций. Но Рину было шестнадцать. И это не столько пугало, сколько то, что такого могло случиться с Рином, чтобы у него был такой характер и такое отношение. Он относился к живому точно так же, как к неживому. И он этого нисколько не скрывал. Поразительно. И, конечно же, были теории о том, что же произошло. Доходило даже до того, что Рина в детстве похитили, мучали и пытали, требуя выкуп. Да, такая ситуация бы сломала психику. Наверняка. Но была еще одна важная переменная, которая в этой теории была лишней. Саэ Итоши. Брат Рина. Не понять, что тот не причастен к нынешнему состоянию Рина, было невозможно. Ну, это заметит даже слепой. Исаги как-то раз спросил по глупости своей («ты с братом не в ладах?»). И он просто не понял, что мог оказаться в опасности, смертельной ли? Хороший вопрос. Но потом он осознал весь масштаб проблемы. Саэ был для Рина мощнейшим триггером, красным полотном для быка, самым главным раздражителем и буквально целью, упоминание которого было единственным, что могло привлечь внимание Рина. Это заметили все, но никто не осмелился этим пользоваться. Потому что за упоминанием следовала реакция. И реакция эта не была безобидной. Никто не видел, но все предполагали, что могло быть. Точнее, были случаи. «Потоком Рина» зовется. Скорее всего тогда он вспоминал Саэ. Ну и дальше все всё видели. Настоящее чудовище, что, не сбавляя скорости, идет вперед, контролируя мяч и всех игроков на поле. Он видит поле полностью, просчитывает абсолютно все вариации гола, учитывая риски и шансы, не скидывая со счетов никого из игроков, успевая при этом просчитывать шаги своей игры, игры сокомандников и игры противников, думая о Саэ, вспоминая его слова, ведя с ним диалог у себя в голове, эволюционируя при этом в еще большего гения. И как это назвать? И при этом он ни разу не получил красную карточку, играя в своей агрессивной манере. Здравое мышление, соединенное с безумием в чистом виде. Как это вообще возможно? Как что-то настолько несочетаемое соединили? Никто не понял данного феномена. И вызывало это что-то обязательно связанное с Саэ. В обычной жизни никто не осмелился проверять, что же будет, если на поле ТАК. К счастью и для его какого-никакого психического здоровья, и для всех остальных в радиусе одного помещения или поля. И всё это выливалось в такую гремучую и непредсказуемую смесь в виде Рина. И если бы на этом закончили. Так нет. Жизнь решила над ними изрядно поиздеваться. Или тренеры просто экспериментаторы, и они решили посмотреть, что же будет, пустив в расход невинных блюлокавцев, что просто оказались не в том месте, не в то время, не в той стране. Это больше смахивало на правду, потому что они были такими спокойными, что невольно появлялась мысль: а не принимают ли они что-нибудь часом? Масштаб проблемы они просто не могли не знать. Но всё равно сделали это. Зачем упоминать Саэ, если можно его просто поселить вместе с Рином в одной, сука, комнате. Им нельзя находиться вместе в одной стране. А тут общага и комната. Ха-ха. Хороший анекдот на реальных событиях. Это тот случай, когда мем смешной, а ситуация страшная. Поначалу боялись все. И это логично. Ситуация такая, что исход может быть любым. Предположить можно тысячу вариантов, где каждый последующий будет страшнее предыдущего. Но вот что будет на самом деле — это другой вопрос, который косвенно касается их здоровья, а может, даже и матчей. У Саэ было влияние, и он мог крутить шишками как хочет, и он мог бы выбить себе комнату отдельно от брата и от кого-либо, но этого не сделал, что подозрительно. Но у Рина тоже было влияние, несмотря на то, что он обычный игрок. Хотя обычным его никак нельзя назвать. Он был ключевым. И если даже его садили на скамейку, то в любом случае один из таймов он отыгрывал. А если они вдвоем, то пиздец, который мог произойти, соответственно удваивался. Их дуо было безоговорочно в выигрыше, причем это касалось всего, и футбола, если бы они играли вместе. К счастью для противников, вместе они не играли, по крайней мере пока. И у одного, и у другого характер, мягко говоря, сложный. Если уж и описывать, то так: характеры ужаснейшие в плане общения. Оба совершенно не умели нормально разговаривать с людьми. Социальные навыки отсутствовали напрочь и отсутствуют по сей день. Рот у них открывается крайне редко. Саэ разговаривает с минимальным количеством людей исключительно по делу. Рин же и вовсе не разговаривает. Если это касается чего-то важного, он просто слушает, и если надо, то в конце выдает короткий ответ по факту, и это уже проблемы другого человека, если он с этим не согласен, потому что Рин больше не тратит время на разговор, который и разговором назвать нельзя. Часто пользуется чем-то вроде: «да», «мг», «ага». Ну и достойно поддерживает психологический баланс в команде. Чтобы все чувствовали себя одинаково... хуево. Плохо, ужасно, безнадежно. В отличие от Саэ, что с членами команды разговаривает только по делу или по тактике предстоящей игры, Рин балуется психологическим насилием. Опустить человека до уровня минус пятого этажа? Пожалуйста. Сделать так, чтобы человек почувствовал себя самым ничтожным, бездарным представителем своего вида, что никогда в жизни не добьется ничего выше собственной самооценки, что была приблизительно на минус пятом этаже в небоскребе вместе с его достоинством? У некоторых к этому уже появился иммунитет. Но это не проблема. Рин даже не придумывает новые способы унижения и так максимально низкой самооценки — само получается. Талант во всем. Помимо этого, оба были тихими. Во всех смыслах. За исключением их ссор. Видимо, когда железные нервы сдавали, потому что голос Рин повышает крайне редко. Никто не осуждал его за это, понимая ситуацию. Однако нельзя сказать, что они к этому привыкли. Громкий голос Рина пугал до дрожи. Рина они слышали редко, а его громкий голос слышали еще реже. Он пускал мурашки по коже. Даже от его голоса сквозило ледяным холодом. Хотелось куда-нибудь спрятаться, залезть под одеяло, закрыть все двери и окна и не выходить, пока кто-нибудь другой не сходит и не проверит обстановку. И этим другим обычно был Бачира, у которого явно были проблемы с инстинктом самосохранения. Он, конечно, побаивался этих двоих, но как будто сам забывал об этом. Он столько раз накосячил перед Рином, что некоторые начали его считать святым, так как тот, несмотря ни на что, еще жив и здоров, с целыми руками и ногами. Сначала, конечно, удивлялись его жизнеспособности и безбашенности, но со временем привыкли. В любом случае, все были ему благодарны. Он не пытался выводить Рина специально. Он слишком хорошо понимал, насколько ему и без них сейчас тяжело. Да и не хотел он мучить Рина никогда. А наоборот. До сих пор хочет с ним подружиться. Ну или хотя бы начать немного разговаривать в ближайшие пять лет. С ним никто не умел разговаривать, хотя, казалось бы, разговаривать они все умеют, но не в этом дело. Никто не знал, как найти к нему подход. Кто-то в итоге бросил это дело, решив оставить все как есть. Исаги пытался и пытается больше всех, но всеми своими попытками только усугубляет ситуацию. Шидо пытается более настойчиво и другими методами, но и у него успехов не наблюдается. И только Бачира смог. Не то чтобы это обсуждалось, просто все видели. Рин и к Бачире относился немного, но по-другому, почти незаметно, но слегка мягче. Как человек, который будет относиться к знакомому, с которым до этого не общался, в кругу незнакомцев. Когда вокруг только чужаки и единственный, кого ты знаешь, ты неосознанно начинаешь относиться к нему, как к человеку, с которым вы в одной лодке, немного, но по-другому, даже если ты являешься Рином. У них была не такая ситуация, но их связь казалась такой. Она не имеет ничего общего ни с лодкой, ни с незнакомцами вокруг себя. Просто ощущалась она так. Будто: да, я знаю этих людей вокруг, я их вижу, они все сливаются и уже не различаешь, кто где, а вот это тот потлатый с ебанцой, я его помню, лез ко мне, зараза, и дальше остальные люди. И никто не понимал, как так получилось. В этом был весь Бачира. Его редко воспринимали всерьез, считали веселым и простым парнем, но потом он резко вкидывал какую-нибудь дичь, и все ахуевали, не понимая, как такое возможно. Говоря еще о Итоши, то они были достаточно жестокими. Даже интересно, кто больше. Саэ просто не так хорошо знают, как Рина. Хотя говорить, что они хорошо знают Рина, было полным бредом. И никто не уверен, хотят ли они его знать хорошо. В быту оба были живыми кошмарами. Атмосфера на третьем этаже была не просто плохой, она была ужасной. И это при том, что они оба практически не выходили из комнаты и часто скандалы не устраивали. Страшно представить, что было бы, будь они более активными. Но несмотря на это, живое там еще не вымерло. Живучие, однако. На поле безоговорочно главным чудовищем был Рин. На это место никто не претендует, даже если бы кто-то и хотел. Тут объяснять не надо. Достаточно один раз увидеть. Даже если не в потоке. Просто тогда он уже кошмарит людей другим способом. Абсолютным подчинением поля, включая игроков двух команд. В потоке просто это всё прокачивается до абсолюта. В обычном состоянии он наводит ужаса не меньше. Манипулятор с видением всего поля, каждого игрока на этом самом поле и всех вариантов атаки. С потрясающей техникой, холодным разумом и постоянным контролем всего матча. Истинный гений. Саэ же играет по-другому. Он так же обладает видением всего поля. Знает сильные и слабые стороны противника. Он играет против команды, а не против игроков, как Рин. Рин находит индивидуальный подход для каждого. Он узнает его сильные и слабые стороны и нейтрализует его же лучшей техникой. Просчитывает чужую игру, ставя ловушки в самой тактике. Каждый шаг не остается незамеченным. Каждый шаг противника ведет его к собственному провалу еще до того, как он узнает об этом. Он разрушает игру изнутри, проходясь по каждому игроку, заставляя показать весь свой максимум, чтобы потом вырвать из игры с корнем. Одиночка. Атакует он максимум втроем. И было это не часто. Он рассчитывает только на себя, подчиняя поле своим правилам. Он не считается с товарищами по команде. Те для него, как он говорил раньше, просто серая масса, ступеньки, шестеренки в его игре, и нужны они только для числа. Эти слова он и подтверждает своей игрой. Саэ наоборот выигрывает числом. Он ставит не только на себя. Он читает игру и следует ей, не пытаясь подстроить под себя ни ход матча, ни игроков на поле. Рин — шахматист, который сам решает, каким будет следующий шаг каждого игрока и его самого, не сбрасывая со счетов удачу и прочие переменные, что не всегда зависят от человека. Он создает моменты, чтобы эти детали так же стали частью его игры, выжимая из них всю пользу. Саэ же скорее в этой шахматной игре был королем, что ходит как хочет (я знаю, что королева ходит как хочет, но Саэ все-таки пусть будет королем🙏). Но при этом он играл с командой, ставя свою игру на удачных пасах и передачах, в какой-то степени управляя ими. Он будто бы плывет по течению. В отличие от Рина, что игру разрушает. Они такие одинаковые, но такие разные. Ну и оба были бесчувственными. Так казалось всем, но на самом деле бесчувственными они были только к тому, что не находило отклик в сердце. А именно ко всему, что не было связано с футболом и с кем-то из них двоих. Саэ может, конечно же, это оспорить, но всё, что он дальше скажет, не будет иметь смысла. Брата он любил и любит. И пришлось ему так поступить не из злости или ненависти. Но это уже другая история. Рин тоже это опровергнет, но и в этом он похож на брата. Не всё можно скрыть за маской безразличия. И, пожалуй, таких ярких эмоций, которые он испытывал, говоря о брате, скрыть он не мог. Оба были теми еще притворщиками. Зато ко всему вокруг они относились ровно так же, как мертвый человек. Плевать абсолютно на всё. Только мертвый человек лежит в земле, а они еще далеко нет, но это не так важно. Реакция на что-либо отсутствовала в принципе. И выглядело это жутко, по правде говоря. Такие люди очень интересные, все из себя загадочные и неприступные, довольно странные, но именно такие люди самые одинокие. Несмотря на огромное внимание к себе, внутри у них обычно пустота. Люди для них пыль и мусор. И пользуются они ими как инструментами в достижении собственных целей. Они плохо различают эмоции и практически не испытывают их сами. В дальнейшем это всё уже не просто особенность и типаж, а самое настоящее психологическое расстройство. Человек просто привыкает так жить, что просто не понимает, что с ним что-то не так. Это своего рода защита от окружающего мира. И даже если они эту особенность интерпретируют не как защиту, а просто как характер, то все равно он может защищаться неосознанно, сам того не понимая. На самом деле, скорее всего, такие люди раньше были очень ранимыми и чувствительными. Но что-то случалось, после чего человек уже не мог быть таким, как прежде. Он бы не смог выжить. Поэтому человек становится таким, иногда не замечая этого. Он как будто забывает, каким он был, и думает, что это норма, что это он и есть. Такие люди поломанные. Их сломали полностью, и они не смогли после этого оправиться. Глядя на них, никогда не подумаешь, что они уязвимые. Да, теперь так и есть, но раньше именно они и пострадали из-за своей уязвимости. И вот такими были они оба. Они, наверное, и сами не осознавали то, что были настолько похожими. Было еще множество других качеств, но их они не показывали. Прошло время, когда они могли быть теми, кем хотели. Одни общие характеры заставляли обходить их стороной. Но как будто и этого было мало в их пугающем облике. Глаза, что, казалось, видели тебя насквозь, преследовали некоторых даже во сне. Абсолютно идентичны у обоих. Они были прекрасны в своей красоте, но в них плескался такой холод, что пробирало до костей. Столько безразличия, что хотелось плакать от собственной беспомощности. Если Саэ обходился этим, то во взгляде Рина была непроглядная тьма. Там плескалась жгучая ненависть ко всему живому в этом мире. Бесчеловечная жестокость, когда один взгляд заставляет бояться и понимать, что лучше с этим человеком не связываться. В его глазах плескался дикий голод до крови, и не всегда было понятно, в каком смысле. Он получал удовольствие только тогда, когда полностью разрушал личность человека. И делал он это мастерски, несмотря на то, что осознал это в себе не так давно. Осознал свою садистскую натуру. А еще в этих глазах была невыносимая боль, но этого всем знать совсем необязательно. И вся эта смесь из ледяной ненависти, тотального безразличия и нереальной жестокости вкупе с безграничной болью отравляла собой всё вокруг, заставляя других держаться подальше. Поэтому Саэ в этом плане был более человечным. Но длилось это недолго. В последнее время и его взгляд стал острее. Особенно когда он наблюдал что-то связанное с Рином. Все разом поняли, что отношения у них стали еще хуже. А также Исаги попал под удар. Саэ почему-то стал хуже к нему относиться. Вот прям реально хуже. И это не могло не напрягать, потому что никто не знал, в чем дело. От их двери сквозила такая тишина, как будто там никто не жил. Как в вакууме. Мертвый воздух и такая же атмосфера. Со временем все начали стараться не обращать на это всё внимания. Ну и вроде как всё наладилось, хотя вечное плохое предчувствие, что вот-вот и что-то случится, не отпускало. И главной причиной плохого предчувствия был Шидо. Тот как год назад, как три месяца назад, так и сейчас продолжает всем ебать мозги и портить жизнь. Отчасти все привыкли и смирились с этим, потому что не привыкнуть к этому просто невозможно. Он не знал, что такое пессимизм и, видимо, думал, что другие тоже не знают. Нельзя сказать, что кто-то страдал от него больше, но Рина было особенно жалко. Тот поначалу заходил к ним в комнату как к себе домой, без стука и прочих признаков хорошего воспитания. Все смотрели на это с ярко выраженным шоком на лицах. Как это: ногой с порога зайти в чужую комнату, где могут хоть душ принимать, хоть голыми ходить, хоть что угодно другое, да еще и к Итоши! Коих там было целых два. Он, конечно же, почти сразу оттуда выходил. Только не на своих ногах. И «выходил» — это слишком сильно сказано. Его тело просто отпихивали ногой до самой двери, а дальше это уже были проблемы других, куда его без сознания девать. И, возможно, если бы не они, солдаты, что все-таки не оставили надоедливого таракана, то тот был бы уже мертв, хотя бы просто из-за частых ударов по голове и небрежному швырянию его тела куда ни попадя. После нескольких подобных случаев двери Итоши начали закрывать. К счастью для всех. Но Шидо это не остановило, и он продолжил терроризировать их дверь. Стучал, кричал, сидел под ней. Порой выглядел он жалко. Мог часами сидеть под их дверью и сам с собой разговаривать. Но и Рина было жалко, которого, собственно, Шидо и звал. Плюс еще и атаковал в чате, стоило Рину на секунду появиться. В глубине души Шидо был очень одинок. И, наверное, из-за этого он чувствовал с Рином некую связь. Рыбак рыбака видит издалека, как говорится. Пусть Рюсей и вел себя как идиот, не давая никому в этом усомниться, но глупым он не был. И в людях он разбирался лучше многих. И поэтому некоторые стороны Рина он видел, в отличие от других. И это холодное одиночество он тоже видел. Такое похожее и такое родное. Увидев такого человека, он уже не мог его отпустить. Рин, как и Шидо, не показывали этого одиночества, выглядя так, будто и вовсе не знают, что это такое. Рин был гением, которому плевать на людей, и будь возможность, он жил бы в горах, где что-либо живое можно увидеть максимум раз в десять лет. А Шидо был тем самым активистом, у которого в каждом городе есть по двадцать друзей, он никогда не бывает один, и вообще он не знает, что значит быть одному. Вот так их примерно и представляли. И у обоих была эта маска. Однако одиночество делает с людьми страшные вещи. Обернуться не успеешь, а ты уже не ждешь, что кто-то будет рядом. И представления окружающих о тебе уже не кажутся незнакомыми, а очень даже наоборот — тебе это кажется тем, чем нужно. Поэтому если сейчас они так не думают, то это хорошо. Ведь стоит осознать, что расставаться с этим одиночеством ты не хочешь, как больше нет пути назад. Ты не станешь таким, как прежде, никогда. Ты не почувствуешь того же, что когда-то. И это, вероятно, самое страшное. По крайней мере, для Рюсея. Он не хочет забывать себя прежнего. Свою старую и нынешнюю версию. Не хочет забывать своих чувств и страхов, своей боли из-за одиночества. И он почему-то думает, что Рин тоже не хочет. Выглядит он так, будто уже всё потерял, но Шидо кажется, что самое важное еще не совсем остыло, что оно еще есть где-то там глубоко внутри, что оно еще хоть немного теплое в вечной мерзлоте его души. Рин, вероятно, тоже видит Рюсея насквозь. Но ему, как и на всё остальное в этом мире, помимо футбола и Саэ, плевать. Все так привыкли к этой драме, что уже спокойно проходили мимо как перед самим собой разумеющимся. После долгих мучений Бачира все-таки выволок заебаного бесконечными заданиями от тренеров, что уже коллективно подсели на фразу «Йоичи, ну кто, если не ты», и потащил в сторону кухни. По пути они раз так двадцать чуть не попереломали себе ноги, хотя до кухни от их комнаты было метров двадцать. Бачира чуть не грохнул Исаги, и у него это почти получилось, в то время как другим всё не везло. Споткнулся о собственную ногу, навалился на бедного, потрепанного жизнью Исаги, и тот чуть не впечатался в железный стеллаж у стены. Тогда-то они и могли закончить на том самом месте свое путешествие, так и не добравшись до кухни. К счастью или нет, они дошли. — Где тут свет? — Бачира водил рукой по стене в поисках выключателя. Спустя долгие несколько секунд свет включился, и оба зажмурились. — Так, что там есть в холодильнике... Потирая глаза от яркого света, Бачира шарил в холодильнике, поочередно беря что-то в руку, а потом кладя обратно: — Не то... Бачира продолжал искать, пока не наткнулся на самой нижней полке на явно припрятанный, одиноко стоящий суп. Бачира достал его и улыбнулся. — Блин, а чей он? — шепотом спросил Исаги. Все-таки остались еще добрые люди. — Не знаю. Ну, мы много не съедим, никто и не заметит, — уверенно убедил его Мегуру, ставя кастрюлю на плиту. — Сейчас немного погреем и пойдем к себе. Исаги отошел назад и сел на стул. Совесть грызла, но не так сильно, как поначалу. Жизнь в общежитии довела до того, что всем похуй. Уже неоднократно соседи грабили Исаги с Бачирой, оставляя для приличия упаковку от содержимого и пару крошек, задвигая это всё куда подальше, надеясь, что все благополучно забудут о том, что это вообще когда-то здесь было. Исаги сначала пытался что-то сделать, но потом сдался, быстро поняв, что это бесполезное занятие и всем по-прежнему похуй. Поэтому сейчас он не особо мучался по поводу того, что они собираются кого-то объедать. Их еду на кухне можно было уже считать общей, так как все брали что хотели и сколько хотели. Ну, за исключением Итоши, конечно. Их еду никто никогда не брал и даже не смотрел в ту сторону, где она лежала, от греха подальше. Эту истину все осознавали без лишних объяснений. Это было слишком понятно. Сейчас на кухне царила прекрасная атмосфера. Да и не только на кухне, а в принципе, в общежитии. Было немного прохладно. Однако внутри было тепло. Они все так привыкли к этому общежитию. К занятиям вместе. К матчам. К перепалкам, ссорам и примирениям. Кажется, будто так было всегда. А ведь они прошли уже через многое. Столько команд, столько сокомандников и соперников, столько побед и поражений, и теперь они здесь, все вместе. Одна команда. Исаги знал, что хочет быть лучшим, но никогда не думал, что у него будет такая необычная команда. Да он даже не мечтал. Все друг друга якобы мечтают уничтожить и превзойти, однако в сложной ситуации всегда помогут. Со стороны это было очень мило. Возможно, некоторые и сами это понимали, но, как и все, делали вид, что по-прежнему готовы перегрызть друг другу глотки при любом удачном случае. Они, все такие разные и непохожие, смогли сыграться и найти себя. И это было самым удивительным. Нельзя сказать, что сейчас они готовы чуть ли не отдать жизни ради друг друга, но они на пути к этому. Несмотря на философию Блю Лока. Несмотря на желание быть лучше другого. Суп уже пару минут стоял на плите. Бачира стоял рядом и что-то напевал под нос, пританцовывая. Исаги усмехнулся. — Ну, думаю, хватит! — резко встрепенулся Мегуру, выключая плиту. — Сейчас постоит немного и пойдем есть. — Ладно, пока ты тут постой, а я в туалет по-быстрому сгоняю, — Исаги сзади похлопал товарища по плечу. Тот кивнул, не поворачиваясь, стоя над супом на плите. Исаги вышел. До туалета тоже было пара метров. — Думаю, на нас с Исаги не обидятся, — задумчиво проговорил он, — Мы же все-таки друзья, — ярко улыбаясь, он подошел к дверному проему с супом в руках. И кто такой Бачира, чтобы просто спокойно выйти и пойти в комнату? Это же скучно! Он зашел за выступ, чтобы его не было видно входящему, и прислушался. А вот и Исаги идет. В коридоре послышались тихие шаги. Бачира усмехнулся, перехватив кастрюлю поудобнее. Шаги приближались. Вот уже тень показалась на полу. Бачира, улыбаясь, резко выпрыгнул из своего убежища, и послышался громкий крик. Крик Бачиры... *** Рин шел по коридору. Как же его всё заебало. Это гребаное общежитие, эти ненужные люди вокруг, что с каждым днем отодвигают рамки адекватности всё дальше. О спокойствии Рин решил забыть, чтобы не тешить себя жалкими иллюзиями. Он даже не может назвать их товарищами по команде — просто люди. Что еще хуже, им было мало того, что они живут практически вместе, они решили добить Рина еще и виртуально, создав чат, из которого Рин неоднократно выходил, но раз так на двадцатый Эго сказал, что заберет телефон. Рин, к слову, согласился и уже протягивал гаджет, на что Эго молча посмотрел, развернулся и всё также молча ушел. После еще некоторого числа попыток Рин сдался, просто отключив уведомления. Он не понимал, зачем, в принципе, этот чат нужен, так как ничего нужного там не было. И зачем он там конкретно. Логика отсутствовала напрочь, как и здравый смысл, по которому Рин особенно скучал в этом отчужденном от адекватности месте. Долго размышлять над этим он не стал, благополучно забив. Но всё же иногда туда заходить приходилось. Не было кого-то конкретного, кто бы раздражал больше. Рин считал их за одно целое. Просто кучка идиотов, которую он ненавидит. Нет, были, конечно, индивидуумы, такие как Шидо. Тот просто раздражал особенно сильно. Ничего интересного. Был Исаги, что сам по себе раздражающим особо не был. К Рину он почти не лез. Конечно же, Рин его ненавидит, но это только потому, что Саэ, сам того не осознавая, обрек бедного Исаги на мучения. После матча с U-20 Рин не то что начал хуже к нему относиться — он его возненавидел настолько сильно, что это ощущалось в воздухе. Взгляд резал острее ножа. Рин смотрел так, что казалось, постой Исаги еще дольше рядом с ним в радиусе двухсот метров, и Рин набросится на него и задушит голыми руками. Исаги думал, что будет к этому готов, когда спиздел мяч Итоши и забил гол на последней минуте, который создал Рин, выиграв этот матч. Он ожидал, что Рин станет к нему еще хуже относиться, но не ожидал, что настолько. Такой жгучей ненависти в сторону себя он не чувствовал никогда. Рин смотрел так, будто Исаги лично у него на глазах вырезал всю его семью. Неужели для Рина этот гол был настолько важен? Да, на поле был Саэ. И это всё меняло. Рин в первую очередь играл против Итоши Саэ, против брата, но Исаги в тот момент об этом не особо думал. Он просто хотел забить и только потом понял, что подписал себе смертный приговор. И, если честно, Исаги начинал ненавидеть за это Саэ. Он и так с Рином был в плохих отношениях, мягко говоря. А после того матча Исаги чувствовал, что жизнь его закончится гораздо раньше, чем он думал. Но свою вину он признавал. Все-таки как эгоист поступил он там, хоть этому и учат в Блю Локе. Философия Блю Лока была такова: ты либо эгоист, либо хуйня ебаная. Ты должен ебашить против всех, зная, что оглядываться придется и из-за соперников, и из-за своих же товарищей. Да, это работало, ты не задумывался о морали и в итоге становился лучшим. Для этого надо было быть уже ублюдком, чтобы потянуть такую тактику, не задумываясь о чувствах окружающих. Однако большинство игроков Блю Лока не были такими. Они считали, что являются эгоистами, хотя по факту это было не так. Каждый хотел от футбола разного. Да, порой они могли повести себя эгоистично, но этого не хватало, чтобы быть полноценным эгоистом. Они хотели быть лучшими, но быть лучшим и быть САМЫМ лучшим — это совершенно разное. Не все хотят быть самыми. Кто-то, может, и думает так, но на самом деле банально не хочет быть один, или просто хочет быть профи в своем деле, или по ходу он может осознать, что ему достаточно того, что он имеет. Самыми становятся те, чей голод постоянно возрастает и никогда не унимается. Люди, что сломали себя ради этих высот. Люди, что поставили на кон всё без оглядки. Вот такие становятся самыми лучшими, просто потому что по-другому они не смогут жить. Или так, или никак, третьего не дано. Они категоричны к себе, постоянно контролируют все вокруг себя и себя в том числе. Они одержимы, в отличие от обычных людей, что просто дисциплинируют себя. Исаги разве одержимый? Совсем нет. Да, бывает и у него кукуху сносит, но это обыкновенная реакция человека, что горит своим делом. Он дисциплинирован. А Рин одержим самой идеей разрушения. Ему не важно, кто перед ним. Если он против него, значит он соперник, значит теперь он в голове Рина, теперь он одержим его падением, которое будет в любом случае. И так со всеми. Он одержим мыслью о мести. Только чтобы удовлетворить эту потребность, он должен разрушить больше людей, став самым лучшим в мире. Его волнует не сама идея о том, что он будет лучшим, а то, что он избавится от этого голода до крови брата. А перед этим — и от Исаги. Исаги пойдет первым в расход, прямо перед Саэ. Он же обещал ему, что тот с первого ряда увидит, как Рин станет лучшим в мире бомбардиром. Он никогда не забывает то, о чем говорил. И возможно, его даже порадует это. Падение Исаги. Его признал Саэ. Одно это предложение доводило до дрожи, срывая все предохранители. Одно воспоминание об этом заставляло вечно ледяную кровь кипеть, а сердце, которое было особо не слышно — так медленно билось, с каждой секундой сжиматься всё сильнее, стуча так громко, что было слышно в ушах. Рин никогда не думал, что чтобы успокоиться, он будет вынужден представлять жестокие и довольно кровавые сцены с собой в роли маньяка. Все чаще участником его голодных игр в голове становился Исаги. Чтобы Саэ там одному не скучно было. Для разнообразия. Вообще-то Исаги может гордиться этим, ведь чтобы попасть Рину в голову, надо постараться, пусть и как расходный материал, но даже этим не каждый может быть. Рин не запоминает пустых для себя людей, поэтому и воспроизвести их в памяти у себя не может. Саэ был его братом, и этого хватало, чтобы Рин помнил его. А Исаги он ненавидел. И этого тоже хватало, чтобы он смог дать ему объемную форму у себя в голове, а не просто произвести плоские мысли. Прошу заметить, что это не касалось его игры. Там работало другое мышление. Нельзя было сказать, что это было нормально. С психологической точки зрения это было не совсем нормально. С точки зрения Рина и здравого смысла это было очень даже разумно. Зачем запоминать ненужных себе людей? Вот и Рин так думал. Раньше, конечно же, такого наверное не было. Это пришло позже, после травмы, которую нанес ему Саэ. Он не замечает, что его мышление работает по-другому, не совсем как у обычных людей. И это как раз-таки нормально. Ну, и конечно же, главой дурдома был Саэ. Рин думал, что его в этой жизни больше ничего не удивит, но он понял, что ошибался, стоило пожить с Саэ. Порой он задумывался, а не у него ли проблемы с головой. Может, ему кажется? Такого Саэ он не видел никогда. Тот оказывается знает, что такое общение, и тренировал свои недавно открывшиеся навыки на Рине. Рин не знал, чем таким заслужил такое наказание. Сначала он был в ахуе от таких поворотов и порой стоял как столб, не зная, как на такое реагировать. Но со временем начал просто игнорировать. Такое решение он принял в сторону своей и так потрепанной психики. Он даже не думал попытаться в этом разобраться. Логики в действиях Саэ не было. Он сам недавно смешал Рина с грязью, признав Исаги. Никакой здоровый и адекватный человек Саэ в тот момент не понял. Он знал, как Рин пашет. Знал, как ему это было важно. Возможно, догадывался о том, что они с Исаги, мягко говоря, соперники. И сделал вот это. Он реально подошел к Рину, который тогда был подавлен еще больше, чем обычно. Исаги сделал ему такую подляну, что он усомнился в том, что до этого дня вообще чувствовал хоть что-нибудь, настолько было ужасно. Он проебался перед Саэ, перед собой и перед миром. Хотелось просто спросить, за что ему это. И Саэ этого не увидеть совершенно точно не мог. И он видел. И он подошел. И сказал вот это. Этим он добил психику своего брата окончательно. Если даже была хоть какая-то надежда на то, что потом, когда-нибудь он сможет жить как раньше, то после тех слов стало ясно, что даже ее Саэ превратил в пыль, похоже даже не заметив этого. Он не общался с Рином практически год, не считая всех тех ужасных слов. А сейчас вот так, как будто ничего не было, просто подходит к нему и спрашивает о здоровье. Рин чудом сдерживался из раза в раз, чтобы не въебать своему дорогому братцу, но чем дальше, тем больше была вероятность, что этот раз мог стать последним. Следом вводило в ступор то, что Саэ начал относиться к Исаги негативно. Здравый смысл покинул чат, а логика и не пыталась зайти. Это было настолько странно, что хотелось смеяться. Исаги не сделал Саэ ровным счетом ничего. Саэ наоборот его признал, а это уже нихуя себе. И в итоге вот это. Наверное, впервые в жизни Саэ так открыто показывает свое раздражение кому-либо. Рин не знал, как на это вообще реагировать. Он вообще начал осознавать, что в принципе не может понять, как реагировать на ту или иную ситуацию. И опять он начал задумываться о том, а не у него ли это проблемы? Может, на самом деле всё нормально, а это он какой-то больной на голову? Ему и так не нравилось жить так, в принципе, а сейчас из-за такого неустойчивого состояния и вовсе мечтал лишь о том, чтобы это поскорее закончилось. Успокаивало лишь то, что через пару месяцев всё закончится. Они с Саэ снова разъедутся, и всё будет как раньше. Рин больше не будет чувствовать ничего лишнего. И этих непонятных ситуаций не будет. И желание упасть и забиться в какой-нибудь темный угол больше никогда не возникнет. Так мрачные мысли привели его к кухне. Там слабо горел свет. «Опять эти идиоты...» Рин переступил порог, как на него выпрыгнуло растрепанное недоразумение. Больше он ничего не увидел. Уши чуть не заложило от ультразвуковой атаки перед собой. А следом он почувствовал, как его ошпарило. Что-то горячее опалило грудь и начало стекать вниз. Рин вздрогнул и зашипел от боли. Потом послышался стук чего-то железного о пол, а следом — шлепок. Бачира рухнул на пол от испуга, забыв и про кастрюлю, и про всё на свете. Перед собой он не видел ничего, кроме сгорбленного от боли Рина, что одной рукой держался за дверной косяк, а другой схватился за полностью мокрую футболку. Лицо было искажено от боли. Следом послышался громкий топот. Это был Исаги, которого не было пять минут. Он, как обычно, всё пропустил, поэтому смотрел уже на итог. Хотя итог будет гораздо хуже, когда Рин сможет выпрямиться и понять, что произошло. — Рин! — крикнул Исаги, хватая того за левое предплечье. — Кхх... — послышался сдавленный звук. Рин медленно поднял голову. В глазах отражалось перекошенное, и вовсе не от радости, лицо Бачиры, у которого уже вся жизнь перед глазами пролетела раз пять. В его глазах читался ужас. Исаги обеспокоенно смотрел то на одного, то на другого, пока взгляд не зацепился за лежащую на полу кастрюлю. Пустую кастрюлю. Пазл в голове сложился. — Б-Бачира... ты вылил на Рина... суп?.. — теперь и лицо Исаги потемнело от осознания масштаба катастрофы. — Я... я не знал, я не хотел, я... я... — с каждой секундой речь становилась быстрее и непонятнее. Исаги, казалось, тоже потерял дар речи. — Сука... — послышалось совсем тихо, но для каждого присутствующего эти слова не показались тихими. Рин резко выпрямился и со всей силой оттолкнул лежащую у его ног кастрюлю. Та чудом не влетела в голову Мегуру и ударила в стену. Звук был такой громкий, что Исаги дернулся, пятясь назад. На минуту все забыли, что Рина облили кипятком и ему надо как можно скорее оказать помощь. Дальше всё было как в тумане. Через несколько секунд пришел Шидо в розовых шортах и зеленых сланцах без верха, с торчащими во все стороны волосами. Он лишь посмотрел на дрожащего Бачиру, встревоженного Исаги, что пытался остановить разъяренного Рина, аргументируя это тем, что надо срочно идти в медпункт, а потом начал бессовестно громко ржать, как конь, на всё общежитие. Не удивительно, что уже через две минуты к ним подошли и Карасу с Отоей. Ситуация никак не изменилась. — Урод. Почему это происходит даже ночью?! — нервы Рина в кое-то веки сдали. Обычно голос он не повышал. Еще чего, ради кого-то напрягать свои связки. Но сейчас он кричал. Вся ситуация с Саэ, предстоящий матч с этим ебаным Кайзером, постоянные, мешающие спокойной жизни мысли в голове, и эти идиоты вокруг, чей коллективный айкью не перевалит даже за пятьдесят, довели такого безразличного ко всему живому человека, как Рин, до срыва. Рин понял, что склонен к рукоприкладству, когда его жизнь перевернулась на триста шестьдесят градусов, превратив его и без того тяжелое существование в ад. Черти не виноваты. Нет, виноваты, конечно, но не настолько. Бачира побледнел. Он делал многое. И на Рина нарывался не в первый раз. Однако сейчас всё было гораздо хуже. Терпение Рина, которое все считали безграничным, кончилось, и никто к этому готов не был. Исаги, что повидал Рина во всех состояниях, тоже отшатнулся. Когда Рин злился, голос его становился более низким, а в глазах, в которых и без того был мрак, начинало плескаться что-то вязкое, ледяное, острое и черное. Понять, о чем он думает, было невозможно, как и всегда. А что сделает — тем более. 💃💃💃 Чат "Тополиный пух админ петух" 💃💃💃 Карасу: ребят, кажется нам больше не придется думать над тем, сможем ли мы что-то отпраздновать или нет. (02.46) Чигири: а вот уже реально тревожно. Карасу и пессимизм? Что случилось? Рео: и что это за звуки странные были? Это было пиздец страшно.. (02.51) Отоя: господи, тут что-то с Исаги, мне не по себе Чигири: блять, да что у вас происходит?! Карасу: о, Шидо, походу, обоссался. Рео: Когда-нибудь я к этому привыкну. Чигири: вкидывать хуету снихуя, м-м-м, мы прекрасно жили без этой информации. Карасу: да почему с нихуя-то Отоя: бля, он так трясётся, может чëт сделать? Рео: я нихуя не понимаю Чигири: бро, наконец-то ты понял мое состояние, я так живу. СКАЖИТЕ УЖЕ ХОТЬ ЧТО-НИБУДЬ, БЛЯТЬ, ДОЛБАЕБЫ!!! 💃💃💃 Рано или поздно это должно было случиться. Он сделал шаг вперед. Бачира жопой сделал три назад. Обычно он улыбался во всех случаях. Когда накосячил, улыбка его была виноватой. Но сейчас ее не было вообще. Он был белее белого. Рин сделал еще шаг — уже быстрее, будто что-то решив. Исаги стоял сзади, беззвучно открывая и закрывая рот, не зная, что сказать, чтобы выйти сегодня из кухни здоровым. Все могло закончиться очень плохо, но закончилось по факту ужасно. Рин смотрел вперед. Его внимание было сконцентрировано на своем внутреннем состоянии. Окружающие раздражающие факторы сейчас на него не воздействовали. Бачира целеустремленно полз куда угодно назад, а Рин начал идти вперед. Разлитый суп на полу напомнил о своем существовании слегка болезненным для всех способом. Нога поехала в бок, и Рин, дабы удержать равновесие, что естественно, начал искать опору. И нашел. Рука на рефлексе вцепилась в чье-то плечо, а тело навалилось, полностью перенеся вес на опирающуюся сторону. Что-то скрипнуло и подозрительно щелкнуло. Исаги, сжав зубы, героически продолжал стоять, практически держа Рина. Весь вес пришелся на правое плечо, ключицы и основание шеи. Прошло, наверное, секунды три, как Исаги почувствовал невыносимую боль. — ААААААА! — он уже не думал о том, что Рин прижат к нему вплотную, что его лицо в десяти сантиметрах от него, что прямо сейчас он так орет, что Рина наверняка оглушило. Боль была настолько сильной, что он забыл обо всем, что происходит вокруг. Он также не понял, что ноги его подкосились, и прямо сейчас они вдвоем летят на пол, прямо в этот суп. Хуже не придумаешь. Исаги всегда знал, что удача не на его стороне, но чтобы так... Рин, которого уже достаточно помотало, думал, что больше получать от судьбы подарков он не будет. Размечтался. Исаги упал на спину, и по общежитию прошел крик. Рин от такого пришел в себя и даже немного скоординировался. — Сука, — хрипло выдохнул Рин, пытаясь достать руку, которую придавил Исаги. Затылок болел из-за жесткого столкновения с ламинатом. Ноги запутались в чужих ногах, футболка и штаны промокли из-за разлитого супа на полу. Потолок из третьего века был прямо перед глазами, а от стен вокруг отскакивали раздражающие звуки людей вокруг. Лампочка светила прямо в лицо, и в какой-то момент Рин закрыл глаза. Шидо, может, и хотел помочь, но смеяться он прекратить не мог. Ему самому скорее нужна была помощь. Карасу с Отоей вообще не поняли, что произошло, и в какой момент оба только что стоящих человека теперь лежат в весьма странной и вряд ли удобной позе. Бачира подскочил первым. — Р-ребята, вы как? — Мегуру осторожно коснулся Рина. Тот открыл глаза. Его слегка мутило, и это было видно. — Рин, тебе плохо? — Итоши смотрел сквозь него, будто не совсем понимая, что происходит. — Блять, походу реально пиздец, — сказал Отоя вполне адекватную мысль, поворачиваясь к Карасу, что в какой-то момент тоже перестал улыбаться. — Пойду схожу за кем-нибудь, — Табито кивнул и вышел из кухни. — Эй, Йоичи? — Отоя подошел ближе. — Сук, быстрее, кхх, блять, Я БОЛЬШЕ НЕ МОГУ! — раздался еще один крик. Исаги простонал что-то нечленораздельное. Лицо его исказилось в гримасе: губы плотно стиснуты, брови очень сильно сведены к переносице, челюсти так сильно сжаты, что проступили жилы. Бачира подскочил от неожиданности. Схватил Рина за руку и постарался его отодвинуть от Исаги, но ничего не вышло. — ААААААА! — Исаги не мог пошевелиться. И не только из-за того, что тупо не может поднять Рина. В тот момент, когда Рин только навалился на Исаги всем весом, в шее что-то щелкнуло. Видимо, позвонок сместился. — Хахахах, сука, мне надо это заснять, хахахах! — Шидо, шатаясь, попытался подойти ближе, но его снова прорвало на смех, стоило увидеть эту картину: лежащий Исаги, кричащий от боли, и вштыренный Рин, походу, и у него в голове что-то защемило. — ХАХАХАХААХХКХАКХА КХАКХАКХА! — Ты что там кашляешь?! — Отоя с Бачирой пытались поднять Рина теперь вдвоем. — Блин, что с ним? А вдруг это, как его... — Бачира серьезно задумался. Невооруженным глазом было видно, как его серое вещество напряглось. — Кро-во-и-зли-я-ни-е (по слогам сказал) в мозг?! — Бачира сам ужаснулся от того, что сказал. — Сука, я ребер не чувствую! — на заднем плане всё еще хрипел Исаги, уже на последнем издыхании. Ему пытались помочь. По крайней мере, Отоя с Бачирой. Карасу как ушел, так до сих пор не пришел, а Шидо ржал на все три этажа. — Рииин, ты слышишь меня?!?!? — нервы Исаги сдали, и он начал орать. — РИИИН!!! 💃💃💃 Чат. 💃💃💃 Отоя: ребятки, что делать при кровоизлиянии в мозг? (2.57) Юкимия: сколько сюжетных поворотов вы хотите? Рео: а вот это уже серьёзно Чигири: я не представляю, что можно сделать в три часа ночи, чтобы Отоя использовал в своей, так скажем, нищей речи слово "кровоизлияние" Отоя: это вообще не с нами связано. Отоя: мы просто мимо проходили. Юкимия: слышу эту фразу стабильно каждый день перед любым пиздецом. Карасу: в этот раз реально, мы просто с прогулки шли и как раз случайно наткнулись на них. На звук пришли. Чигири: на кого "них" Отоя: Ну, тут Исаги, Бачира, Шидо, Рин. Рео: ... Чигири: ... Хиори: я даже проснулся от данного заявления. Юкимия: ... Юкимия: 😰 Чигири: начинается третья мировая? Чигири: других вариантов с этим составом у меня нет. Рео: геноцид? Я не знаю... Терракт? Ребят, это уже слишком. Отоя: да мы сами в ахуярьалвв... 💃💃💃 — Эй! — Бачира начал трясти Отою, ибо Исаги уже взвыл от боли. — Да когда уже кто-нибудь придет?! — Исаги закрыл глаза. — Что с Рином? Он без сознания? — в голосе промелькнула тревога. — Хуй его знает. Он как будто под котиками, — спокойно ответил Отоя, вглядываясь Рину в глаза. — Он точно ничего не употребляет? — Конечно нет, Рин не такой, — мгновенно ответил Исаги. — Под какими котиками? — спросил Мегуру. — Наркотиками. — Аааа... — Бачира задумался. — Вы что?! Рин не такой! — Тогда не знаю. Может, головой сильно ударился — сотрясение там, кровоизлияние... 💃💃💃 Чат. 💃💃💃 Чигири: куда делся Отоя?!?! Хиори: уже даже страшно. Хиори: что вообще произошло? Карасу: да ничего такого Карасу: Итоши младший сейчас с Исаги на полу лежат. Чигири: ... Чигири: действительно, ничего такого. Хиори: база. Рео: ... И как они к этому пришли... 👀 Карасу: Рин упал на Исаги Чигири: у меня уже слишком много вопросов, чтобы озвучивать хоть один. Рео: + Юкимия: по идее, Йоичи уже должен быть мëртв? Карасу: неа, ему повезло. Чигири: скорее, не повезло Карасу: В итоге, с Итоши что-то не так, а у Исаги что-то там сместилось. Сейчас иду помощь искать. Отоя: ты уже как пятнадцать минут ищешь, можно быстрее? Карасу: да кого я найду в три часа ночи??? Рео: а может это к лучшему? Двух зайцев одним выстрелом. Хиори: иногда Микаге меня пугает.. Чигири: Рео, иди ромашки попей, от нервов. Отоя: заберите кто-нибудь Шидо, заебал по стенам ползать и смеяться как умирающая чайка. Карасу: спроси у него, что въебал для такого эффекта Отои: я ему сейчас сам въебу. Шидо: *видео(камера ходит туда-сюда из-за того, что Шидо смеётся. На видео: Отоя и Бачира сидят на полу и что-то обсуждают. Рин лежит подозрительно тихо и спокойно. Исаги стонет от боли. Ну и на фоне смех Шидо. Телефон в итоге падает, и видео заканчивается) Чигири: то есть всем настолько похуй? Рео: я в них никогда не сомневался. Буду умирать от жажды, стакан мне не принесут. Чигири: если у меня что-то случится, то пожалуйста, пройдите мимо. Юкимия: + Карасу: О, Ноа идёт. 💃💃💃 *** — Что здесь вообще происходит? Карасу, встретив Ноа и быстро объяснив ему ситуацию, как это было возможно, отвел его к пострадавшим. Ноа многое повидал, поэтому сохранять спокойное получалось относительно хорошо. Выглядела картина, мягко говоря, так себе. И очень странно. Очень. По итогу оба пошли в медпункт. Вообще, всем бы туда не помешало — сдать пару-тройку психологических тестов да анализы на наркотики, потому что сложно представить себе адекватных людей в этой ситуации. Но пошли только Исаги и Рин. Исаги вправили позвонок, а Рину дали успокоительное. Как оказалось, у него произошел нервный срыв. Неудивительно. Удивительно, что он так долго держался. Булочек Саэ Рин в тот раз так и не принес. Тот тогда долго на Рина смотрел, не понимая, как и что вообще произошло. Рин не стал ничего говорить. *** Мысли всё время не давали покоя. Что бы Рин ни говорил насчёт Саэ, игнорировать его заскоки он, к сожалению, не мог, как бы ни старался. Порой он себя за это ненавидел: как можно быть такой тряпкой? Рин постоянно пытался разобрать его странное поведение. Понять мотив. Просто вникнуть в ситуацию. Но он не мог этого понять. Возможно, во всём этом было то, что было Рину чуждо. Может, эмоции и чувства? Рин руководствовался чистой логикой, которой в действиях брата он не мог найти, как ни старался. Эмоции он редко испытывал, из-за чего и понимать их он стал намного хуже. О чувствах и говорить нечего — последний год он чувствовал только боль, ненависть, раздражение, отчаяние и чувство бесконечной утраты. Поэтому можно было подумать, что дело в этом, но Рин так не считал. Саэ точно бы не руководствовался этим бредом. Эмоции? Смешно. Чувства? Саэ был не таким. У него нет чувств. Он безжалостный сухарь, что и глазом не моргнёт, увидев чужое горе. После всех выводов Рин заходил в тупик. Каждый раз одно и то же — он пытался найти логику в действиях брата, но находил лишь пустоту. И это бесило больше всего. В который раз махнув на всё рукой, Рин уходит в душ. Уже поздно. За окнами давно стемнело, в коридорах стихло, только редкие шаги и приглушённые голоса доносились из-за стен. Идеальное время, чтобы побыть наедине с собой, привести мысли в порядок, смыть с себя липкий налёт прошедшего дня. Он раздевается и становится под холодные струи. Вода обжигает кожу, заставляя тело вздрогнуть, но Рин привык к этому. Холод проясняет мысли, заставляет мозг работать быстрее, чётче. Время, когда можно подумать и никто не ворвётся с «Риииин!». По крайней мере, так он думал. Но у его сожителя были другие планы на этот счёт. Стука не было. Рин понял, что не один, прямо тогда, когда это недоразумение вторглось даже в этот ничтожно маленький уголок личного спокойствия. Он стоял под водой, прикрыв глаза, когда услышал скрип двери. Сердце на секунду замерло, а потом забилось с новой силой. Не от испуга, от раздражения. Неужели даже здесь? Неужели даже в этом? — Рин, ты не знаешь, где лежат бумажные полотенца. Мне нужна помощь, — без тени стеснения выдал Итоши-старший, попутно разглядывая стоящего напротив абсолютно голого брата. Рин не был стеснительным. Ну подумаешь, человеческое тело. Такое же, как и у остальных миллиардов на планете. Такие у него были мысли на этот счёт. Женское или мужское, какая разница? Тут уже дело смотрящего — смотреть или нет, имеет он манеры или нет. Саэ, видимо, не имеет. Его взгляд был прямым, спокойным, изучающим. Без тени смущения, без попытки отвернуться или извиниться. Он просто стоял и смотрел, как будто имел на это полное право. Рин вздохнул. Неужели карма? Но за что? Наверное, это за грехи всех прошлых жизней вместе взятых. Сто процентов. В этой жизни он ещё не успел сделать что-то настолько ужасное, чтобы так страдать. Но всё и все очень хотели это изменить, судя по всему, потому что с каждым днём совершить что-то ужасное хотелось всё сильнее. Рин почти физически ощущал, как внутри закипает злость, как пальцы сжимаются в кулаки, как в голове проносятся картины насилия, которые он бы с удовольствием воплотил в жизнь. Но Рин был мальчиком умным, поэтому он решил отложить это на потом. Надо же осуществить свою главную цель, а из тюрьмы это сделать будет невозможно. Поэтому он просто сжал зубы, сделал глубокий вдох и постарался успокоиться. — Подожди пару минут за дверью, — максимально спокойно ответил Рин, чем поразил самого себя. Голос его был ровным, без единой дрожи, без намёка на ту бурю, что бушевала внутри. Все-таки у него прекрасная выдержка. — Угу.. — сказал Саэ что-то невнятное и максимально медленно вышел из помещения. *** Саэ всё ещё не принимал себя — а именно своё ненормальное влечение к родному брату. Это было естественно. Такое вряд ли кто-то примет в себе сразу. И вроде бы осознание того факта, что это ненормально, должно было быть достаточно, но, как оказалось, нет. Саэ прекрасно всё понимал, давал себе слово, что с этим справится, но всё шло по пизде ровно в тот момент, когда в поле зрения появлялся Рин. Все старания, убеждения, разговоры с собой забывались в одно мгновение. Всё уходило на максимально дальний план. Взгляд неосознанно приковывался к этой слишком одинокой для своих лет фигуре. Пустой взгляд таких же берёзовых глаз, как и у него самого, был настолько запоминающимся, что слишком чётко отпечатывался в памяти. Этот взгляд пугал своей пустотой и этим антарктическим холодом, что никогда не исчезал. Даже у Саэ бежали мурашки по коже от этой инородности. Не может быть у живого человека такой взгляд. Взгляд уставшего от жизни, равнодушного ко всему живому, потрёпанного жестокой судьбой, раненого ребёнка. Вот такой этот взгляд. Взгляд старика, что прошёл войну и потерял всё. Взгляд человека, что привык страдать. Взгляд того, кто привык терять. Саэ много думал об этом. Когда наконец решил посмотреть на эту реальность открытыми глазами. Саэ сам не понял, как так получилось, что теперь он скрывает всеми силами при брате стояк. Этого просто не могло произойти. Но это произошло. Абсурд. Он ведь даже геем себя не считал. Однако судить он не мог, так как в своей жизни больше ни к кому не чувствовал влечения. Был только Рин. Он не знал, что делать, поэтому делал всё, что приходило в голову. Он ходил за ним тенью, понимая, что раздражает. Он нёс полнейшую чушь, только бы привлечь внимание. Он творил всякую хрень, лишь бы Рин на него посмотрел. Хотелось бы, чтобы это был хоть немного светлый взгляд, но от него сквозило мёртвым холодом из раза в раз. Каждый чёртов раз Рин смотрел на него так, что хотелось убежать. Или, наоборот, прижать к стене и не отпускать, пока этот взгляд не изменится. Нельзя сказать, что Саэ делал подобное специально. Просто в такие моменты он не думал — по крайней мере, головой. Просто делал, что хотел. Именно — что хотел. Это было как раз тем, что он хотел до безумия, что рвало крышу. В тот момент он даже не моргал, дабы не терять ни единой секунды. Глаза в прямом смысле разбегались. Хотелось увидеть всё и сразу. А ведь это его брат и ему, можно сказать, доступ открыт, в отличие от других. Но увы, он проебал этот доступ. Как можно что-то выбрать, когда всё прекрасно? На самом деле это был первый случай, когда он видел брата полностью голым. Конечно, в детстве такое было, но это не в счёт. Тогда они были детьми. А сейчас… кто бы мог подумать, что его брат вырастет таким. Таким красивым. Тело будто из мрамора. Кожа белая, даже бледная, как у скульптуры, вырезанной из камня. Даже это подходило его брату. Литые мышцы были точно каменными — в этом Саэ убедился на собственном теле. Каждая была на своём месте, в своей идеальной форме. Ни грамма жира. Ни миллиметра перекаченности. Слишком идеально для обычного человека. Этого не мог не признать даже Саэ. Несмотря на это мощное тело, Рин был стройным. Талия была видна чётко. Саэ не раз думал о том, как хорошо он мог бы обхватить её двумя руками, и она бы точно поместилась. Эти мысли были такими сладкими. Никакие тренировки не смогли забрать нежности и блеска этой нереальной кожи, которую хотелось бесконечно долго покрывать мягкими поцелуями. Саэ даже не хотел, чтобы открытые участки попадали под солнце. Кожа казалась такой тонкой и чувствительной. Её должны касаться только шёлковые простыни, руки Саэ и губы — тоже Саэ. Сквозь его кожу были видны синие дорожки вен и капилляров, от этого она казалась ещё и нездоровой, которая тем более не должна попадать под ядовитые лучи солнца и вездесущие грязные руки сокомандников. Только Саэ имеет право её касаться. Помимо узкой талии были ещё и изящные руки, совсем несвойственные футболисту. Обычно они довольно шершавые и грубые. Даже Саэ, что с маниакальной одержимостью ухаживал за собой в целом и особенно за руками, не смог сделать их обратно мягкими и изящными, какими они были. Да, руки были аккуратными, но они не шли ни в какое сравнение с руками его брата. Те были такими, будто Рин никогда не знал ни тренировок, ни тяжёлой работы. Длинные тонкие пальцы, что не украшало ни одно кольцо; прозрачные и аккуратные ногти; узкие, но мощные запястья, хоть они такими не казались, просто это можно было понять по захвату. А там дальше шли бицепсы, трицепсы… и если раньше Вы замирали в восхищении от неземной красоты и не могли и слова вымолвить, потому что нечего было сказать, то дальше Вы будете всё также молча давиться слюной, потому что другой реакции и быть не может, глядя на эти, теперь уже мощные руки, что без особых усилий могут свернуть тебе шею или что угодно другое. Кто-то будет хотеть под ними стонать, и это будет слишком объяснимо, чтобы думать «почему», а Саэ хочет, чтобы они крепко обхватили его за шею, или за спину, или за что угодно. Умереть от его рук звучит не так уж и плохо. В любом случае, эти мощные руки спортсмена слишком прекрасны для спортсмена. На самом деле на них до неприличия слишком много людей любят посмотреть, и Саэ успешно пополняет их ряды. От его цепкого взгляда не ушёл и пресс. Такое вряд ли можно не заметить, даже когда не смотришь именно туда. Чёткий рельеф так и манил. В впадинках между мышцами собирались капли воды, которые хотелось слизать языком. В другое время хотелось слизать с этих же твёрдых мышц капли пота. Такие мысли стали посещать голову Саэ слишком часто. Он чувствовал себя собакой, которая постоянно хочет лизать. Он чувствовал голод и первобытное влечение. Хотелось провести по нему пальцами, обнимая со спины. Вылизать его вместо душа. Даже вода не должна была касаться этого тела. Вот настолько Саэ уже был в нём. И вряд ли был путь назад. А эти ушки... Ну это уже незаконно — иметь такие милые ушки. Саэ узнал очень многое о себе, а именно, что он извращенец до мозга костей. Этот факт пугал. Саэ ведь считал себя образцовым порядочным мальчиком. Теперь подобные прилагательные он не мог сопоставить с собой даже в голове. Он хотел облизать их, покусывать, зацеловать, пощекотать, чтобы Рин смутился. Попахивает ещё одним фетишем... И всё это заканчивалось тем, что Саэ просто дрочил. В своей комнате, в ванной, иногда даже на кухне, когда Рин уходил на тренировку или лекции, а Саэ оставался один. Он представлял, как касается его, как целует, как проводит языком по ключицам и везде, где только можно. И рука двигалась быстрее, дыхание сбивалось, а внутри нарастало напряжение. Но ко всему прочему нарисовалась ещё одна проблемка. Кончать у него не получалось. Он как сумасшедший водил по стволу, чувствуя приближение, но ничего не происходило. Оргазм отступал, оставляя после себя лишь пустоту и разочарование. Саэ сжимал зубы, пытаясь заставить себя кончить, но тело не слушалось. И это сводило с ума. И этим всё заканчивалось. То ли он просто не умел, то ли у него реально какие-то проблемы, но факт остаётся фактом — кончал он редко. В основном он в максимально недобром расположении духа прекращал это действо и ещё долго ходил с нормальным таким стояком. Саэ думал, что он не опустится до такого, чтобы иметь комплексы. Но он понял, что в жизни ему предстоит ещё слишком много ошибаться. Как можно иметь такое развратное тело. Это настоящее преступление против всего мужского пола. Саэ в последнее время часто думал: если его так мажет, то что происходит с другими? Или это он настолько больной и больше нет собратьев по несчастью? Ну, есть же ещё на этой планете или хотя бы в этой стране представители мужского пола. А ведь есть ещё и геи. Саэ, к слову, себя геем не считал, но осознавал весь масштаб катастрофы и в голове, и у себя в штанах. А что же тогда с этими несчастными гомосексуалами? Это реально озадачило Итоши-старшего. Наверное, ни о чём он так много не думал. И обычно где-то в середине мысли медленно, но верно возвращались к брату. К этому грешному телу. А потом к собственному отражению, где он пытался доказать своему извращённому мозгу, что внешностью они очень похожи. Таким образом он хотел попытаться успокоить возбуждение. Но ничего не выходило. Оба они были красивыми, но Саэ поистине восхищался грациозностью своего брата. Изящностью, гибкостью. Острые черты соединялись с нежностью абсолютно белой кожи, создавая хрупкий и слегка болезненный образ, но в противовес выступало мощное тело, из-за которого образ становился ещё более нереальным. На его теле не было ни единого шрама или ещё какого-то изъяна, а если бы такие и были, то Саэ бы никогда не посчитал это изъяном. В Рине прекрасно всё. От кончиков пальцев ног до пушистых прядей волос, к которым так и хотелось прикоснуться, однако, по ночам во снах он с ними и не такое вытворял: сжимал в кулаке и тянул назад, пока вбивался сзади, под нескончаемые нежные стоны. Эта картина часто всплывала в голове, стоило посмотреть на эти прекрасные пряди слишком долго. Однако, это не было проблемой. По мимо волос ещё было на что посмотреть. Проблема заключалась в том, что времени было слишком мало, чтобы в сотый раз осмотреть абсолютно всё. Рин ускользал также быстро, как и появлялся в поле зрения. Конечно же, он не специально так делал, ведь не догадывался о подобных мыслях брата, но порой казалось, что он издевается. Хотя это нормально, ничего такого, что можно было назвать издевательством по отношению к брату не было, а вот по отношению к поехавшему, по уши влюблённому брату было. Влюблённому... Каждый раз, когда в голове всплывало это слово, по коже бежали мурашки, а кровь, казалось, ледянела в жилах от ужаса. Влюбиться в собственного брата. Более ужасной ситуации Саэ придумать не смог, хотя пытался, чтобы успокоить мозг тем, что бывает и похуже. Но и с этим он пролетел. Видимо, хуже быть не может. Он, весь такой гордый, гений, одинокий одиночка, которому никто не нужен, втихаря дрочит на собственного брата, при этом собственноручно сломав этого самого брата своими коронными фразами. Стыд и позор. Мог бы хотя бы не выпендриваться, раз уж по уши в этом. Но для Саэ это была защита, единственная защита, благодаря которой он ещё может существовать. Это первая ситуация, когда Саэ не знает, что делать. Жизнь его к этому не готовила. И он сам не готовился. Кто ж знал, что надо было. Он понимает, что выход из этой ситуации только один. Его лечение. Неважно какое. Может, это гормональный сбой, ему все-таки только девятнадцать лет, мало ли. Может, просто крыша поехала, и это слишком не удивительно. На самом деле, как только Саэ начал что-то осознавать в себе по отношению к Рину, он уже почти решил и почти собрался и почти был на чемоданах у выхода. Он не думал ни о чем, кроме проблемы. И он делал всё, чтобы решить её, а именно, просто отгородиться от источника всех его мыслей и фантазий. Но, поистине, случилось чудо. Саэ вдруг осознал, что снова оставляет Рина. Что они больше никогда не смогут быть так рядом. Было предчувствие, будто это последний раз, когда он мог что-то сделать. Или он уйдет, и они останутся такими навсегда, или он останется. И, возможно, в этот момент он немного изменился. *** — Ах, Саэ, — выдохнул Рин. Казалось, после этого стало еще жарче. Снимать с него одежду оказалось тем еще увлекательным занятием. Поначалу стеснявшийся Рин начал распаляться, хватать Саэ за предплечья и шею, тихо постанывать, громко выдыхать горячий воздух, чем сводил старшего с ума, который и без того уже был не в себе. Удерживало в реальности только то, что он хотел как можно лучше рассмотреть Рина, не упустить ни одной детали. Тот подставлялся под короткие поцелуи и был совсем не против. Он вообще не сопротивлялся. Этот холодный, своенравный, отстраненный и недоступный Рин сейчас был таким покорным и нуждающимся, что у Саэ сводило живот от дикого возбуждения. Стоило только взглянуть — и все мысли были об одном: присвоить его себе во всех смыслах. А если еще и подумать над тем, что это его маленький брат, что ласков только с ним, в глазах начинало расплываться, а дыхание становилось прерывистым и очень горячим, но не настолько горячим, как открывшаяся картина перед ним. Они в одной кровати. И не просто лежат в обнимку. Сейчас они абсолютно голые. Как оказалось, Рин еще никогда не возбуждался, и это добило Саэ. Он сам от брата недалеко ушел, так как возбудился всего пару раз и из-за самого Рина. Поэтому понял это только тогда, когда Рин сам сказал, когда Саэ только-только обнажил его член. — Саэ... Это... у меня... не было... никогда еще, — и опустил голову. Саэ ничего не сказал, лишь обхватил ладонями его лицо и звонко чмокнул в нос. — У меня тоже, — сказал он следом, после чего начал поглаживать нежные плечи напротив, что по размерам своим уже не отличались от плеч Саэ. Возможно, Саэ немного более мускулистый. Это было видно и внешне, и на практике. Рин был скорее изящным. Стройным. Казалось, что он просто перепутал футбольное поле с модельным агентством. Футболистам не стоит быть такими красивыми. Обворожительными. Саэ в который раз мажет, и он снова опускается руками к этой нереальной талии. И она так прекрасно лежит в его руках. Саэ поднимает мутный взгляд на брата и видит свое отражение в таких же глазах напротив. И кажется, там и есть его истинная суть. Перед этими глазами не спрячешься, а свое нутро они так и вытаскивают наружу, от них ничего не скроешь, а Саэ уже и не хочет. Брат его принимает таким, какой он есть. Нерешительным, слабым, беспомощным и бесконечно одиноким со своими скелетами в шкафу, со всеми своими извращенными наклонностями, со страхом перед неудачей, со всеми странностями. Только его брат может принять его. Он единственный, кто был, есть и будет в его одинокой жизни самым драгоценным, самым важным и бесконечно любимым во всех смыслах. Он его человек, и этим всё сказано. Перед ним не стыдно показаться слабым, теперь уже нет, ведь брат его поймет, успокоит, поддержит и поможет. Он не оставит его. Всегда придет. Будет на его стороне. Всегда. Рин положил руку на голову брата и зарылся пальцами в светлые волосы. Те приятно щекотали кожу и торчали во все стороны. Особенность Саэ: если их не уложить, те обязательно будут торчать в разные стороны. Очень мило. Рин потрепал их, пока Саэ покрывал мокрыми поцелуями плечи и ключицы. Его слюна приятно ощущалась на коже. Потому что это был его брат. Представить, что кто-то сделает нечто подобное, оставит на его теле не то что слюну, а одни легкие прикосновения к голой коже, уже вызывало тошноту и отвращение, хотелось сразу же смыть эту мерзость, пусть и фантомную. А с Саэ не так. С Саэ хотелось больше. Мог хоть всего его облизать, и Рин только сладко выдохнет ему в ухо с тихим «брат» в конце, чем обязательно доведет Саэ до судорожных выдохов ему в макушку. После нескольких поцелуев Саэ уже не стесняясь вылизывал белую кожу, доводя и без того возбужденного Рина до судорог от перевозбуждения. Похоже, ему нравится. Это приносило Саэ неописуемое счастье. Подарить удовольствие любимому человеку — что может быть лучше? Саэ опустился чуть ниже, к мощной, но вместе с этим не громоздкой груди. Она была упругой и очень соблазнительной. Раньше Саэ не знал, что это значит — соблазнительно. Но после взгляда на обнаженное тело своего брата понял всё и больше. Вот он, соблазн в чистом виде. Его олицетворение. Истина и суть. Рин был таким красивым, горячим и сексуальным, что невольно хотелось понять: он хоть знает об этом? Неужели так и живет, не зная, что его внешность творит с людьми вокруг? Это вызывало и восторг, и дикие приступы ревности. Саэ понимал, что сделать ничего не сможет. Он не сможет запереть брата и посадить его на цепь, хоть порой и просыпается это желание. Саэ так не поступит. Рину будет плохо, а Саэ больше не хотел причинять ему боль. Никогда в жизни. Поэтому пришлось смириться. Да, его будут видеть, им будут восхищаться, а кто-то даже будет дрочить на его фото, но это никак лично Рина касаться не будет. Достаточно просто всегда быть рядом с ним. И всем будет понятно: шансов нет. И не только потому, что Рин телом и душой полностью Саэ, но и потому, что он все еще его брат. Иногда братская связь намного крепче любой другой связи. А у них она более чем крепкая. Даже этого хватит, чтобы все понимали, что Рину это неинтересно. Им с братом хорошо вдвоем. Они всегда только вдвоем. Им больше никто не нужен. И для Саэ это было главным. Это было для Саэ защитой от мира. Он чувствовал, что всё в порядке, когда Рин, его брат, его человек, рядом с ним здесь и сейчас. Рин был для него единственным младшим братом. Его опорой в жизни, в футболе и где угодно еще. Рин был его любовью. Единственный человек, к которому Саэ испытывает романтические чувства и сексуальное влечение. Рин был его путеводителем, его светом во тьме, его маяком. Саэ мог вернуться. Мог вернуться, несмотря ни на что, потому что Рин всегда будет излучать свет в его сторону, всегда подскажет, как вернуться, всегда осветит путь, где бы он ни был. И это придавало такой уверенности, что казалось, он мог свернуть горы, добиться всего, чего хочет, потому что никогда не поздно, что он мог преодолеть всё, что жизнь ему преподнесет в качестве испытания. И Рин будет рядом. Это самое главное. На бледной груди выделялись лишь светлые дорожки вен и маленькие розовые соски. Они были уже слегка твердыми. Саэ любовно обхватил левый сосок мягкими губами. Рин резко выдохнул от неожиданных ощущений и сильнее сжал волосы брата в руке. Саэ прикрыл глаза. Было так приятно, хотя член стоял так, что хотелось выть, но Саэ перестал обращать на него внимание, когда Рин остался полностью без одежды. Сосок затвердел еще больше, и сверху послышалось громкое рваное дыхание. Саэ улыбнулся. Любую грудь можно сделать чувствительной. Соски теперь торчали, став более розовыми, даже слегка красноватыми. К правому соску Саэ прикоснулся указательным и большим пальцем, чем заставил Рина резко дернуться. Это было слишком мило. Саэ не видел его лица, но чувствовал, как ходит его грудь. Резкие вдохи сменялись протяжными выдохами с тихим «ах». Было понятно, что для Рина это всё впервые. Как и для Саэ. Делал он чисто интуитивно, и, похоже, получалось неплохо для первого раза — это придавало уверенности. Рин быстро дышал, но еще не стонал, и Саэ хотелось как можно скорее это исправить. Но спешить он не хотел. Он хотел сделать всё. Пройтись по всему телу. Понять, что Рину нравится. Исполнить все свои фантазии. Он хотел растянуть этот процесс на как можно дольше. Попробовать и быстро, и медленно, и нежно, и грубо, и тихо, и громко, чтобы почувствовать максимум. Это ведь их первый раз. Он должен быть самым запоминающимся. Саэ оторвался от левого соска. Слюна медленно стекала вниз. Саэ проследил за ней взглядом, и член, кажется, дернулся. Возможно, он даже кончил, но там было так жарко и мокро, что он уже не мог распознать, что именно это было. Похоже, еще один фетиш. И как это назвать? Сосок так мило торчал, что Саэ не мог оторвать взгляд, но там его еще ждал правый, на котором до сих пор лежали пальцы. Он слегка его помассировал и потрогал вокруг. Ареол он не касался, было как-то непривычно. Поэтому он снова просто обхватил его ртом и начал облизывать языком, закрыв глаза. Руку Рин из волос Саэ так и не убрал, а вторую положил на плечи брату сзади. Они были такими горячими, что казалось, у Саэ жар. Внутри он и правда полыхал. Внутри смешались страсть, любовь, невыносимая нежность и одновременно с этим грубое желание обладать братом без остатка, чтобы до сорванного голоса, содранной кожи на спине от ногтей, порванных простыней и громких нечленораздельных криков. Всё это было как будто несовместимо, но вместе создавало горячую смесь, что сама по себе уже горела. Саэ было как будто мало, он прижался губами к коже вокруг соска и начал сосать. Не сразу понял он, как это делать, но, вспомнив, что это все-таки базовый инстинкт, доверился телу. Рина такая ласка вогнала в краску. Хотя от лизаний это не особо отличалось, но почему-то это смутило его больше. Он слегка надавил Саэ на голову, пытаясь оттолкнуть, чтобы тот начал делать что-нибудь другое, но Саэ это понял и прижался только сильнее. Рин протяжно выдохнул: — Саэ... — он обхватил брата крепче. — Мм, — послышалось снизу. Саэ не оторвался от своего занятия, продолжая в том же темпе. — Хватит, Саэ, мне как-то... — Рин запнулся. То ли потому что не мог подобрать слов, то ли потому что Саэ резко втянул воздух, делая вакуум. Это что за выкидоны такие. — Хмм... хх, — Рин зажмурился и дернулся, выгибаясь поясницей. — Не нравится? Болит? — Саэ оторвался от соска с громким мокрым чмоком и слегка обеспокоенно посмотрел на брата, приподнявшись, чтобы смотреть ему прямо в глаза. Рин, весь раскрасневшийся, смотрел на Саэ из-под опущенных длинных ресниц. Взгляд его был влажным и расфокусированным. Уже только от этого. Милашка, подумал Саэ про себя и пошло улыбнулся. Это получилось само собой. Он просто не мог себя сдерживать. Никто бы не смог сдерживаться, глядя на такого разнеженного, всего возбужденного, с покрасневшими радужками глаз и влажными ресницами, сладкого мальчика. О боже. Саэ казалось, что еще немного — и кровь так и пойдет из носа. — Нет, просто... странно, — сказал он тихо. Саэ опять улыбнулся. Ну что за милое создание. Саэ погладил брата по мощному предплечью. Тот был горячим. Таким же, как он сам. Он не знал, каково это, когда так делают с грудью, поэтому давить не стал. Он опустился ниже, к прессу, к четкому рельефному прессу. Поднял глаза вверх и встретился взглядом с Рином, который наблюдал за братом с придыханием. Губы были слегка приоткрыты, и горячее дыхание вырывалось. Саэ не мог отвести взгляд. Он опять посмотрел прямо перед собой, на живот брата, и провел языком поперек. Рин напряг мышцы, на которых выступили вены. Саэ повторил. Пальцы в волосах Саэ сжались. Саэ самозабвенно лизал, прикрыв глаза, даже не замечая, что сам опускается ниже до тех пор, пока что-то не ударило его по подбородку. Он распахнул глаза и посмотрел вниз; в то же время Рин резко потянул его за волосы назад. — Хмн... — выдохнул он. Саэ не поддался руке брата и обхватил забытый всеми член рукой. Рин дернулся и тихо простонал. Так много всего надо было обласкать, что Саэ и забыл об этой части тела его брата. Его член был ровным и красивым, светлее, чем у Саэ, идеального размера, сантиметров 18–20. Это в который раз подтверждало то, что в Рине прекрасно всё. Он провел пару раз кулаком, нерешительно. Себе он дрочил редко и опять же из-за этого негодника Рина, что даже не подозревал об этом. Не обладал он этим мастерством мастурбации. Наверное, поэтому кончать у него получалось редко и с большим трудом. И было плевать. Да, тяжеловато, иногда больно, но всё это было ничем по сравнению с пустотой внутри. Кончать и вовсе не хотелось таким способом, поэтому он особо не вникал, как оно и что. Но для Рина хотелось постараться. Хотелось научиться, чтобы ему нравилось. Чтобы он чувствовал только невозможное удовольствие. — Тебе приятно? — серьезно спросил Саэ, подняв голову, смотря прямо в глаза. Тот часто дышал. Было видно, что он очень напряжен. Грудная клетка ходила ходуном. Дыхание было прерывистым и рваным. Он сидел на кровати, но бедра были каменными. Они и без того были очень твердыми, а сейчас и вовсе можно было об них руку сломать. Руки были напряжены, так что на предплечьях выступили вены, мышцы на плечах вздулись. Синие дорожки продолжались до самой шеи, по которой стекали горячие капельки пота. Под тонкой кожей на этой мощной шее то и дело ходил кадык. Саэ сразу же захотел обхватить его губами, прижаться к нему языком и вылизать. И будто дразня, по нему тотчас потекла капелька то ли слюны, то ли пота — зрение плыло, было уже не различить. Саэ тихо простонал. — Не знаю... — Рин снова вцепился брату в волосы, — странно... Это прозвучало так невинно. Саэ улыбнулся и погладил брата по животу. Под горячей кожей сокращались твердые мышцы. Саэ начал медленно его поглаживать, пытаясь расслабить. — Скоро ты привыкнешь, и станет хорошо, — сказал Саэ как можно более убедительно, чтобы успокоить Рина. Одна рука держала член, другая медленно гладила торс. Рин тем временем поднялся и теперь стоял на коленях, положив одну руку Саэ на плечо, а другую не вынимал из волос. Член начал дергаться в руке Саэ сильнее, когда он с нажимом провел прямо по прессу. Саэ поднял бровь. — И что это тут у нас? — сказал он с усмешкой и провел еще раз, сильнее. — Аах, — Рин простонал. Впервые так громко. Саэ улыбнулся. — Мне так нравится узнавать о тебе больше. — Саэ приподнялся, чмокнул Рина в щеку, тот плотно зажмурился и поджал губы, вызывая у Саэ еще один приступ умиления. — Я буду иметь в виду, что здесь тебе особенно нравится, — горячо прошептал он на ухо и сел обратно, сжав член сильнее, с нажимом проводя по всей длине. Рин застонал. Он начал активно водить кулаком по члену. Тот был уже скользким от смазки, поэтому скользило хорошо. Рин запрокинул голову и тихо постанывал. Саэ посмотрел на него. Челка спадала на глаза. Отдельные волоски прилипли к вискам и ко лбу от пота. Он выглядел очаровательно. Одновременно мощный, с видными мышцами, холодный и одновременно хрупкий, изящный, вовсе не похожий на того, кто сможет убить. А Рин сможет. И это вовсе не метафора. Да, Саэ разбирается в людях плохо, но он видит всю подноготную. Тем более своего брата, с которым он провел неразлучно тринадцать лет жизни, а после продолжал смотреть на него, но издалека. Эта животная жажда — он ее даже не скрывает. Пока что он удовлетворяет свои потребности просто психологическим насилием, но это только пока. До тех пор, пока он не сорвется и не поймет, что физически удовлетворять свои потребности намного проще. Только это как наркотик: с каждым разом хочется всё больше и больше. Он будет успокаивать свою жажду, но с каждым разом она будет только сильнее. Замкнутый круг. Рин не сможет выйти самостоятельно. И никто не сможет ему помочь, потому что он не будет хотеть этой помощи. И это пугало больше всего. Саэ посмотрел вниз. Каково это — настоящий секс? Какие будут ощущения? Говорят, что приятные. Рину должно быть приятно. Он опустил одну руку, которой держал брата за талию, вниз, к ягодицам. Те не были большими, прямо говоря. Они были упругими за счет накачанных мышц и вместе с этим мягкими. Саэ не удержался и сжал одну. Рин, казалось бы, не обратил на это внимания. Он продолжал тихо постанывать от руки брата на члене. Та была большой и гладкой. Рин никогда не касался себя там. Несмотря на возраст, когда гормоны скачут. Все ощущения были новыми, и пока что было непонятно, приятные они или нет. Скорее они были странными, необычными и очень сильными. Рин срывал дыхание только из-за прикосновений к своему телу. Саэ сразу понял, насколько Рин невинен, стоило прикоснуться к нему. И это доставляло особенную радость. Его брата никто не трогал. Саэ успел. Теперь ни у кого не будет и шанса посягнуть на его самое дорогое. Саэ будет беречь это. Внутренний собственник уже был в экстазе только от этого. Его невероятно радует, что Рин, как и он, никогда не испытывал ни к кому сексуального и романтического влечения. Что они чисты друг для друга во всем, несмотря на расставание. Саэ сжал член брата сильнее, желая довести его до оргазма. Рин вцепился в горячее и мощное плечо Саэ, так что на коже появились лунки от ногтей. Это по-особенному возбуждало Саэ. Он не читал книги и не смотрел обучающие ролики, поэтому точно не знал, что именно делать, но мог предположить, что чем больше стимуляция полового органа, тем ближе к оргазму. Он водил кулаком по всей длине, уделяя особое внимание головке, так как она была более чувствительной. Рин прерывисто дышал, издавая тихие всхлипы и стоны, чем заставлял забытый всеми член Саэ дергаться. Его возбуждало абсолютно всё: то, как Рин цепляется за него, доверчиво подставляясь под касания; то, как Рин стонет и тяжело дышит; то, как он неосознанно царапает его плечи и порой слишком сильно тянет за волосы; то, как он искренен с ним и доверяет каждому его решению и действию; и то, как он старается дарить приятную ласку в ответ, спускаясь рукой с плеч к спине, нежно поглаживая ее, даже не подозревая, какой эффект производит на своего старшего брата. Саэ хватает даже этого, этой невинной ласки от Рина, чтобы хотеть кончить. Саэ так приятно смотреть на такого Рина. Такого нерешительного, который боится сделать что-нибудь не то, сделать то, что не понравится его брату. Такого возбужденного. Из-за него. Приятно. Саэ еще раз сильно проводит рукой по члену и видит, как его рука пачкается белой вязкой субстанцией. Ее было немного, и она была довольно жидкой. Для первого раза хорошо. Рин так сильно прогнулся в спине, что послышался хруст. Сорвался громкий стон, и спину Саэ украсило парой красных полос. Рин опустил голову, часто дыша. Все тело подрагивало, а ноги свело слабой судорогой. Рин ахнул. Эмоции от новых ощущений затопили разум, вынуждая сознание на мгновение потемнеть из-за перегрузки. Саэ сразу обнял Рина двумя руками, кладя на себя. Так они пролежали несколько минут, пока Рин не стал приходить в себя. — Ну как? — ровно спросил Саэ. Он был одинаковым что на поле, что в постели. Он спросил это так серьезно, что становилось неловко. Изменить Саэ уже вряд ли что-то сможет. — Мм, хорошо, — Рин ответил сразу, несмотря на то, что язык заплетался. Он был полностью расслаблен, лежа после первого в своей жизни оргазма на Саэ. Тому, должно быть, тяжеловато, ведь Рин не уступал брату в комплекции, но Саэ лишь обнимал Рина, нежно поглаживая по шее и плечам. При этом он лежал с таким же крепким стояком и ни слова об этом не сказал. Рин был для него всегда на первом месте. Его безопасность, его удовольствие, его волнения, его карьера. Абсолютно всё, связанное с Рином, всегда имело больший вес, чем сама жизнь Саэ. Можно было подумать, что Саэ выбирает себя. Да, в какой-то степени это так, но причина всегда была одна. Рин. Рин был причиной его решений, которые порой были жестокими, безнравственными и эгоистичными. Но Рин был на первом месте. Брат не должен пострадать, говорил себе Саэ в пять лет, в десять лет, в тринадцать лет и сейчас. Не всё в Саэ изменилось. И вряд ли это вообще возможно изменить. Это что-то такое, что рождается с человеком и умирает с человеком. И Саэ в глубине души очень рад, что хоть что-то родное навсегда будет с ним. Рин зашевелился. По правде говоря, Саэ думал, что на этом они закончат. Для Рина это всё слишком выматывающе. Он впервые чувствует что-то подобное. Да, стояк уже дикий, начинало болеть, но Саэ умел терпеть. И тем более не мог сдвинуть брата, когда тот особенно сильно случайно надавил коленом на основание. Вот его Рин. Здесь с ним. Какой еще стояк, когда Рин здесь? Плевать. Он должен запомнить их первый раз как что-то волнующее, как что-то самое нежное и искреннее. Как что-то очень родное, как их воспоминания из детства. Он не может пойти на поводу у похоти. Не может прижать Рина и оттрахать так, чтобы завтра для них не настало. Хотя хочет очень сильно. Хочет почувствовать, каково это. Что он испытает? И что будет дальше? Хотя, по правде говоря, он не хотел знать, что будет дальше. Он устал об этом думать. Может, не всегда стоит думать? *** Кровать скрипела. Раскаленное дыхание, казалось, ощущалось везде: на спине, на шее, у ушей, в воздухе. В глазах всё расплывалось, но он до последнего пытался держать связь с реальностью. Просто хотя бы для того, чтобы видеть эту картину... Рин, теперь такой маленький, нежный и перевозбужденный, лежит под ним, сводя лопатки, сжимая в руках насквозь промокшую простыню. Волосы стали немного влажными из-за пота и теперь торчали во все стороны. «Как воробушек», — единственное, что было в голове Саэ, пробуждая в нем что-то глубинное, что-то дикое и необузданное, о чем он сам не знал. Или знал, но тщательно это прятал. Примерно сразу Саэ сорвался. Он не думал ни о чем. Ни о том, что надо растянуть. Ни о том, что Рина надо беречь. Ни о том, что это не он. Саэ уже вбивался. И сейчас он реально был в раю. Никогда в жизни он не испытывал чего-то более приятного. Его тело будто ему не принадлежало. Ему было горячо и невыносимо хорошо. Он тяжело дышал, вставляя слишком сильно, слишком резко, стараясь как можно глубже. Он не думал о том, как правильно, как лучше. Он просто делал. Рин под ним плакал и стонал. И Саэ понял, что пропал. Мысль, что Рин сейчас плачет от боли из-за того, что его брат трахает его больно, будоражила, заставляла сходить с ума и вспоминать свои забытые животные инстинкты. Он не остановился ни на мгновение, хотя мышцы бедер ныли, а руки дрожали от перенапряжения. Он не чувствовал усталости. Он не мог остановиться. Рин лежал на животе, а Саэ был сверху. Он держал вес, опираясь руками на всю длину по обе стороны от головы Рина. Иногда он опускал голову и вгрызался Рину в загривок. До крови. Рин кричал от боли. Возможно, он что-то говорил, но Саэ не слышал его. Похоть и желание затопили разум. Хотелось вжать его в матрац, придавить своим весом и трахать со всей силы, не останавливаясь ни на секунду. Хотелось слышать его вымученные стоны то ли от боли, то ли от удовольствия — уже неважно. Саэ сжимал его волосы в кулаке и тянул на себя, заставляя прогибаться до хруста в позвонках, вгрызался ему в губы, засовывая язык ему в рот, и не отрывался, пока Рин не начинал пытаться оторваться из-за недостатка кислорода. Потом сам жестко отдергивал за волосы. Стоило увидеть слезы, что нескончаемо текли из глаз и стекали по розовым щекам, как внутри что-то обрывалось. Саэ вжимал его голову в подушку и вбивался еще сильнее. Казалось, помимо члена в отверстие теперь вбивались и яйца, еще больше растягивая проход. Возможно, так и было — Саэ не обращал внимания, он просто максимально сильно и быстро двигал бедрами под аккомпанемент стонов и всхлипов под собой. Это был как будто не совсем тот Саэ, что так нежно целовал брата в губы. Как будто это был Саэ, которого еще никто не знал и которого сам Саэ всегда скрывал. Возможно, Саэ его даже боялся или ненавидел, а может, и всё вместе. Он догадывался о том, что в его венах течет что-то настолько страшное, что стоит скрывать и самому остерегаться. В любом случае, искоренить это он всё равно бы не смог. Поэтому остается только принять. Можно скрывать, можно ненавидеть, можно бояться, но искоренить нельзя. И когда-нибудь это всё равно бы проявилось. И проявилось это в такой ситуации. Саэ не хотел, чтобы это случилось так. Рину такое не понравится. Рин будет плакать. Он уйдет от него. Сбежит. Как только эти мысли приходили в голове, Саэ терял последние остатки чего-то человеческого. Он не мог допустить, чтобы Рин сбежал от него. Рин никогда, ни-ког-да от него не сможет уйти. Саэ сильнее сжимал его бедра и насаживал на свой член, до криков. Края отверстия были красными, где-то виднелись дорожки крови, по всему телу были разбросаны синяки. Настоящие, уже темные синяки с кровоподтеками, как будто его не трахали, а избивали толпой. Хотя лучше бы его избивали — это было бы не так больно. Простыни были полностью мокрыми и порванными. Как и сам Рин. Член выходил и входил. Помимо стонов и плача Рина, было еще и громкое хлюпанье. Сперма просачивалась маленькими порциями лишь тогда, когда член немного выходил, и то не полностью. На третий час этого безумного совокупления у Рина начал очень сильно болеть живот. Ко всему прочему. Саэ кончал в него. Сперма не могла выйти, так как Саэ не выходил полностью никогда. Из-за этого весь его член был покрыт смесью спермы и смазки, которая при контакте со спермой у Рина внутри создавала очень громкие, пошлые звуки хлопанья. Но на это никто не обращал внимания. Рин чудом еще был в сознании, а Саэ не был способен услышать. Возможно, это могли услышать соседи. Это было слишком громко, чтобы не услышать. Но никто не пришел, никто не постучал в дверь. Хотя бы умоляющие стоны Рина о помощи они могли услышать. Но никто так и не пришел. Никто. Рин отодвинул правую ногу в сторону, еще сильнее расползаясь по кровати, давая Саэ еще больше пространства. Ноги просто затекли в том состоянии, и Рин попытался хоть немного сменить свою позу. Яркие красные следы от пальцев, кровавые царапины на бедрах и ляжках ярко контрастировали с белыми простынями. Видимо, Саэ это понравилось. Он положил ладонь на изуродованную ляжку Рина и отодвинул ногу Рина еще дальше. Проход был полностью раскрыт и не закрывался. Кровь капала. Она стекала такая красная по ляжкам Саэ, образуя большие кровавые пятна у его коленей, в которые он становился, даже не замечая их, и продолжал трахать, трахать и трахать. В крови был и его член. Сперма, смазка и кровь смешались внутри прохода. Член Рина давно обмяк. Это нормально. Он дергался иногда от сверхстимуляции простаты, но больше не вставал. Рин кончал на протяжении двух часов. Каждый раз. Сначала была сперма. Ему было хорошо. Очень хорошо. Боль не была сильнее наслаждения. Потом была вода. Мутная жидкость лилась из уретры нескончаемым потоком. Все свидетельства его оргазмов были на простынях. Больше он не мог кончать. Не мог кончать он и потому, что боль была такой, что ни о каком удовольствии и речи не было. Из-за постоянной стимуляции простаты сухие оргазмы продолжались уже несколько часов. Рин не чувствовал ног. Он не мог думать. Не мог говорить. Не мог шевелиться слишком сильно. Он мог лишь стонать и цепляться истерзанными до крови пальцами за простыни, окрашивая их в красный еще сильнее. Его рот был открыт. Он уже не мог его закрыть. Слюна стекала на кровать. Хрипы вырывались всё чаще из-за сбитого дыхания, что не могло больше прийти в норму. Голос был сорван, горло болело. Возможно, он больше никогда не сможет говорить. Саэ опустил голову и провел языком по плечу Рина, заставляя того вздрогнуть. Ему было страшно. Саэ улыбнулся. — Какой милый... — вырвался высокий выдох. Итоши-старший взял Рина за волосы и потянул его на себя. Рин простонал как мог. Глаза закатывались. — Теперь будешь всегда рядом со мной, — в этих словах было столько радости. Собственничества. Наверное, никогда ничего еще он не произносил вот так... Саэ провел языком от шеи до глаз, слизывая дорожку слез. Ресницы Рина затрепетали. Саэ смотрел на это завороженно, а сердце начало биться еще сильнее. Потом поцелуй в мягкую щечку. В скулу. В глаза. В шею. Он провел языком по раскрытым губам. Рин судорожно выдохнул с хрипом. Он положил ладонь на предплечье брата, немного сжимая его пальцами. Саэ не обратил на это внимания, продолжая расцеловывать лицо Рина. Он был глубоко в нем, не двигался. Края ануса жгло. Засосы на шее уже болели. Рин был словно куклой в его руках. Абсолютно беспомощной. Единственные руки, в которых он был беспомощным, открытым и ранимым. Это по-настоящему будоражило. И тело, и воображение. Саэ не мог держать себя в руках. Он сжимал его тело, вгрызался в кожу до крови, размазывая ее языком. Таким Рин был еще красивее. Его ведь можно так довести до смерти? Все на грани выглядят особенно красиво. Эти волосы, влажные ресницы, дрожащие пальцы в крови, прокушенные губы и истерзанное тело, где не осталось ни одного здорового места. Саэ действительно не видел ничего прекраснее. Он положил его обратно на кровать, зубами вцепился ему в шею и снова начал двигаться. Крикам Рина не было конца... *** — Эй! Тебе плохо? Просыпайся! — его трясли за плечо. Саэ мгновенно открыл глаза. Как оказалось, он заснул на диване, пока ждал Рина. И первое, что он понял, когда открыл глаза, — это то, что у него стояло. И очень сильно. А еще было подозрительно влажно. Второе, что он понял, — это то, что он кончил. Прямо в штаны. Стыд не успел накрыть его только потому, что он вспомнил, что ему снилось. Ужас сковал его разум. Рин что-то говорил ему, но Саэ не мог услышать. По спине лился холодный пот. Волосы, казалось, встали дыбом. Он даже не моргал. Обрывки сна проносились в голове. Кровь, Рин, стоны, они обнаженные, и это самое... Стоило поднять взгляд чуть выше, как он встретился с Рином. Саэ отбросило мгновенно назад. Он широко раскрытыми глазами уставился на Рина. Тот не понимал, что происходит и в каком сейчас состоянии Саэ, продолжал его о чем-то спрашивать и пытаться привести в чувство. Дело в том, что как только Рин вышел из душа, он услышал какие-то странные звуки. Они доносились от дивана. Он подошел ближе и увидел Саэ. Тот стонал. У Рина не было вариантов, из-за чего Саэ может так стонать, поэтому он сразу подумал, что из-за боли, и, конечно же, сразу начал его будить, трясти и кричать. Рин испугался. Немного, но испугался. Если бы Саэ сам не был в ужасе, он бы это заметил и, вероятно, обрадовался, но сейчас ему было не до этого. Рин из сна стоял перед глазами. Рин, что минуту назад ещё лежал под ним и стонал, сейчас стоял перед ним. Саэ не мог пошевелиться и только смотрел. Смотрел на Рина так, как еще, наверное, никогда не смотрел. А Рин смотрел на него, ничего не понимая. Саэ сидел на диване, изо всех сил скрывая мокрые штаны и стояк. В голове пустота. В глазах ужас. Рин напротив стоит. С мокрыми растрепавшимися волосами, спадающими на глаза, в которых был испуг и непонимание ситуации. Они также были широко раскрыты. Сейчас он выглядел не так, как обычно. Он был взволнованным, каким обычно никогда не был, и... милым... Саэ понял, что пропал. *** Матч с Германией. Стадион "Фолькспарк" в Гамбурге гудел. Шестидесятитысячная толпа колыхалась как единый организм, взрываясь криками при каждом опасном моменте. Запах пива, травы и разогретого бетона смешивался в воздухе, создавая ту самую неповторимую атмосферу большого футбола. Погода была идеальной для игры: температура около двадцати градусов, легкая облачность, почти безветренно. Солнце периодически выглядывало из-за облаков, заливая поле мягким рассеянным светом. Газон был идеальным — коротким, сочным, ярко-зеленым. Такие поля дорогого стоят. Такие поля запоминаются. Японцы вышли на поле первыми. Синие футболки с белыми вставками, черные гетры, ярко-желтые бутсы у некоторых — контраст сдержанной эстетики Blue Lock и личной экстравагантности отдельных игроков. Гагамару в воротах поправлял перчатки, оглядывая трибуны. В который раз ебашить. Его лицо было спокойным, несмотря на волнение. Все-таки это Германия, немцы, не дети во дворе. Все не то что будет сложно — все пиздец как будет сложно. У них мощный прессинг и агрессивные контратаки. Раз-два — и они уже у ворот, и тут весь Blue Lock буквально держится на реакции Гагамару. Нико сосредоточенно смотрел в центр поля, мысленно перебирая схемы. На нем, как обычно, держалась защита, и он с этим успешно справлялся. Арю и Отоя стояли рядом, перекидываясь короткими фразами. В центре поля Исаги, Бачира и Шидо замерли в ожидании. Шидо выглядел особенно агрессивным и в то же время довольным. Агрессивным — из-за Кайзера, с которым у него, мягко говоря, были отношения так себе. Они сразу не понравились друг другу. Чудо, что у них не было совместной драки. А довольным он был, потому что все-таки смог отвоевать себе место на поле, хоть только на сорок пять минут. Да, было тяжело. Да, он ебал мозги абсолютно всем. И это дало свои плоды. Все-таки настойчивости ему не занимать. Этим он реально удивлял. А вот Рин сидел на скамейке. Не то чтобы он был недоволен таким решением... На секунду он думал подстеречь Эго и хорошенько так ему втащить, пока не отпустит, но чудом сдержался. Во втором тайме отыграется. И на Кайзере в том числе. Эта немецкая шлюха должна наконец осознать свое место в пищевой цепи. И пусть Исаги с собой прихватит. Немцы вышли следом. Их форма была белоснежной, с черными вставками — классика. Они выглядели как команда, которая знает себе цену. Игроки сборной Германии, многие из которых были старше и опытнее японцев, двигались с той спокойной уверенностью, которая приходит только после многих лет на высшем уровне. Кайзер шел в центре. Его походка была расслабленной, почти наглой. Хотя почему почти? Он смотрел по сторонам, в том числе и на бедных япошек. Ухмыльнулся, завидев знакомые лица. Он смотрел на них, как на детей, хотя эти самые дети не так плохо выебали сборную Германии в Нео Лиге. Но для Кайзера это не имело значения. Его девиз по жизни: мы проебали, но до последнего делаем вид, что нам на это кристаллически похуй. Для уверенности самое то. Рядом с ним, чуть позади, двигался Несс. Тот был бледным, и было видно, что играть он не хочет, но Кайзер не спрашивает. Исаги его даже стало жаль. Да и не только Исаги. Свисток судьи — и матч начался. Первые минуты прошли в осторожной разведке. Немцы сразу взяли мяч под контроль, методично перекатывая его на своей половине. Короткие пасы, смена флангов, возврат к вратарю — они не форсировали события и не рвались вперед сломя голову. Их игра была неторопливой, почти ленивой. «Высокомерные ублюдки», — подумал Исаги про себя в который раз за все время провождения со сборной Германии. Он не то что так думал — он так говорил. Прямо и без тени смущения. То ли это такая нация, то ли просто эти «избранные» по общему признаку блядушности собрались в одной стране. Исаги не знал, но факт оставался фактом. Они неимоверно бесили. Даже Исаги, что ко всем относился с пониманием. У этого цирка также было лицо в виде их главного клоуна — Кайзера. Тот хорошо справлялся с этой ролью. Отпугивал и вызывал одним своим видом рвоту. Даже сейчас тот бегал и улыбался. Как же хотелось плюнуть в это лицо. И почему природа наделила его красотой? Буквально инвестировала в говно. Прокрутив по десятому кругу эти мысли в голове, Исаги снова попытался что-то сделать. Немцы двигались без суеты, без лишних движений. Они не бросались на японцев сразу, а медленно изучали их, проверяли реакцию, пытались найти слабые места. Каждый пас был выверенным, каждая передача — точной. Они не боялись ошибиться, потому что знали: в случае потери мяча они успеют перестроиться. Кайзер получал мяч в центре поля, оглядывался, делал пару шагов вперёд — и снова отдавал назад. Японцы прессинговали. Шидо носился по фронту атаки, пытаясь накрыть защитников, но немцы легко уходили от него, перепасовываясь между собой. Кайзер часто отдавал мяч партнёрам, стоя спиной к воротам, а затем, не глядя, делал рывок в свободную зону. Японцы не успевали за ним. Исаги смещался в центр, пытаясь перекрыть зону, но немцы переводили мяч на фланги, растягивая оборону. Арю и Отоя, два центральных защитника, постоянно оглядывались, проверяя, где находятся их оппоненты. Немецкие нападающие менялись позициями, уводя их за собой, открывая коридоры для полузащитников. На третьей минуте Кайзер получил мяч на левом фланге, поднял голову, сделал короткий пас вперёд и сразу сместился в центр. Мяч вернулся к нему через секунду. Идеальная стенка. Кайзер снова отдал пас, на этот раз на правый фланг, где уже открывался его партнёр. Мяч перелетел через половину поля, и немецкий полузащитник, приняв его на грудь, тут же покатил обратно в центр. Кайзер принял мяч на ходу, ушёл от Чигири, который попытался накрыть его, и отдал пас в штрафную. Там уже ждал высокий немецкий форвард. Он принял мяч спиной к воротам, прижал его корпусом, защищая от Нико, и отдал обратно на линию штрафной. Кайзер снова оказался там. Он развернулся и пробил — но Гагамару был на месте. Мяч ушёл в аут. Несс, наблюдавший за этим со своей позиции, перевел дыхание. За столько лет он изучил Кайзера досконально. А его игру — наизусть. Он знал его стиль. Он играл как будто в команде, но в то же время сам по себе, бессловесно говоря, что все вокруг неудачники, что он и без них легко справится, только смотрите. Игра Кайзера всегда выглядела холодно, расчетливо, можно было подумать, что безэмоционально, но это не так. В каждой минуте его игры было столько эмоций и страсти, сколько он не испытывал в обычное время. Там было пламя. Наверное, это было время, когда он по-настоящему жил. Несс имел свой стиль игры, но за время игр с Кайзером он немного изменился — точнее, стал идеальным дополнением к игре Кайзера. Несс максимально подстроился под Кайзера, создав тем самым идеальное дуо, где у Кайзера были десятки вариаций, десятки удачных позиций, десятки вариантов для гола. Прекрасные комбинации, которые практически не читались. Несс не был простаком. Он был достаточно профессионален. Просто он не стремился стать таким, как Кайзер. Он создавал игру. Он создавал пути к голу для Кайзера, и тот успешно всем этим пользовался. Это был симбиоз. Несс создавал гениальные ходы, тем самым двигая команду к победе. Он был полезен. Он был нужен и необходим. И самое главное — такой гений, как Кайзер, признавал в нем это, он признавал нужность Несса. Все, о чем Несс мечтал, было у него. До определенного момента. А Кайзер получил инструмент для забивания еще большего количества голов. Он раскрывал себя благодаря Нессу, а Несс раскрывал себя, создавая для Кайзера гениальные голы. Кайзеру оставалось только забивать. И так было не один год. Просто в какой-то момент розовые очки Несса разбились в дребезги. Если раньше это было партнерство, то со временем стало обычным пользованием. Возможно, это началось даже раньше, чем Несс думал. Кайзеру с самого начала было плевать на Несса. Скорее всего, он даже не почувствовал разницы, когда начал его просто использовать. А Несс был долго ослеплен, что было Михаэлю на руку. Ему нужен был послушный песик, а не партнер. Люди для него ничего не значат. Да, есть исключения. Но Несс определенно в их число не входил. Он долго не мог осознать того, что для Кайзера он такой же, как все, ничем не отличается, посредственный, каких еще сотни и тысячи. Это стало настоящим ударом по самооценке. Выходит, Кайзер считал так же, как и его родители. Такому, как он, легко найти замену, поэтому зачем беречь? А ведь правда — на что он рассчитывал? На то, что он какой-то особенный? Что может стать для кого-то любимым и дорогим? Чушь. Пустые иллюзии, какими он тешил себя годами. То, что Кайзер подошел к нему тогда, в их первую встречу, — обычная случайность, и это действительно больно. В любом случае, скоро это всё закончится. По крайней мере, для Несса. Немцы продолжали контролировать игру. Японцы изредка перехватывали мяч, пытались атаковать, но защита Германии действовала чётко. Шидо получил мяч на левом фланге, попытался пройти защитника, но тот подставил корпус и выбил мяч в аут. Исаги открылся в центре, получил пас от Рео, пробил — но мяч ушёл выше ворот. Немцы спокойно перехватывали инициативу, возвращая мяч себе. На пятой минуте Кайзер снова оказался с мячом, на этот раз в центре поля. Он поднял голову, оглядывая поле. Нико и Отоя уже сместились в центр, готовые накрыть его. Но Кайзер не стал дёргаться. Он просто отдал пас вправо, своему партнёру, и медленно пошёл вперёд, освобождая пространство. Мяч вернулся к нему через два паса, и он снова отдал вперёд. Это была просто передача, которая растягивала защиту, заставляла японцев двигаться и тратить силы. — Он нас просто заставляет бегать, — тихо сказал Нико, переводя дыхание. Карасу кивнул. Он видел ту же картину. Немцы не спешили бить. Они ждали, пока японцы устанут. Пока их защита потеряет концентрацию. Пока появится хотя бы одна трещина. Каждая минута тайма приближала этот момент. И каждый игрок на поле это чувствовал. Немцы держали мяч, перекатывая его с фланга на фланг, с центра на фланг, заставляя японцев бегать за ним, словно за миражом. Японцы пытались прессинговать, но немцы легко уходили от давления. Кайзер и Несс связывали игру, как два звена одной цепи. Кайзер — мозг, Несс — исполнение, его перемещения и выбор позиции были безупречны. На седьмой минуте немецкий защитник отдал длинный пас вперёд, на ход Кайзеру. Тот принял мяч на грудь, подработал и, не глядя, переправил его на фланг, где уже открывался Несс. Несс принял, развернулся, отдал обратно Кайзеру и тут же рванул в штрафную, уводя за собой защитника. Кайзер поднял голову. — Опять эта собака... - вырвалось скорее неосознанно, но искренне. Шидо летел на него. Он замешкался, давая Шидо приблизиться. И ровно в тот момент, когда Шидо уже занёс ногу, пытаясь выбить мяч, Кайзер убрал его под себя, переступил через ногу соперника и отдал пас вперёд. Нападающий немцев принял мяч в штрафной, развернулся и пробил. Гагамару отбил, но мяч отскочил обратно. И тут же на добивании оказался Кайзер. Он просто подставил ногу, направляя мяч в пустой угол ворот. 1:0. — Пиздец, нахуй. — Согласен с Чигири, — Рео подошёл к Хëме, — Почему такие дыры в защите? — он обратился к Исаги, что подошёл к ним. — Его нужно брать в два корпуса, — сказал Карасу, подходя к Нико. — Он не должен получать мяч в зоне. — Легко сказать, — ответил Нико. — Мы тупо не успеваем за их распаковкой. — Они слаженно разгоняют атаку, растягивают оборону, а потом вырезают зону. Они знают, кто куда побежит, кто откроется. И пасуют в конкретное место, где уже есть человек. Немцы продолжали давить. После первого гола они не сбавили темп, наоборот, почувствовав слабину, усилили натиск. Кайзер стал чаще получать мяч, чаще входить в зоны, чаще создавать опасные моменты. Несс был рядом с ним. Они двигались синхронно, как будто их связывала невидимая нить. Кайзер отдавал пас, Несс уже был там, где нужно. Несс принимал мяч, Кайзер смещался в свободную зону, ожидая обратной передачи. Они играли так, будто знали мысли друг друга на шаг вперёд. Несс работал чисто. Его передачи были точными, движения выверенными. Он редко ошибался. Он был идеальным дополнением к Кайзеру, тенью, которая не отставала ни на шаг. Он выполнял свою работу механически, как хорошо отлаженный механизм, что неудивительно, ведь за столько лет он вывел свою игру в абсолют. На двенадцатой минуте Кайзер получил мяч на левом фланге, сместился в центр, уходя от Отои, и отдал короткий пас Нессу. Несс принял, развернулся, приподнял голову и увидел, как Кайзер уже рвётся в штрафную. Он отдал пас в касание, точно в ногу. Кайзер принял мяч на линии штрафной, убрал корпусом Арю и пробил, но Гагамару в прыжке перевёл мяч на угловой. Несс выдохнул. Он стоял на месте, глядя, как Кайзер идёт к угловому флажку. Кайзер с кем-то переговаривался. Несс раньше часто подключался к обсуждениям. Сейчас ему было все равно на исход матча. — Несс, ближе! — крикнул Кайзер, не оборачиваясь. Несс подошёл. Занял позицию у линии штрафной. Кайзер подал угловой коротко, на него. Несс принял мяч, сразу отдал обратно Кайзеру. Тот сместился в центр, снова пробил, Гагамару снова отбил. Японцы начали терять терпение. Шидо, который с каждой минутой становился всё более раздражённым, начал играть грязнее. На пятнадцатой минуте он влетел в спину немецкому защитнику, пытаясь отобрать мяч, и судья показал ему жёлтую карточку. Шидо, разумеется, это взбесило окончательно. Он рванул в сторону арбитра, выставив руку, будто собирался если не ударить, то хотя бы схватить его за грудки. Но Карасу, оказавшийся рядом, успел перехватить его за локоть и рывком оттащить в сторону. Вообще, въебать бы Шидо не помешало, но на поле этого допустить никак нельзя — Рюсей, успокойся, пж, мы и так в жопе, нахуй, хочешь нас ещё больше опозорить?! — Чигири уже перешёл на крик. Он стоял в паре метров, сжимая кулаки так, что костяшки побелели. Голос его срывался, и каждое слово звучало громче предыдущего. — Блять, меня ебёт?! — Шидо рванулся, пытаясь вырваться. — Какая, нахуй, карточка, если это он в меня влетел?! Ты видел, как он на меня налетел?! Это был не я, блять! — Это был ты, заткнись уже! — заорал Чигири, делая шаг вперёд. — Я стоял и видел, как ты влетел в него, как долбоёб! — Да ты даже не смотрел в нашу сторону! Ты блядь стоял и смотрел в другую сторону! — Я видел! Я всё вижу, в отличие от тебя! — Ты ничего не видел! Они стояли друг напротив друга, разделённые парой метров, и орали так, что, казалось, их было слышно на верхних трибунах. Рядом снова собралась толпа, даже Рео, который до этого стоял в стороне и смотрел на всё с каменным лицом, подошёл поближе. — Я тебя лично выебу, если ты не закроешь прямо сейчас свой блядский паяльник! — рявкнул Чигири, рванув вперёд. Хиори, стоявший рядом, мгновенно обхватил его за пояс, чтобы он не долетел до Шидо. — Отпустите меня! — Ты сам-то слышишь, что говоришь? — спросил Хиори, пытаясь удержать его. — У нас тут матч, а не ринг. Остынь. — Не могу я остыть! — Чигири попытался вырваться, но Хиори держал крепко. Шидо тоже пытался вырваться. Его держали сразу трое: Карасу, Бачира и даже Арю, который подбежал, услышав шум. Шидо дёргался, матерился, размахивал руками. — Да пошли вы все! Вы меня доведёте! — орал он. — Мы тебя доведём? — Чигири перестал дёргаться и посмотрел на Шидо как на сумашедшего. — Это ты всех доводишь своим блядским поведением! Как можно было проебать шанс, и влететь в этого метр шестьдесят?! — Заткнись! — А ты мне рот не затыкай! Они снова заорали друг на друга, перекрывая гул стадиона. Исаги, пытаясь навести порядок, подошёл ближе. — Ребята, хватит, нам нужно собраться, прошло всего ничего, — Исаги, как всегда, попытался успокоить всех. Светил своим ангельским лицом на тёмные ебальники сокомандников, поддерживающе улыбаясь. Эффект был примерно как соль на рану. У многих пронеслась мысль, что неплохо бы плюнуть в это лицо, но сдержались. — Вот именно, что прошло всего ничего, а нам уже, блять, забили! — нервы Рео тоже сдавали. Он стоял в стороне, сжимая кулаки, и смотрел на всё это с откровенным раздражением. Хотя его личный антидепрессант был на поле. Этому самому антидепрессанту было кристаллически похуй на всё происходящее, и он этого не скрывал. Наги стоял чуть поодаль, переминаясь с ноги на ногу, и смотрел на разборки с лёгкой скукой. В какой-то момент он зевнул, прикрыв рот ладонью. — Исаги, отойди от греха подальше, а? - Карасу вымученно посмотрел на Йоичи, двумя руками держа Шидо. — Да, Исаги, сходи нахуй! - Чигири, уже более-менее спокойный, перестал дëргаться. К ним шёл судья. Карасу, оглянувшись заметил это, и резко дёрнул Шидо за плечо. — Рюсей, ты видишь, что он идёт? Хочешь вторую? Шидо перевёл взгляд на судью, который уже стоял неподалёку, и замер. У него ещё было что сказать, и молчать он не планировал, так же как и пару контактов чужой головы с его ногой. Но, видимо, даже он понимал, что вторая жёлтая — это уже слишком. — Да пошли вы все, — выдохнул он. Он дёрнул плечом, освобождаясь от рук Арю и Бачиры, и направился на свою позицию.Чигири тоже отошёл подальше, успокаиваясь. Прозвучал свисток. Исаги пытался найти пространство. Он постоянно смещался, открывался под пас, но немцы держали его плотно. Каждый раз, когда он получал мяч, его сразу накрывали двое. Он пытался отдавать пасы, пытался разгонять атаки, но защита Германии была слишком организованной. Рео и Наги тоже не могли развернуть атаку. Рео получал мяч на правом фланге, поднимал голову, искал варианты и не находил. Немцы перекрывали все зоны, оставляя только короткие пасы назад. Наги двигался лениво, но каждый раз, когда мяч оказывался у него, он делал что-то неожиданное, заставляя защитников перестраиваться. Однажды Наги получил мяч на левом фланге, ушёл от двух защитников, сместился в центр и отдал идеальный пас на ход Исаги. Тот выскочил один на один с вратарём, но Кайзер, неожиданно оказавшийся в своей штрафной, выбил мяч у него из-под ног. Много слов Исаги хотел сказать тогда. Желательно, лично Кайзеру. Но тот, к удивлению Исаги, не был в этот раз особо разговорчивым. Кайзер и правда был везде. Он появлялся на флангах, в центре, в штрафной, у своей линии, в атаке. Нико пытался перекрывать ему пространство, но Кайзер просто уходил в другую зону, оставляя его позади. Несс тем временем продолжал делать свою работу. Он был менее заметен, но его вклад был огромен. Он связывал игру, переправлял мяч, создавал пространство. Каждый раз, когда Кайзер был под давлением, он отдавал пас Нессу. Каждый раз, когда Кайзер уходил в атаку, Несс страховал его сзади. Они работали как единый механизм, и этот механизм был почти неуязвим. На двадцатой минуте Кайзер получил мяч в центре поля, отдал пас Нессу и рванул вперёд. Несс принял мяч, увидел, как Кайзер освобождается от опеки, и отдал длинный пас точно на ход. Кайзер принял мяч на грудь, подработал, развернулся и оказался один на один с Гагамару. Он снова бил низом, в угол. Гагамару упал, вытянул ногу, но Кайзер не пробил, он перебросил мяч через вратаря. Мяч опустился в сетку. 2:0. Кайзер победно улыбнулся. Он уже был уверен в том, что отправит бедных япошек сегодня домой. Он развернулся и пошёл на свою сторону поля. Пройдя мимо Несса, он коротко кивнул ему: — Хороший пас. Несс ничего не ответил. Ему сейчас было относительно похуй на матч. Он знал, что должен радоваться, что должен быть частью этого, что он работает ради команды. Но внутри было пусто. Он знал, что это его последний матч с Кайзером. Он думал, что должен испытывать радость, или наоборот грусть, но не чувствовал ничего. И от этого было немного грустно. Он думал, что всё это по-прежнему ещё откликается в его сердце, но видимо больше нет. По лицам японцев можно было понять, что они все слегка ахуели. Ну, это так, слегка. Вообще, им не привыкать, но каждый раз было хуëво. На двадцать пятой минуте японцам удалось перехватить мяч. Карасу выбил его у немецкого полузащитника и отдал пас на ход Исаги. Тот рванул по центру, уходя от защитника, и отдал пас на левый фланг Шидо. Шидо принял, сместился в центр, пробил, но вратарь отбил. Мяч отскочил к Бачире, но тот не успел пробить, так как его накрыли. Атака захлебнулась. Немцы снова взяли мяч под контроль. Кайзер снова вëл атаку. Несс снова был рядом. Игра продолжалась, но японцы чувствовали, что теряют контроль. Каждая минута приближала их к поражению. Шидо снова бросился вперёд, пытаясь накрыть Кайзера, но тот легко ушёл от него, отдав пас Нессу. Несс перевёл мяч на фланг, и немецкий полузащитник снова прострелил в штрафную. Гагамару вышел на перехват и накрыл мяч корпусом. Матч продолжался. Атаки Германии становились всё более опасными. Кайзер раз за разом проходил японскую защиту, Несс раз за разом страховал его, отдавал пасы, освобождал пространство. Японцы пытались, но они не успевали за ними. Их игра трещала по швам. Немцы продолжали давить. После второго гола они не сбавили темп, наоборот, они чувствовали, что японцы начинают рассыпаться. Кайзер получил мяч на своей половине и двинулся вперёд с той же холодной уверенностью, что и в начале матча. Несс, словно тень, следовал за ним, готовый в любой момент принять пас или перекрыть зону. Японцы перестроились. Карасу занял позицию чуть глубже, помогая защите, а Шидо, напротив, сместился ближе к центру, пытаясь перекрыть Кайзеру пространство. Исаги опустился чуть ниже, чтобы не давать немцам свободно перепасовываться. Бачира занял позицию на фланге, готовый к контратаке. Кайзер не торопился. Он отдал пас налево, своему крайнему полузащитнику, и тот сразу вернул мяч обратно. Стеночка. Кайзер сместился в центр, уводя за собой Отою, и отдал длинный пас на правый фланг, где уже открывался Несс. Тот принял мяч на грудь, одним касанием опустил его на газон и почти сразу переправил обратно Кайзеру. Идеальная связка. — Да как они так быстро пасуют?! — выдохнул Бачира, пытаясь догнать Кайзера. Кайзер снова получил мяч. Шидо налетел на него сбоку, попытался выбить, но Кайзер убрал корпус и отдал пас на ход своему форварду. Тот оказался перед штрафной, но Арю успел накрыть его, вынудив отдать мяч назад. Немцы перестроились. Мяч снова ушёл к Нессу. Он принял его на левом фланге, оглядывая поле. Перед ним были два защитника, но он не стал обыгрывать их один в один. Он просто отдал пас назад, своему полузащитнику, и сместился в центр, освобождая пространство. Кайзер, заметив это движение, подал знак партнёру, и тот сразу перевёл мяч на него. Кайзер принял его в центре поля, на мгновение задержался, оценивая ситуацию. Шидо снова бросился на него, но Кайзер переступил через мяч, развернулся и отдал проникающий пас в штрафную. Гагамару вышел на перехват, забирая мяч в руки. Он быстро выбил его в поле, на ход Исаги. Исаги принял мяч на своей половине, развернулся, и сразу отдал пас на левый фланг Чигири. Тот рванул вперёд, легко уйдя от защитника, и прострелил в центр. Шидо выскочил на этот прострел, но немецкий защитник подставил ногу в последний момент, и мяч ушёл на угловой. Угловой подавал Рео. Он отошёл от мяча, взглянул на штрафную, где Наги уже выцеливал зону для удара. Рео замахнулся, мяч полетел на дальнюю штангу, туда, где Наги выиграл борьбу в воздухе и пробил головой. Вратарь немцев перевёл мяч над перекладиной. Второй угловой подряд. На этот раз Рео решил сыграть коротко. Он отдал пас Наги, который стоял у линии штрафной. Наги принял, развернулся и вместо удара откатил мяч обратно Рео. Рео подошёл к мячу, замахнулся и пробил. Мяч полетел в ближний угол. Вратарь ногой отбил. Японцы начали нагнетать. Шидо носился по штрафной, пытаясь найти себе место, но немецкие защитники держали его плотно. Исаги смещался в центр, помогая Рео и Наги. На тридцатой минуте Карасу перехватил мяч в центре поля, отдал короткий пас Бачире, который уже бежал по правому флангу. Бачира принял мяч, рванул вперёд, сместился в центр и пробил, вратарь отбил мяч перед собой. Шидо рванул на добивание, но защитник опередил его, выбив мяч на угловой. Третий угловой подряд. Рео снова подошёл к мячу. Он замахнулся, но вместо подачи отдал пас Наги. Тот принял мяч спиной к воротам, подработал, развернулся и не глядя переправил на ход Бачире. Бачира выскочил один на один с вратарём. Он пробил низом в угол. Вратарь вытянулся в струну, но мяч проскользнул прямо под его рукой и... ударился о штангу! Отскочил в поле! Шидо, уже бежавший к воротам, не успел подставить ногу. Немцы выбили мяч. Шидо упал на газон, ударил кулаком по земле. Ситуация была комичной. Тем временем немцы снова взяли игру под контроль. Кайзер двигался с мячом по центру, заставляя Карасу и Отою смещаться за ним, открывая пространство на флангах. Несс, словно тень, следовал за ним по правому краю, готовый принять мяч в любой момент. На тридцать третьей минуте Кайзер снова получил мяч и отдал длинный пас на фланг. Несс принял, развернулся, и, не давая Арю приблизиться, отдал пас на ход своему форварду. Тот пробил с лёта, Гагамару в броске отбил. Снова угловой. Немцы подали угловой. Кайзер встал у мяча, оглядел штрафную, заметил, что Арю замешкался, и отдал пас на ближнюю штангу. Там уже ждал Несс. Он принял мяч в касание и пробил низом, в ближний угол. Гагамару упал, но не достал. Мяч закатился в ворота. 3:0. Стадион взорвался. Немецкие болельщики вскочили с мест, трибуны загудели. Несс стоял на месте, глядя на свои руки. Казалось, он сам не верил в то, что только что сделал. Раньше он бы с ума сошёл от счастья. И потому, что забил гол, и потому, что оправдал ожидания Кайзера. Но сейчас внутри было так пусто. Это немного пугало. Неужели он теперь всегда будет таким бесчувственным? Неужели он больше никогда не испытает этого удовольствия? Было страшно. Несс не хотел этого. Он ради этих чувств решил оставить Кайзера. Оставить застоявшееся прошлое. Неужели он теперь останется таким навсегда? Он не хотел терять себя. Хоть что-то от себя, что у него осталось. Японцы бились, но немцы были слишком сильны. Каждый раз, когда японцы пытались перехватить инициативу, немцы возвращали себе мяч. Каждый раз, когда японцы приближались к воротам, защита Германии смыкалась вокруг них. И только когда на табло уже горело 3:0, японцы смогли ответить. Это была последняя стадия отчаяния. Это чувство, когда так сильно хочешь, но ничего не получается. Как ни старайся. Что ни делай. Постоянно надо только эволюционировать. Создавать что-то невероятное на пределе своих возможностей, когда тело просто не может выдержать этого предела. Использовать мозг на максимум. Подавлять всплески эмоций. Не обращать внимания на непрекращающийся стресс. Идти вперед, несмотря ни на что. Кости казались железными. Тяжелыми и мертвыми. Так же как и всё тело. Внутри — пустошь. Любые ростки каких-либо чувств выжгло. Сначала было больно. Но с каждым месяцем тело привыкало к таким нечеловеческим нагрузкам, а мысли становились проще. Внутри уже не так сильно чувствовалась пропасть. И вроде всё не так плохо, как казалось вначале. Их закалили жестокостью. Когда Бачира пробил с линии штрафной, немецкий вратарь отбил мяч перед собой, и Шидо оказался первым на добивании. Он пробил с лёта, вогнав мяч в сетку. 3:1. Конец первого тайма. *** — Ох, как же я устал, — Карасу зашёл в комнату, еле волоча ноги. Каждое движение давалось с трудом, плечи опущены, спина сгорблена, даже дыхание казалось тяжёлым. День выдался тяжёлым и с физической точки зрения, и с ментальной. Матч была изнурительным, тактика не шла, голова гудела от бесконечных разборов и споров. — Ложись, я сделаю тебе массаж, — следом вошёл Отоя. Он в отличие от своего парня был более энергичным. Быстро поставил сумки, сбросил куртку и уже ушёл мыть руки, пока Карасу медленно, будто старик, добирался до кровати. — Откуда в тебе столько энергии? — простонал Карасу, безвольно повалившись на кровать лицом вниз. Тело будто налилось свинцом, каждое движение отдавалось тупой болью в мышцах. Отоя вышел через пару минут, вытирая руки о полотенце. Он сел рядом с Карасу на край кровати, и кровать слегка прогнулась под его весом. В комнате было тихо, только тикали часы и слышалось тяжёлое дыхание уставшего парня. — Помоги снять футболку, — пробормотал Карасу в подушку. Отоя осторожно взял край ткани и начал стягивать её вверх. Мышцы под руками были горячими, напряжёнными, затёкшими. Когда футболка была снята, Карасу выдохнул с облегчением, будто сбросил с себя лишний груз. Отоя замер на мгновение, глядя на спину своего парня. Широкие плечи, чётко очерченные лопатки, позвоночник, который тянулся вниз вдоль спины, и напряжённые мышцы, перекатывающиеся под кожей. Он провёл пальцами по лопаткам, медленно, почти невесомо, будто изучая каждую линию. Мышцы казались каменными. Отоя начал с плеч. Он массировал их круговыми движениями, надавливая большими пальцами на самые напряжённые участки. Мышцы под его руками сначала сопротивлялись, но постепенно начали поддаваться. Он чувствовал, как уходят узлы, как напряжение тает, как тело Карасу становится мягче, податливее. Он спустился ниже, к лопаткам. Там напряжение было особенным, глубоким, старым, словно вросшим в кости. Отоя работал медленно, аккуратно, не жалея времени. Он не говорил ни слова, и в этой тишине было что-то успокаивающее. Слышно было только дыхание Карасу. Ровное, постепенно замедляющееся. Да лёгкий скрип кровати от его движений. — Ты слишком много берёшь на себя, — сказал Отоя, когда напряжение в лопатках начало отпускать. Голос его был мягким, почти шёпотом. — Я вижу. Я, конечно, понимаю, что ты у нас альфа, но всё же надо фильтровать своё внимание. Карасу не ответил сразу. Он только выдохнул с хрипотцой, чувствуя, как пальцы Отои продолжают разминать затёкшие мышцы, как тепло разливается по спине. Сначала можно подумать, что Карасу легкомысленный и немного бестолковый, что не вышел ни умом, ни характером. Таким он и выглядел, и вёл себя он так. Легко, развязно, с усмешкой и вечной готовностью съязвить или влезть в чужую перепалку. Однако на самом деле таким он не был. Ну, по крайней мере, был он не только таким. Он часто брал ответственные решения на себя. Да и в целом мозги у него работали хорошо, поэтому он приносил и свой вклад в игру. И много голов забили именно благодаря его игре и его решениям. И несмотря на все это, он не был гордым. Вëл он себя порой как припизднутая сволочь, но внутри был тем ещё добряком. Он сделал много чего ради команды. Ради чужих голов. Ради победы. Сам при этом оставаясь в тени. Такова его истинная натура. На самом деле он просто хочет играть. Да, философия Блю лока такова, что ты должен стать эгоистом, стать лучшим, раскрыть свой потенциал, но все ли спустя столько времени остались прежними? Все ли до сих пор хотят того же? Это не значит, что Карасу растерял свой пыл, стал слабее или предал свою мечту. Просто у каждого свое место, и не всегда хочется это исправлять. Не всем надо быть обязательно самым лучшим, или самые известным, или самым популярным. Кому-то достаточно и того, что он делает то, что ему нравится. Тогда человек чувствует, что он на своем месте. Так Карасу себя и ощущает. Он осознал чего хочет по-настоящему. Плюс ко всему у него появился любимый человек, который поддерживает его и любит в ответ. Он же и товарищ по команде. Что может быть лучше? Любимое дело, которое делишь с любимым человеком. — Постараюсь. Я не виноват, что они мирно договориться не могут. Отоя продолжил, постепенно увеличивая давление. Он работал круговыми движениями, разминая затёкшие мышцы, спускаясь всё ниже по позвоночнику. Пальцы его были тёплыми, уверенными, и каждое прикосновение отдавалось в теле Карасу приятной, тянущей болью, за которой следовало облегчение. Он прошёлся по бокам, надавливая на рёбра, массируя мышцы, которые переплетались вдоль позвоночника. Карасу прикрыл глаза, чувствуя, как напряжение медленно уходит. Как тело становится мягче, податливее. Как мысли перестают крутиться в голове, сменяясь лишь ощущением тепла и покоя. Отоя спустился ниже, к пояснице, где мышцы были особенно забиты, твёрдые, как камень. Он надавил большими пальцами по обе стороны от позвоночника, и Карасу выдохнул сквозь стиснутые зубы, чувствуя, как напряжение отпускает с каждым движением. — Здесь? — спросил Отоя, чуть сильнее нажимая на нужную точку. — Да... блядь... — простонал Карасу, утыкаясь лицом в подушку. Отоя усмехнулся уголком губ. Он любил такие моменты, когда Карасу позволял себе быть слабым. Позволял ему заботиться о себе. Это случалось редко, но каждый раз было чем-то особенным. Он продолжил разминать поясницу, спускаясь всё ниже, пока его пальцы не коснулись края тренировочных штанов. Он замер на мгновение, потом провёл пальцами по линии пояса, не переступая границу. — Может, снять их? — спросил Отоя. Голос его звучал ровно, но внутри всё дрожало от предвкушения. Карасу не ответил сразу. Он только приподнял бёдра, позволяя Отое медленно стянуть штаны вниз, сантиметр за сантиметром. Ткань скользила по коже, обнажая ягодицы, и Карасу чувствовал, как прохладный воздух касается его разгорячённой кожи. Отоя замер на мгновение, глядя на то, что открылось перед ним. В тусклом свете лампы он видел каждую линию мышц, изгиб позвоночника, плавный переход от поясницы к ягодицам, которые напряглись от прохлады. Он провёл ладонями по бёдрам — медленно, почти невесомо, чувствуя, как кожа под его пальцами покрывается мурашками. С каждой минутой, его пальцы вдавливались в спину Карасу глубже. Попутно задерживаясь на пояснице и внутренней стороны бедер. Большими пальцами он провёл по ягодицам чувствуя, как мышцы под его руками начинают подрагивать. — Ты издеваешься, — выдохнул Карасу в подушку. Голос его был глухим, сдавленным. — Я? — Отоя провёл пальцами по позвоночнику, от шеи до самого низа, и снова остановился там, где не должен был. — Я просто помогаю тебе расслабиться. — Ты трогаешь меня там, где не надо. — Я трогаю тебя везде, где хочу. Карасу приподнялся на локтях, оглянулся через плечо. Глаза блеснули синевой в темноте. — Перестань. — Нет. В комнате было тихо. Только ветер за окном, да лёгкий скрип кровати, когда Отоя подвинулся ближе, нависая над спиной Карасу. — Зачем ты это делаешь? — спросил Карасу. В голосе его не было злости. Было что-то тягучее как сироп. — Хочу посмотреть, как долго ты сможешь притворяться, что я тебя не завожу. Карасу сжал край подушки. Его плечи напряглись. — Когда это я притворялся, что ты не заводишь меня? Ты тот ещё демонëнок, — Карасу усмехнулся. Отоя развернул голову парня к себе за подбородок. Языки мгновенно коснулись друг друга. Никаких прелюдий. Они целовались. Грубо, влажно, кусая губы. Карасу спустя несколько секунд навис над Отоей, сжимая его бёдра так сильно, что наверняка останутся синяки. Он не спрашивал разрешения, не ждал команды. Он просто брал то, что ему давали. А Отоя давал. Он отдавал себя, выгибаясь под ним, вцепляясь пальцами в плечи, оставляя следы. — Разденься, — выдохнул Карасу, отрываясь от его губ. Отоя стянул футболку через голову. Карасу смотрел на него, как хищник на добычу, которая уже не убежит. Так всё у них и начиналось. Кто-то провоцировал и всё. — Повернись. — Нет. — Я сказал, повернись. — Я хочу видеть твоё лицо. Карасу усмехнулся. Он взял Отою за подбородок, надавил, заставляя запрокинуть голову. — Ты будешь смотреть на меня, когда я буду входить в тебя. Но сначала я хочу увидеть твою спину. Как ты выгибаешься, когда я касаюсь тебя там. — Хах, уже так заговорил. Так уж и быть, - Эйта улыбнулся на вздох своего парня. Дразнить Карасу он любил, наверное, даже больше, чем трахаться. Отоя медленно перевернулся. Лёг на живот, чувствуя, как простыня холодит разгорячённую кожу. Закрыл глаза. Услышал, как Карасу наливает масло на ладони. Как трутся пальцы друг о друга. И через мгновение его руки. Карасу начал с поясницы. Надавил большими пальцами по обе стороны от позвоночника, и Отоя выдохнул резко, с хрипом. Потому что это было больно и приятно одновременно. Потому что мышцы были забиты, и Карасу разминал их с такой силой, что Отоя чувствовал, как тает внутри. — Ты всё ещё напряжён, — заметил Карасу, проводя пальцами по бокам, касаясь рёбер. — Почему? Выглядел вроде расслабленно. — Только когда ты рядом, - с явной подъебкой ответил Отоя, на что Карасу рассмеялся. Прикол в том, что это было правдой. И оба знали об этом. Карасу спустился ниже, к ягодицам, и сжал их сильно, собственнически. Отоя чувствовал, как пальцы вдавливаются в кожу до синяков. — Ты так хочешь, чтобы я тебя трахнул? — спросил Карасу. — Да. — Скажи это. Отоя повернул голову и посмотрел на него через плечо. — Пошляк. - он вздохнул, закатив глаза. - Ладно. Я хочу, чтобы ты трахнул меня. Я хочу, чтобы ты сделал это жёстко. Я хочу чувствовать тебя внутри. - он давно понял, что у Карасу пунктик на грязные разговорчики, и активно этим пользовался. Табито смотрел на него долго. В темноте его глаза блестели, как у дикого зверя. — Я сделаю, — сказал он. — Но сначала я хочу, чтобы ты кончил от моих пальцев. Он налил масло на пальцы. Отоя чувствовал, как тёплая жидкость стекает по его ягодицам, как Карасу размазывает её, касаясь входа. Он не торопился. Он касался круговыми движениями, слегка надавливая, отодвигая в сторону. Карасу провёл пальцами по внутренней стороне бёдер Отои, и тот вздрогнул от прикосновения. Кожа была горячей, влажной от пота, и когда пальцы Карасу касались её, Отоя чувствовал, как внутри него всё сжимается от предвкушения. — Ты дрожишь, — заметил Карасу, и в его голосе было что-то тёмное, тягучее. Он провёл большим пальцем по паху Отои, не касаясь члена, просто дразня. — Я не дрожу. — Дрожишь. Твои ноги дрожат. Он налил уже тёплое, с легким травяным запахом масло на пальцы, и его руки скользнули ниже, к ягодицам. Он сжал их, раздвигая, и Отоя чувствовал, как прохладный воздух касается его входа, как кожа покрывается мурашками. — Расслабься, — сказал Карасу, что прозвучало больше как приказ. Отоя выдохнул, пытаясь унять дрожь. Он чувствовал, как его тело напрягается в ожидании, как мышцы сжимаются, готовясь к прикосновению. И когда Карасу прикоснулся к его входу пальцем, он вздрогнул. Карасу не торопился. Он обводил вход пальцем круговыми движениями, размазывая масло, чувствуя, как Отоя расслабляется под этим прикосновением. Он надавливал на края, чуть растягивая, и Отоя чувствовал, как его тело начинает поддаваться. — Ты такой напряжённый, — заметил Карасу, надавливая сильнее. — Это потому, что у нас неделю не было. — Ого, догадался, какой умный, — раздраженно проговорил Отоя, выдыхая. На самом деле, он иногда смущался. В отличие от Карасу, которые, в принципе, не знал, что такое стыд и смущение. — Ладно, киса, не злись. Я буду медленным. Он надавил сильнее, и его палец начал входить внутрь. Отоя чувствовал, как кожа растягивается, как мышцы сопротивляются, как чужое прикосновение проникает туда, где должно быть пусто. Это было странно. Чуждо. Но где-то внутри, за этим первым ощущением вторжения, пряталось желание, которое росло с каждым миллиметром. Палец вошёл до конца. Отоя замер, чувствуя, как его тело сжимается вокруг пальца, как мышцы пульсируют, пытаясь привыкнуть к этому ощущению. Карасу не двигался. Он просто ждал, давая Отое время привыкнуть к ощущению заполненности. — Как ты? — спросил он. — Странно, — ответил Отоя, его голос был сбитым и глухим. — Но... не больно. Карасу усмехнулся. Он начал медленно и осторожно двигать пальцем, разминая стенки. Отоя чувствовал, как палец скользит внутри него, касается разных точек, и где-то внутри начинает разгораться тепло. Это было вязко и тягуче. — Ты уже мокрый, — сказал Карасу, чувствуя, как масло смешивается с естественной влажностью. — Это хорошо. Он добавил второй палец. Отоя выдохнул, чувствуя, как вход растягивается больше, как мышцы напрягаются, пытаясь привыкнуть к новому ощущению. Это было больнее, чем первый раз, но боль уходила быстро, сменяясь чем-то более глубоким. Карасу двигал пальцами медленно, растягивая его, разминая стенки. Он чувствовал, как мышцы Отои начинают расслабляться, как они пульсируют вокруг его пальцев, как становятся влажнее, горячее. — Ты там живой? А то подозрительно тихий, - Карасу попытался заглянуть Отое в глаза, но тот только сильнее уткнулся в подушку и что-то пробурчал. «Милашка», подумал Тобито про себя, надавливая на стенки. Карасу надавил на простату, и Отоя застонал неожиданно громко для себя. Электрический разряд пронзил его тело, и он выгнулся, вцепляясь пальцами в простыни. — Вот здесь? — спросил Карасу, надавливая снова. — В этот раз дольше искал. — Да... — выдохнул Отоя. — Ещё... пожалуйста... ещё, - когда его и без того шаткую крышу всё-таки сносило, Отоя становился очень ласковым, чем каждый раз заставлял сердце Карасу биться сильнее, несмотря на то, что они уже давно вместе и секс у них не редкость. Карасу добавил третий палец. Отоя почувствовал, как его тело растягивается до предела, как мышцы напрягаются, пытаясь принять его. Это было почти больно, но не тошнотворно-остро, а сладко-глубоко. Он чувствовал, как пальцы двигаются внутри него, как они разминают его, находят ту точку, которая заставляет его кричать. — Ты так хорошо принимаешь меня, — прошептал Карасу, двигая пальцами быстрее, глубже. — Я чувствую, как ты таешь вокруг моих пальцев. Как ты... — Заткнись уже и двигай нормально! - впрочем, настоящий Отоя никогда не давал о себе забыть. Все из-за того, что ему было порой стыдно из-за слов своего ненаблядного. Карасу решил не рисковать. Он двигал пальцами внутри Отои, растягивая его, надавливая на простату, заставляя его выгибаться и стонать. Отоя чувствовал, как его тело полностью подчиняется этим пальцам, как он становится влажным, открытым, готовым принять что-то большее. Карасу смотрел на Отою сверху вниз, и в его ярко-синих глазах горело что-то первобытное. Он медленно провёл языком по нижней губе, и этот жест был настолько откровенным, что Отоя чувствовал, как внутри него всё сжимается от предвкушения. — Ты хочешь этого? — спросил Карасу серьезно. Настолько серьезно, что Отоя пришёл в себя. Его голос был низким, хриплым, как будто он сам едва сдерживался. — Ты видишь, как я хочу, — ответил Отоя, разводя ноги шире, самостоятельно переворачиваясь на спину. Его бёдра касались простыни, и он чувствовал, как прохладный воздух касается его влажного входа. — Я жду, когда ты уже сделаешь это, а ты начинаешь. Я не настолько сильно устал, чтобы лишать себя ахуенного секса. — Прямо-таки ахуенного? - Карасу широко улыбнулся. — Быстрее. Карасу налил тёплое масло на ладонь, которое стекало по его пальцам, капая на живот Отои. Он обмакнул пальцы в масло, затем провёл ими по стволу своего члена, смазывая его. Отоя смотрел на это действо, не в силах отвести взгляд. Член Карасу был большим, твёрдым, набухшим, с толстой головкой, которая пульсировала от возбуждения. По стволу вились вены, тёмные, выпуклые, и Отоя чувствовал, как у него пересыхает в горле от одного только вида. — Ты такой большой, — выдохнул он, прекрасно зная как эти слова подействуют на Карасу. Член того сразу дëрнулся, а Тобито резко выдохнул. Отоя любил им манипулировать в такие моменты, но тот сейчас выглядел таким нуждающимся, что ему стало его жаль. Но он всё-таки решил своего парня добить, - Получится хоть? У нас целых семь дней не было. — Ты уже принимал меня, — глухо сказал Карасу, сжимая член у основания и проводя большим пальцем по головке, размазывая масло. — Твоё тело знает, что делать. - Эйта хмыкнул. Да уж, чего только его тело не знает... Отоя смотрел, как Карасу смазывает свой член медленно, тщательно, не сводя с него глаз. Каждое движение его руки было таким откровенным, таким пошлым, что Отоя чувствовал, как его собственный член пульсирует в такт этим движениям. — Ты специально дразнишь меня, — сказал он. — Да, — ответил Карасу, сжимая член сильнее. — Не только же тебе всегда меня до тряски доводить. Он наклонился, прижимая член к входу Отои. Головка коснулась горячей кожи, и Отоя выдохнул, чувствуя, как его тело напрягается в ожидании. Карасу провёл головкой по входу медленно, круговыми движениями, размазывая масло по краям, чувствуя, как мышцы Отои сжимаются и разжимаются в такт его прикосновениям. — Такой мокрый, — заметил Карасу, прикасаясь пальцами к входу. Отоя выдохнул, чувствуя, как его собственный член подрагивает от этих слов. Он хотел, чтобы Карасу вошёл. — Хн, хватит трогать, вставляй уже, — тихо сказал он, дрожа от нетерпения. — Пожалуйста. Но Карасу не торопился. Он продолжал водить головкой по входу, чувствуя, как Отоя сжимается в попытке ухватить его, притянуть внутрь. Каждый раз, когда мышцы сжимались, Отоя издавал тихий, сдавленный стон, и Карасу наслаждался этим звуком. — Как мило пытаешься взять меня, — сказал он, улыбаясь. — Да, — Отоя прерывисто выдохнул, - Всё-таки кастрируем тебя, все равно пользы никакой, только пизА-ах... Карасу надавил сильнее. Головка начала входить, и Отоя почувствовал, как его тело растягивается, принимая её. Это было медленно, настойчиво, и он чувствовал каждый миллиметр, каждое движение. Головка была толстой, и его анус растягивался вокруг неё, чувствуя, как кожа натягивается, как мышцы борются с этим вторжением. — Такой тугой, — выдохнул Карасу, чувствуя, как его головка входит в Отою. — Хоть у кого-то всё стабильно. Ты такой горячий внутри. Он надавил сильнее, и головка вошла до конца. Отоя низко и протяжно застонал, чувствуя, как его тело растягивается, принимая члена Карасу. Он чувствовал, как кожа вокруг его входа натягивается, как мышцы пульсируют, пытаясь привыкнуть к этому ощущению. — Не двигайся, — прошептал Карасу, замирая. — Дай своему телу привыкнуть ко мне. Он стоял неподвижно, чувствуя, как Отоя сжимается вокруг него. Мышцы пульсировали, сжимались и разжимались, пытаясь привыкнуть к размеру. Карасу чувствовал, как кровь пульсирует в его члене, как вены напрягаются от возбуждения. — Нормально? — спросил он. Голос стал хриплым и сбитым от нетерпения и невыносимого возбуждения. — Да, — выдохнул Отоя, голос дрожал. - Двигай. Карасу начал медленно входить дальше. Каждый сантиметр был ощутим, каждый миллиметр растягивал его тело, заполняя его. Отоя чувствовал, как член Карасу скользит внутри него, касаясь стенок, раздвигая их. Он чувствовал, как его тело принимает его, как оно раскрывается перед ним. — Ещё, — прошептал он. — Войди глубже. До конца. Карасу улыбнулся, входя до основания. Его член полностью скрылся внутри Отои, и Отоя почувствовал, как его тело заполнено до краёв. Он чувствовал, как головка касается самого глубокого места, как член пульсирует внутри него. Кожа вокруг его входа была натянута до предела, розовая, влажная, пульсирующая в такт его сердцебиению. — Блядь... — выдохнул Отоя, чувствуя, как его тело содрогается от ощущения полноты. — Мх... Карасу замер на мгновение, давая ему привыкнуть. Он смотрел на Отою, на его широко разведённые ноги, на его член, который пульсировал и истекал прозрачной жидкостью, касаясь его живота. Он чувствовал, как мышцы Отои сжимаются вокруг его. — Ты так красиво выглядишь, — сказал он, наклоняясь и целуя его. — Мой развратник. — Да, — выдохнул Отоя, чувствуя, как его тело начинает двигаться в такт дыханию Карасу. — Продолжай. Карасу начал двигаться. Медленно, глубоко, каждый толчок до основания. Отоя чувствовал, как член скользит внутри него, касаясь стенок, надавливая на разные точки. И когда Карасу нашёл простату, Отоя вскрикнул, чувствуя, как электрический разряд пронзает его тело. Он вцепился пальцами в плечи Карасу, сжимая их, оставляя красные следы. — Вот здесь? — спросил Карасу, надавливая снова. — Тебе нравится? — Да! — закричал Отоя, чувствуя, как его тело содрогается от удовольствия. — Ещё... ещё... не останавливайся... Карасу ускорился. Его толчки стали глубже, сильнее, и каждый раз он касался простаты, заставляя Отою кричать. Отоя чувствовал, как его тело содрогается от удовольствия, как его член пульсирует, касаясь живота Карасу. Он вцеплялся пальцами в его спину, оставляя следы, царапая кожу, не в силах сдержать себя. — Опять ты за своё, — прошептал Карасу, ускоряясь. — Тебе так хорошо, что ты не можешь сдержать себя? Настоящая киса. — Да, — выдохнул Отоя, чувствуя, как внутри нарастает напряжение. — Сильнее. Хочу сильнее! Карасу выполнил его просьбу. Он трахал его грубо, сильно, каждый толчок как удар. Слышны были мокрые, сочные звуки: шлепки, хлюпанье, смешивающиеся с тяжёлым дыханием и стонами. Отоя чувствовал, как его тело содрогается от каждого толчка. Влажные от пота тела скользили друг о друга. Простыни под ними сбились в комок, одна подушка уже упала на пол, вторая была смята и зажата в пальцах Отои. В комнате пахло сексом, потом, маслом, возбуждением, смешанным с запахом дождя, который начинал барабанить по стеклу. Крупные капли стекали по окну, и в их отражении, искажённом водой, виделись две тени, двигающиеся в едином ритме. Жаркое дыхание оседало на стекле, запотевая его, стирая границу между ними и ночным городом. — Мой котёнок, — прошептал Карасу, ускоряясь. — Сегодня ты особенно нежный. Сильно соскучился? — Мгх, — выдохнул Отоя, чувствуя, как внутри нарастает оргазм. — Аах. Он чувствовал, как его тело начинает дрожать, как мышцы сжимаются, как напряжение внутри достигает предела. Карасу чувствовал это, ощущал, как Отоя сжимается вокруг него, как его тело начинает пульсировать в предвкушении оргазма. — Кончай, — прошептал Карасу, ускоряясь. — Я хочу чувствовать, как ты кончаешь вокруг моего члена. Отоя кончил с громким, сорванным криком. Его тело выгнулось дугой, пальцы вцепились в плечи Карасу, оставляя глубокие царапины на коже. Он чувствовал, как его член изливается на живот, как горячая жидкость стекает по его коже, смешиваясь с потом. Мышцы сжимались вокруг члена Карасу, сжимая его, обхватывая его, выдавливая из него всё, что он может дать. Каждая волна оргазма сжимала член Карасу, заставляя его стонать от ощущения того, как стенки судорожно сдавливают его орган. Отоя лежал, тяжело дыша, чувствуя, как его тело содрогается от последних спазмов. Его глаза были закрыты, пальцы всё ещё сжимали плечи Карасу, не в силах разжаться. Он чувствовал, как внутри него всё пульсирует, как член Карасу всё ещё внутри него, твёрдый и пульсирующий. — Блядь... — выдохнул он, чувствуя, как его дыхание начинает выравниваться. — Это было... — Ещё не всё, — перебил его Карасу, дыхание было сбитым, а голос был ещё более хриплым. — Я ещё не кончил. Он медленно вышел из Отои, и тот почувствовал пустоту, которая тут же начала заполняться предвкушением. Карасу оперся руками по обе стороны от головы Отои, его тело нависло над ним. Он смотрел сверху вниз, и в его глазах горело что-то дикое, почти животное. Его мышцы были напряжены, на спине блестел пот, и каждое его движение было словно у хищника, готовящегося к прыжку. Он снова вошёл в Отою резко, глубоко, до самого основания. Отоя вскрикнул, чувствуя, как его тело снова заполняется, как член Карасу растягивает его, проникая в самую глубину. Карасу начал двигаться быстро, жёстко, вбиваясь в него с такой силой, что кровать скрипела под ними, а голова Отои ударялась о матрас в такт каждому толчку. — Да, — выдохнул Отоя, чувствуя, как его тело начинает снова реагировать на эти толчки. — Да... сильнее... Карасу оперся на руки, его мышцы напряглись, и он начал вбиваться в Отою с ещё большей силой. Каждый его толчок был глубоким, жёстким, и он чувствовал, как член скользит внутри Отои, как его тело сжимается вокруг него, как оно принимает его снова и снова. Его дыхание было хриплым, сбитым, и он не сдерживал своих стонов, они вырывались из него вместе с каждым толчком, смешиваясь с криками Отои. — Блядь... — простонал Карасу, чувствуя, как его тело начинает дрожать от напряжения. — Ты так хорошо принимаешь меня... я не могу остановиться... Он вбивался в Отою с такой силой, что тело того ездило назад-вперед по простыне от каждого толчка. Его член снова начал набухать, реагируя на движения Карасу, и он чувствовал, как внутри него снова нарастает напряжение. — Ещё... — выдохнул он. — Хочу ещё... Карасу ускорился до предела. Его дыхание было хриплым, сбитым, и он чувствовал, как его тело начинает дрожать от приближающегося оргазма. Он смотрел на Отою, на его покрасневшую кожу, на его член, который пульсировал в такт его толчкам. За окном дождь усиливался. Капли стучали по стеклу, запотевая его, оставляя разводы. Их жаркое дыхание оседало на прохладном стекле, создавая влажные круги, в которых отражался тусклый свет ночного города. Где-то далеко слышался гром, но они не замечали его. Только друг друга, только свои тела, сплетённые в едином движении. — Я сейчас... — выдохнул Карасу, чувствуя, как его тело начинает содрогаться. — Я сейчас кончу... — Кончай, — прошептал Отоя, сжимая его плечи. — Внутрь... Карасу кончил. Его тело содрогнулось, он вдавился в Отою до самого основания, и Отоя чувствовал, как горячая, густая сперма заполняет его изнутри. Каждая пульсация члена Карасу отдавалась в его теле, и он чувствовал, как тепло разливается внутри него, как сперма заполняет каждую складку, каждый миллиметр его растянутого ануса. Карасу замер, уткнувшись лбом в плечо Отои. Его дыхание было тяжёлым, сбитым, и он чувствовал, как его член пульсирует внутри Отои, изливая последние капли. Отоя чувствовал, как сперма вытекает из него, стекая по внутренней стороне бедра, смешиваясь с маслом и потом. Кожа вокруг его входа была горячей, влажной, пульсирующей. Карасу медленно вышел из него, и Отоя почувствовал, как пустота заполняется прохладным воздухом. Карасу лёг рядом, притягивая Отою к себе. Простыни под ними были смяты, одна подушка лежала на полу, вторая была сброшена на край кровати. Они лежали в тишине, чувствуя, как их дыхание выравнивается. За окном шумел дождь, и холодный воздух касался их разгорячённой кожи. Окно было запотевшим от их дыхания, и на стекле рисовались разводы, как картины, созданные их жаром. — Всё хорошо? — спросил Карасу. Отоя не ответил сразу. Он просто прижался к нему, чувствуя, как его сердце бьётся в унисон с сердцем Карасу. — Да, — сказал он наконец. — Я в порядке. Я не такой слабый, как ты думаешь. - Карасу на это лишь усмехнулся. Ага, конечно. Они лежали, обнявшись, и ночь была тёплой и тихой. Отоя чувствовал, как напряжение уходит окончательно, как мысли перестают крутиться в голове. Он чувствовал себя в безопасности, там, где он должен быть. Рядом с человеком, который любил его. Он закрыл глаза и позволил себе просто быть. За окном шумел дождь, и ночь была прохладной и свежей, но внутри их маленького мира было тепло и спокойно. На стекле таяли следы их дыхания, а крупные капли дождя стекали по стеклу, как слёзы, оставляя за собой прозрачные дорожки. И этого было достаточно. *** Юкимия: а можно трахаться потише?!