7 глава. 1 часть

Хиори: что? Чигири: какой засос? Шидо: всмысле засос? Отряд: не знаете, что такое засос? Обычный засос, ещё такой багровый, на полшеи. Карасу: а вот это уже интересно... Шидо: ОТКУДА?! Исаги: ты уверен, что это засос? Может, просто синяк? Отоя: ты думаешь, я со своим опытом отношений не отличу засос от синяка? Рео: неужели наш Итоши вырос? Юкимия: это действительно интересно. Чигири: даже ты, Юки... Неужели у вас настолько скучная жизнь, что вы обсуждаете даже такое? Карасу: сам небось уже на чемоданах в общагу. Рео: лично я приеду, так, ради интереса... Чигири: тебе своих засосов мало? Ходишь чуть ли не каждый день разукрашенный, даже не скрываешь. Рео: завидуешь? И вообще, зачем скрывать то, что всем известно? Все прекрасно знают, что мы трахаемся. Карасу: палишь контору, брат. Рео: ой, я про вашу личную жизнь знаю больше, чем ты сам, мистер полицейский. Карасу: ... Карасу: @Отоя Отоя: я Чигири по секрету сказал! Чигири: какому секрету? Тебя после кружки детского шампанского так разнесло, что там было и такое, что я никогда в жизни не хотел знать. И не надо на меня гнать, генеральный директор. Карасу: закройся. Карасу: заебись растрепать всю нашу личную жизнь? Чигири: я тя умоляю, вы так ебётесь громко, под аккомпанемент грохочущих стен, что я не сомневаюсь в осведомлённости Баро. «Карасу» отреагировал(-а) 🖕 Юкимия: как мы после засоса Рина пришли к этому? Хиори: блин, а правда, откуда он мог у него появиться? Карасу: я думал, что ты не настолько невинный, чтобы не знать, как у человека появляется засос. Хиори: попизди мне тут. Хиори: я имел в виду другое. Неужели у Рина кто-то есть? Рео: мне нужно узнать больше об этом человеке, если это человек. Чигири: с твоими связями это не проблема. Рео: да, но даже так мне надо минимум информации. Юкимия: неужели существует человек, который мог понравиться Рину? Чигири: ну... возможно? Хотя, может, ему больше по душе свободные отношения? Карасу: а кто-нибудь вообще что-нибудь видел? Чигири: стоп, а что вы вообще в общаге делали? Отоя: мы после пьянок в общагу с Карасу приехали. У меня родители в командировке, а у Карасу в каких-то ебенях. Карасу: они уехали к бабушке в Израиль! Отоя: ну вот. Чигири: и ты действительно кого-то видел? Отоя: в том-то и дело, что нет. Помню, вышел в коридор, чтобы сходить в аптеку. Карасу после тусовки чуть в другой мир не отошёл. Но даже это он пережил, его хер убьёшь, поэтому я ходил в аптеку за таблетками. Вышел, а там Рин мимо проходил. И да, у него на шее был здоровенный багровый засос. Не синяк, а именно засос. Хиори: ничего себе. Шидо: я в ахуе. Шидо: ВСМЫСЛЕ БЛЯТЬ?! Бачира: получается, Рин с кем-то встречается? Юкимия: ну, он же всё-таки человек, хотя и не особо похож. Шидо: Я ВЫЕЗЖАЮ. Отоя: интересно, это девушка или парень 🤔 Чигири: мне почему-то до последнего кажется, что Итоши не гей. Рео: мне кажется, тоже. Юкимия: да, не особо он на гомика тянет. Шидо: да чего вы все такие пессимисты? Чигири: с каких пор гетеросексуальность — это грустно? Шидо: ну, не может наша ресничка-младшая быть гетеро, ну не может. Юкимия: не похож он на гея. Вы вообще его видели? Накаченный, высокий, стройный... Да, и до этого момента я вообще думал, что он аромантик и асексуал. Думаю, максимум, что его может возбудить, — это футбол и азарт. Рео: звучит странно, но я согласен. Шидо: бля, ставлю почку, что он гей. Всё становится понятно, просто глядя на его смазливое личико. Карасу: с каждой минутой становится всё интереснее. Отоя: ставим ставки, господа! Хиори: а никого не волнует, что Рин тоже есть в этом чате? Чигири: думаю, ему плевать. Карасу: ставлю сотку на то, что он не из наших. Шидо: готовь кошелёк. Чигири: говоришь так, будто собственноручно собираешься совокупить его с парнем. Рео: не забудь снять на камеру для подтверждения. Чигири: брат, ты шо... Отоя: фу, покажи... Карасу: ... Чигири: мне казалось, за это время алкоголь уже вышел из организма, но всё-таки лучше прокапаться. Шидо: не волнуйтесь, обязательно покажу с собой в главной роли😜 Карасу: спасибо, но нет. *** Идея пришла внезапно. Просто внезапно появилась в голове — как вспышка молнии в чистом небе, как щелчок выключателя в тёмной комнате. Несс, по правде говоря, даже не думал о таком. Хотя эта мысль была более чем адекватной и разумной. Настолько разумной, что он удивился, почему она не пришла к нему раньше. Почему бы не переехать? Почему бы не вступить в другой клуб? Почему бы не играть за другую команду? Он был на хорошем счету у своего клуба. Тренеры его ценили, партнёры уважали, статистика была приличной. Его с руками оторвут практически где угодно — за это он не волновался. Он был хорошим игроком. Может, не гением, не звездой, не тем, о ком пишут в газетах, но — хорошим. Надёжным. Профессиональным. Этого достаточно. Он давно хотел развеяться. Посмотреть на что-то помимо пасмурного Берлина, который за эти годы стал для него и домом, и тюрьмой. Новые люди, новые знакомства, новая команда, новый город, новая жизнь. Всё новое. Да, Кайзера он не сможет забыть как старую книгу. Не выбросит из головы, как ненужный хлам. Не перестанет вспоминать по ночам — его голос, его улыбку, его взгляд, который иногда, очень редко, становился почти человеческим. Но он по крайней мере уже смирился со всем, что произошло. И не рассчитывал на то, что вот он сейчас уедет — и всё сразу наладится. Может, раньше он бы так и подумал. Может, год назад, месяц назад, даже неделю назад он бы поверил, что смена обстановки — это панацея, что новые стены, новый газон, новая форма каким-то чудом исцелят его разбитое сердце. Но благодаря Кайзеру — и в этом была своя, горькая ирония — он больше такой легкомысленностью не страдал. Кайзер, по доброте своей душевной, поспособствовал уничтожению его наивности. Спасибо ему за это. Правда. Сейчас Несс неспешно собирал свой чемодан. Всё ненужное он уже выбросил. Квартиру он тоже собрался продать. Возвращаться в ближайшие несколько лет он не планировал. Если всё пойдёт хорошо, он обзаведётся квартирой или даже домом в Нидерландах — куда, собственно, и собирался. Это внезапное путешествие даже вызывало у Несса радость. Странную, непривычную, почти забытую. Какое-то спокойствие и предвкушение — того, что скоро он избавится от этих оков. Которые сам на себя надел. Которые сам затянул так сильно, что они впились в кожу. Да, будет тяжело. Вряд ли что-то сможет помочь — ни перелёт, ни новый город, ни новый клуб, ни новые люди. Боль останется. Она всегда остаётся. Но Несс решил сам. Он поможет себе сам. Без подачек и фальшивых улыбок, потому что достаточно. Ещё ни один человек в этом мире не был с ним искренен. Ни один. Не родители, что смотрели на него так, будто он был им чужим. Не партнёры по команде — они общались с ним ровно настолько, насколько требовали приличия. Не Кайзер — тот вообще никогда не смотрел на него как на человека. Даже родители. Несс, конечно, понимал — или подозревал — фальшь Кайзера, обращённую к нему во всех отношениях. Кайзер был таким со всеми. Это не было секретом. Он не делал исключений. Он был холоден со всеми, кто не мог дать ему то, что он хотел. Но с Нессом он был холоден особенно. Всегда холоден. Несс не понимал, за что. Почему именно с ним? Он был всегда рядом. Не настаивал ни на чём, что могло бы Кайзеру не понравиться. Не лез в душу, не задавал лишних вопросов, не пытался стать ближе, чем ему позволяли. Он правда старался. Правда. Он хотел быть принятым. Хоть кем-то. Но Кайзер не менялся. День за днём, месяц за месяцем, год за годом — всё тот же ледяной взгляд, всё те же колкие слова, всё то же безразличие, перемежающееся редкими вспышками чего-то, что можно было принять за интерес. Но Несс уже не верил. И Несс ждал. Годами. Ждал хоть чего-то — хоть мимолётной искренней, настоящей улыбки в свою сторону. Не снисходительной, не насмешливой, не дежурной. А настоящей. Ждал одного единственного «спасибо». Он покорно ждал и был всегда рядом. А Кайзер проявил больше заинтересованности и внимания к Исаги за две недели, чем к Нессу за четыре года. Несс не мог этого понять. Не мог принять. Не мог смириться. Поэтому сейчас — хватит. Он собирал вещи. Уже успел купить билет на самолёт, вместо того чтобы в очередной раз бежать к Кайзеру и извиняться не за что, падая буквально в ноги этому человеку, вымаливая прощение за то, что существует, за то, что дышит, за то, что посмел надеяться. Не то чтобы он был на него зол или обижен. Нет. Злость прошла. Обида выгорела. Осталась только усталость — тяжёлая, свинцовая, высасывающая силы. Он просто наконец-то понял, что нахуй никому не сдался. Его могут кинуть в любой момент — и сразу же забыть. Никому здесь не будет в ущерб. Никто не испытает случайные муки совести, крупицы жалости или, ещё чего хуже, чувство вины. Несс же этого не достоин. Они и бросили его. Никто не послал его прямо, никто не относился к нему плохо, показывая всем видом, что ему тут не место. Однако Кайзер великодушно сделал это за них. И знаете, в этом только вина Несса. До него слишком долго доходили очевидные вещи. Кайзер столько раз говорил ему это в лицо — прямым текстом, без намёков. А Несс, наивный и невинный дурачок, стоял молча и искал причину такого отношения в себе. Может, он недостаточно хорош? Может, он недостаточно старается? Может, он что-то делает не так? Только спустя столько времени он понял, что устал. Да, он не идеален. Да, он где-то посредственный и простой парень — не гений, не уникум, не тот, кто родился с мячом в ногах. Но за такое вряд ли втаптывают в грязь, поливая бесчисленными унижениями и оскорблениями. Несс наконец решился. Это был огромный шаг для него. Последний раз он был таким решительным, уходя от родителей. Он не хлопал дверью. Не устраивал скандалов. Не кричал о несправедливости. Он просто сказал, что любит футбол — и ушёл. Они, даже они, его не приняли таким, какой он есть. Чего уж говорить о других людях, которые и вовсе не обязаны его понимать, принимать, любить. У них нет на это ни времени, ни желания, ни причин. Это огорчало. Кого не расстроит такое отношение к себе? Кому будет всё равно? Несс был живым человеком — с сердцем, которое умело чувствовать, с душой, которая умела болеть. Но он смирился. Он с этим справится. Как говорится: начнёт с чистого листа. Будет играть, как раньше — не ради кого-то, ради себя. Ради своей мечты. Ради того ощущения полёта, когда ты на поле, когда мяч у ног, когда ничего больше не имеет значения. Возможно, он больше не захочет впускать в свою жизнь никого. Держать всех на расстоянии, не сближаться, не привязываться, не надеяться. Но разве это можно считать минусом? Скорее плюс. Спокойнее. Надёжнее. Безопаснее. Да, у него будут новые друзья и знакомые — в новом городе, в новой команде, в новой жизни. Но Нессу этого хватит. Он так решил. Несс закрыл чемодан. Щёлкнули замки. Он провёл ладонью по крышке — гладкой, чёрной, без единой царапины. *** Шидо: мне крайне интересно, что это за тип Шидо: кто посмел Шидо: я конечно не собственник, нооо Шидо: задело Карасу: господи, да успокойся ты уже. Шидо: завались Шидо: я бы посмотрел на тебя, если бы Отоя с засосами шастал. Карасу: сравнил, блять. Карасу: мы с Отоей встречаемся, начнём с этого. В отличие от тебя. Это ты что-то там понапридумывал. Итоши на тебя кристаллически похуй. Карасу: да и Отоя не будет шляться неизвестно с кем. Шидо: ахуел? Шидо: ну и что, что ему похуй? Это вообще неважно Шидо: главное, что мне не похуй Карасу: интересные у тебя односторонние отношения.. Шидо: ой, да завали ебало Чигири: девочки, девочки, не ссорьтесь. Исаги: да, Рину неприятно. Любому бы не понравилось, если бы кто-то обсуждал его личную жизнь. Шидо: небось сам плачешь в подушку Исаги: что ты несёшь? Шидо: не нервничай ты так, все и так всё знают Рео: лично я уже строчу фанфик. Юкимия: может, Рину просто стало жарко? У него там удавка была или что-то такое? Ну, бывает же. Хиори: на шее? От удавки? Ты серьёзно? Юкимия: я не знаю, я пытаюсь найти логическое объяснение. Отоя: нет, ребят. Я своими глазами видел. Это был засос. Я их уже столько на себе пересмотрел, что спутать не мог. Карасу: это ты к чему? Что у нас там было, то было. Не надо вот этих подробностей. Отоя: а что такого? Все знают, что мы встречаемся. Или ты стесняешься? Карасу: я не стесняюсь. Просто не люблю, когда мою личную жизнь обсуждают. Рео: о, как трогательно. Чигири: через пять минут после того, как сам начал обсуждение чужой. Карасу: это другое. Рео: конечно, другое. Бачира: а может, это просто совпадение? Синяк после драки или ещё чего. Ну, ударился где-то. Исаги: сомневаюсь. Рин бы заметил, если б ударился. Шидо: откуда ты знаешь, заметил бы он или нет? Ты за ним следишь? Исаги: нет, просто... ну, он же аккуратный. Бережёт себя. Шидо: слишком много знаешь о привычках Рина. Подозрительно. Исаги: завались. Бачира: Шидо, реально хватит Шидо: бро, ты на чьей стороне?! Совсем недавно мы практически голые лежали в канаве, а сейчас ты мне заявляешь что-то? Рео: так-так, а вот с этого места поподробнее.. Бачира: я даже ничего не помню! Шидо: зато я помню! Обслюнявел меня, так ещё и отнекивается. Такое вообще вряд ли забудешь. Ещё так неудачно я не убегал от полиции Юкимия: Почему-то меня это не удивляет Исаги: то есть вы там в канаве прохлождались, а я в тюряге сидел?? Я не забуду этой подставы. От тебя, Бачира, я такого не ожидал.. Бачира: да я сам не хотел с ним идти! Я как полицию увидел, меня парализовало. И вообще, я потом хотел вернуться! Только тогда уже сам не знал, где нахожусь. Чигири: возьмите меня за руку, мне страшно. И вообще, если уж возвращаться к теме..то дело Итоши с кем спать и встречаться. Рео: как будто нам больше нечего обсудить Шидо: пффф Отоя: не, ну лично мне интересно. Карасу: мне тоже Хиори: ну, это же действительно неожиданно. Чтобы Рин и встречался. Курона: и при этом никто ничего не знает даже сейчас. Кто он? Или она? Рео: абсолютно согласен. Чигири: ... Чего я ожидал от этого сплетника. Рео: ага, у самого уже руки трясутся от любопытства. Как будто я тебя не знаю. Чигири: ... Отоя: ой, не пиздите. Все в ахуе от этой новости и всем хочется подробностей, и вы готовы к этому разговору. Карасу: да. Рео: я всю жизнь думал, что Карасу похуист. Чигири: не, он просто долбоёб. Заебал уже к нам ломиться в час ночи, а потом убегать и ржать на весь этаж. Кунигами: вместе со своим ненаглядным. Чигири: да. Карасу: ой, душнилы. Чигири: блять, кем надо быть, чтобы увидев тебя, что ебëтся к нам в двери, не дать тебе по ебалу в лучшем случае? Рео: таким же долбоёбом надо быть Отоя: что за буллинг.. Чигири: высказался главный буллер Карасу. Отоя: ну, мне можно Карасу: ... Отоя: какие-то притензии? Карасу: никак нет, сэр. Чигири: удобно под каблуком устроился? Отоя: да, ему удобно. А Кунигами там удобно под твоей шпилькой, принцесса? Чигири: сучок Чигири: не жалуется. Карасу: как будто он имеет такую роскошь, как возможность пожаловаться Кунигами: не пизди лишнего. Карасу: бро, я на твоей стороне, мы в одной лодке, не руби сук, на котором сидишь. Рео: сколько ещё раз тебе нужно сказать, чтобы ты перестал использовать фразы, значения которых ты не знаешь? Карасу: да что я сказал не так? Чигири: буквально всё. Карасу: ой, бля, идите нахуй Карасу: как там Киëра кстати? Он меня чуть в пруду не утопил. Хиори: ты сам виноват, идиотина. Карасу: воу, что за агрессия, малыш Хиори? Хиори: закройся Хиори: это несколько надо быть в пьяном угаре, чтобы так себя вести. Чигири: а теперь поподробнее Рео: да, мне уже интересно. Новый повод чмырить Карасу. Такое нельзя упустить Отоя: явились главные сплетники страны Карасу: они носят это звание с гордостью Хиори: этот обдолбанный Киëру с Отоей перепутал. Карасу: у меня есть оправдание. Отоя: всмысле перепутал? Он же ему просто дойти помогал до остановки, чтобы тот на автобус сел и домой поехал. Хиори: о неееет, это было потом. Чигири: /Карасу: у меня есть оправдание/ Боюсь, они уже уже тебе не помогут. Хиори: да он же его чуть в засос не поцеловал. Рео: все-таки Хиори тот ещё садист... Прям палит карты без промедления, уверенно. Отоя: что ещё было? Можно в подробностях. Карасу: да ничего такого там не было! Я был пьян, ты и сам знаешь, малыш. Отоя: никакой я тебе не малыш, не подходи ко мне. Карасу: да чего ты? Я же ничего не сделал! Отоя: я на многое закрывал глаза, ты и сам знаешь, но это уже слишком Карасу: блять, да подожди Чигири: пупупу... Карасу: если уж и взялся пиздеть, так бы и продолжал. Идиот, блять Хиори: ну, он немного не поцеловал в итоге, но приставал. Хиори: ну, не прям сильно Карасу: сам нихуя не помнит. Думаешь, я не видел в каком ты состоянии был? Сам еле ноги переставлял Карасу: так что верить ему сейчас — себя не уважать Рео: ну, так-то, Хиори с Куроной недалеко ушли Хиори: да даже будучи пьяным и видел как Карасу обблевал рубашку Киëры! Карасу: да вы заебали уже со своей рубашкой! Куплю я ему её. Карасу: @Отоя, видишь? Ни к кому я хуй не пристраивал. Карасу: и вообще, ты должен верить своему парню, а не этим сплетникам, которые сами нихуя не помнят. Отоя: Карасу, месяц без секса Карасу: ээ... Кунигами: а вот это уже серьёзно Рео: наш бро, уважаю Чигири: ода, туда его Хиори: это было сильно Карасу: оравой на одного — нечестно. Чигири: не волнуйся, всем похуй. Карасу: ... Карасу: @Шидо, сюда блять Рео: даже так.. Карасу: это всё ваше влияние, идиотизм оказывается воздушно-капельным передаётся. Карасу: @Отоя, малыш, ну куда ты ушёл? Карасу: не вздумай меня игнорировать Карасу: Отоя! Карасу: собрался тут, курятник. Хватит моему Отое промывать мозги. Карасу: своими лучше займитесь. Карасу: если есть чем, конечно. Чигири: смотри, телефон слюнями не забрызгай. Рео: ахаха Карасу: даже, когда трахаешься, есть время что-нибудь пиздануть. Рео: чë... Карасу: ах, точно, Наги наверное так похуй, что он может и заснуть во время секса. Карасу: хотяяя, он наверное даже если и захочет, то не сможет никого удовлетворить, даже себя. Поэтому-то ты и ведешь себя как сучка Карасу: недотрах, да? Карасу: бедняжка Карасу: у принцесски та же проблемка получается Карасу: ты меня разочаровываешь, Кунигами. Карасу: я думал, ты машина не только на поле. Карасу: но ты подтвердил стереотипы. Не умеешь пользоваться тем, что ниже пояса, да? Или бонально размера не хватает? Карасу: вот теперь люди страдают. Карасу: иди, принцесска, потрахайся сначала нормально, а то всё пиздишь бестолку, мозги всем ебёшь. Кто виноват, что у тебя парень членом пользоваться не умеет. Ты не в моём вкусе, поэтому, если это твой способ зацепить меня, то нет. Юкимия: наболело... Чигири: ты соображаешь, чë несёшь? Кунигами: выйди-ка на минутку. Рео: ты как посмел сказать такое про Наги?! Рео: как в твоей голове вообще может быть такая чушь?! Рео: оно и понятно, почему ты долбаёб, в бошке-то для мозга места не осталось Рео: надо Отое нормального парня найти, не с двумя извилинами и теми прямыми. Ну и три сантиметра там тоже так себе перспективы. Карасу: и снова мне в трусы заглядывают. Ты тоже не в моём вкусе. Смазливым мальчикам к Наги. Я понимаю, что Нагины три сантиметра тебя вряд ли удовлетворяют, ты ж у нас богатенький, шлюх подороже заказывал, но не надо свои обидки на меня проецировать. Хиори: мне кажется, или это уже все-таки перебор..? Рео: хахаха, ворона пучеглазая.. Рео: ты сам себя облил керосином.. Чигири: бро, успокойся, ты же знаешь Чигири: он же долбаёб Чигири: да-да Баро: завалите ебальники, блять, сколько можно уже, а?! Киëра: ааа, моя голова, как же херово... Хиори: о, проснулся? Чигири: живой... Ты так ужасно выглядел, что думали: не выкарабкаешься. Киëра: спасибо за беспокойство. Чигири: кстати, как там Курона? Ещё спит? Хиори: ох, пришлось скорую вызывать, как оказалось, у него отравление. Рео: отдохнули Локи: блять, как же я устал. Карасу: оооо... У меня, кажется, свет отключили, связи не будет ближайшие три часа, до скорого. Локи: я просто не понимаю: как. Локи: как это возможно? Локи: почему??? Локи: где я согрешил в прошлой жизни? Что я сделал? Локи: почему именно я должен за этим наблюдать? Шидо: бро, да всё норм, не преувеличивай Локи: вас нельзя выпускать на волю. Вы дикари, не способные эволюционировать. Локи: как вы объсните мне это? Чигири: как Шидо в подсобке блевал? Это вполне объяснимо Локи: видео* (видео в ТТ, залетело на несколько миллионов. 2 миллиона лайков, пятьсот тысяч комментариев. На видео: пьяные блюлокавцы, их снимали те самые парни, которые предложили им в клубе выпить. Они слили это в интернет. Это очень обсуждаемая новость) Рео: ... Локи: видео* (пьяный Шидо на сцене. Арю на пилоне. Исаги валяется на полу. Пьяные в стельку.) Чигири: как знал, не надо было с теми челами садиться Рео: да уж.. Хиори: кошмар. Локи: это всё, что вы можете мне сказать...? Чигири: А я говорил! Кто послушал Хëму? Правильно, никто не послушал, вот и разбирайтесь с этим дерьмом. Исаги: ааа, у кого-нибудь есть что-нибудь от головы? Мне кажется, я умираю Карасу: я уже думал: принесло, от одного избавились, а нет. Исаги: я вообще ничего не помню. Как я из отрезвителя попал в общагу? Исаги: точно, Локи.. Исаги: я помню, что пришёл Локи. Локи: я бы хотел это забыть Чигири: кто бы мог подумать, что это будет такое популярное место. Нам хоть за его рекламу заплатят? Локи: мне психолога оплатите. И не только мне. Всему составу Хиори: это сколько в квартирах? Чигири: у нас для этого есть Рео Юкимия: я иногда забываю, что он мажор Хиори: + Рео: даже я не смогу покрыть весь ущерб, что вы нанесли. Он и моральный, и материальный, и физический. Я не бог. Карасу: сомнительно. Наги похоже так не думает. Хиори: у Наги столько скинов и легендарных предметов. Они дохерища стоят. Чигири: я неоднократно был свидетелем сцены, когда Наги только заикался о том, что чего-то бы хотел, как Рео уже оплачивал Карасу: папик Наги. Я тоже так хочу. Кто возьмёт нас с Отоей на содержание? Хотя, бля, на тройничок он наверное ещё не согласен Юкимия: почему всегда всё сводится к этому? Рео: хватит топить меня, мы же все-таки друзья, не чужие друг другу люди Хиори: где-то я уже это слышал Чигири: меня уже тошнит от этой фразы. Хотя мы знаем друг о друге столько, что мы можем считаться родными Юкимия: действительно страшно Локи: мне так никто и не объяснил КАК. Каким образом я должен объяснить это Эго и всем остальным? Карасу: так получилось, чего тут теперь. Через неделю мы уже и не вспомним об этом. Хиори: я сомневаюсь, что ТАКОЕ можно забыть Карасу: вы об этом так говорите, как будто мы там оргии на камеру устраивали и в интернет сливали. Чигири: мне кажется, что такими темпами мы к этому не сможем не прийти. Я уверен, Шидо не далек от этой темы. Рео: я другого ожидал от футбола. Юкимия: мне, сука, так страшно. Локи: с меня хватит, я умываю руки Чигири: не могу не поддержать. Я бы с радостью составил компанию, но увы, поворюсь ещё в этом котле. Иногда я чувствую себя мазохистом. Шидо: какие вы все нежные. Мы даже толком и не повесились по-настоящему, а вы ноете. Чигири: боюсь спросить, что для тебя значит "по-настоящему". Рео: а что ему терять? У него даже репутации нет Шидо: кому не похуй? Шидо: и вообще, нахуй мы начали это обсуждать? Лучше вернёмся к засосу Шидо: ИЛИ Шидо: к тому, как Кунигами мне пол моего прекрасного лица разбил Чигири: если бы было больше времени, то я бы обязательно ему помог Хиори: и я Рео: и я Карасу: +++ Нико: + Чигири: воскрес Нико: к сожалению.. Шидо: предатели Шидо: да и вообще Шидо: где Рин-рин? в общаге? я скоро буду на месте Отоя: отъебись ты уже от него Чигири: у нас тут пьяные видео на миллионы просмотров, репутация летит к чертям, а мы обсуждаем засос на шее у парня, которого даже на видео нет. Хиори: да, зато лицо каждого из нас видно во всех плоскостях крупным планом. Локи: не напоминайте. Мне и так страшно. Лучше подумайте, как это дерьмо будете расхлёбывать. Бачира: может, сделать вид, что ничего не было? Игнорировать, пока все не забудут? Чигири: интернет не забывает. Отоя: а что ты предлагаешь? Пойти в полицию и заявить, что нас оклеветали? Локи: это уже не смешно. Чигири: а кто смеётся? Шидо: я Юкимия: ты по жизни смеëшься. Это дефект мозга, не волнуйся. Исаги: я устал. Я очень устал. И голова болит. И меня тошнит. Чигири: у меня это состояние с тех пор, как мы начали жить вместе. Шидо: признаки на лицо Бачира: какие признаки? Шидо: залетел небось Хиори: ... Чигири: ... Исаги: 😳 Карасу: это слишком даже для меня Рео: а жаль, что так нельзя. Мы бы с Наги Чигири: ВЫ УВЕРЕНЫ, ЧТО СУЕЦИД НЕ ВЫХОД? Хиори: я хочу домой Юкимия: я начинаю жалеть, что узнал про футбол Чигири: я чувствую, как деградирую. Карасу: допустим Отоя: это было не просто смело, это было пиздец как смело Киëра: это крик души, вы не понимаете Чигири: Кто-нибудь, услышьте уже мой крик или, скорее, ОР. Карасу: пользователь Чигири успешно проигнорирован. Локи: я вам всем подкину мышьяк в рис и вы умрёте, а меня наконец выпустят из этой клетки, и я больше никогда не поведусь на подобные авантюры. Чигири: я вас поддерживаю, несмотря на то, что вы спиздили мою мечту Исаги: завтра снова это видео увидят ещё сто тысяч человек. Карасу: оптимист. *** В последнее время стало спокойнее. Спокойнее относительно того, что было две недели назад. Поначалу Рин не понимал, почему яркое огромное бордовое пятно не сходило несколько дней. Ведь он не ударился, и его не кусали. Просто помазали губами, но как из-за этого образовался этот кошмар, думал Рин неделей ранее, рассматривая этот самый кошмар и ужас на своей белоснежной и невинной, не видавшей ранее таких сюрпризов, шее. Что Саэ сделал? Когда пройдёт это уродство? Рину было даже смотреть противно, но огромное тёмное пятно и не думало проходить, расползаясь по коже. Рин, не раздумывая больше ни дня, заклеил его пластырем спустя три дня, когда понял, что оно не проходит. За эти три дня только слепой не смог поглазеть на его шею. Он видел ошарашенные лица и не мог понять: настолько уродливо? Конечно, он не понимал истинную причину таких взглядов, но, наверное, это и к лучшему. После того инцидента Саэ дал допустить мысль, что он уехал. Рин даже начал так думать. Саэ за три дня ни разу не вышел из своей комнаты, не подал ни одного звука. В его стороне было настолько тихо, что не подумать, что тот не уехал, было невозможно. Рин даже выдохнул, но суровая реальность, как всегда, спустила его с небес на землю, имея на него свои планы. Саэ вышел из своей комнаты через пять дней. Выглядел он при этом, откровенно говоря, херово. Весь какой-то помятый, с фиолетовыми кругами под глазами, уставший. Казалось, что он даже похудел. Рин не то чтобы не заметил таких изменений, но предпочёл не обращать на это внимания. Это его не касается. С тех пор всё стало подозрительно хорошо. Жизнь не подкидывала ему, Рину, новых сюрпризов. К нему никто не лез. Он просто делал то, что должен был, в абсолютном одиночестве, и это его более чем устраивало. Общежитие было на удивление тихим. Никто не пытался перестроить планировку здания, поменять местами пол и потолок, что-нибудь сжечь, утопить, устроить революцию и тому подобное. Конечно, этим нельзя сказать, что Рин обрёл душевный покой. Его он вряд ли обретёт в этой жизни. Скорее всего он обречён на вечные душевные терзания. Шрамов и открытых ран, которые и не думают затягиваться, слишком много, чтобы можно было жить, не мучаясь. Но сейчас можно сказать, что он спокоен. Он уверен в себе. Он идёт вперёд и не хочет упасть и больше никогда не вставать. Это придавало сил. *** Саэ никогда не думал, что столкнётся с чем-то таким. Если бы кто-нибудь ему об этом сказал, он бы даже не смог себе этого представить, потому что такое не укладывалось в голове, по крайней мере у того Саэ. Сейчас же он почти сквозь слёзы смотрел на мокрые штаны и рваную простынь. Он правда не хотел, но как это объяснить всем, как это объяснить себе. Он не знает, за что цепляться, чтобы оправдаться. Он ненавидит себя, душит себя ненужными словами, говорит, что скоро это закончится, и из раза в раз вгрызается в подушку зубами, чтобы заглушить стоны, вбиваясь в скомканное одеяло не опадающим членом, будто его накачали афродизиаком. В голове неизчезающие образы брата во всех возможных позах и видах. Он такой красивый, такой маленький и нежный. Совсем не такой, каким себя подаёт. Яркие засосы так идут этой светлой тонкой коже. Бледные губы приоткрыты, позволяя слюне стекать к подбородку. Волосы растрёпаны, как у воробушка, пушок, они торчат в разные стороны, чёлка прилипла ко лбу от пота, частично закрывая глаза. Длинные, такие же ресницы дрожат, создавая ещё более невинный образ, от которого у Саэ сносит крышу. Это ненормально, но он не может устоять перед ним. Рин так жалобно хнычет, стоны не прекращаются, громкие сменяются тихими, а тихие — громкими всхлипами. Саэ хочет слышать только их. Его брат умеет издавать такие милые и одновременно возбуждающие звуки. Его хочется оберегать, защищать от всех, чтобы он чувствовал себя в безопасности, чтобы никто не причинил ему вреда, чтобы никто не потревожил его. Хочется дарить ему удовольствие, делать ему только приятно. Жить ради него, показывать только любовь и нежность, чтобы он знал, что любим. Саэ так ярко ощущает эту потребность, вбиваясь в его узкую дырочку. Рин так истошно кричит, выгибаясь под ним. Он такой гибкий и податливый, хочется обнимать его всю ночь напролёт, целовать в эти уже недетские щёчки, гладить по мягким волосам и никогда не отпускать. Только он может видеть брата таким, только с ним Рин может быть таким. По его лицу стекают кристально чистые слёзы, которые Саэ любовно ловит губами. Хочется остаться в этом моменте навсегда, где нет никого кроме них двоих, никаких проблем, никакого футбола, никакой борьбы, только он и Рин, только он и его любимый младший брат, рождение которого стало самым лучшим подарком в его жизни. Саэ от природы был не слишком эмоциональным для ребёнка. Когда родился Рин, ему было почти четыре года, и уже тогда он был таким. Позже, конечно, он подрос, Рину был почти год, он ползал по всему дому в ползунках всех цветов радуги, которые сам же Саэ и одевал. Рин был тем ещё модником. Одних только колготок был полшкафа. Тогда Саэ не кричал на всю округу, как он счастлив, он не показывал этого, но Рин был его спасением. Его хотелось защищать, всегда держать рядом, помогать во всём, дать ему всё, что захочет, его хотелось баловать, видеть его улыбку, где только недавно прорезались маленькие зубки. Он видел себя в его чистых, прозрачных, таких же, как и у него самого, глазах. Он видел своё отражение. Рин был таким милым, Саэ не мог не улыбаться ему в ответ, что уж говорить о других людях. Гости, что приходили к ним, не выпускали маленького Рина из объятий, тиская и расцеловывая его пухленькие щёчки, пихая конфеты во все карманы его мягкого боди, под звонкий заливистый смех Рина. Саэ немало ревновал. Он сам может купить Рину столько конфет, сколько он захочет, необязательно всяким посторонним это делать. И неважно, что этими посторонними были их родные тёти и дяди. Наверное, уже тогда что-то было не так. Когда Рин только начинал ходить, Саэ не отходил от него ни на шаг, всегда ловя его во время. Рин был активным ребёнком: сначала он везде ползал, что его нередко приходилось искать, потом он начал ходить, Саэ ходил за ним хвостиком, оберегая от падений. Потом он начал бегать, доводя своими манёврами всех до инфаркта, в особенности Саэ. Нет, Саэ не держал его в комнате под замком, не сдувал с него пылинки, Саэ волновался, искренне и сильно. Может, он и не показывал этого, но всегда доказывал своими поступками. А ведь Саэ был ребёнком, ему самому было пять лет, а он уже тогда взял за брата ответственность, хотя его никто об этом не просил, но он хотел. Хотел быть рядом и ни с кем не делить. Хотел не выпускать его из объятий, тискать эти детские щёчки, всегда быть для него тем, на кого можно положиться, на кого можно опереться, к кому всегда можно прийти. Его Рин — такое нежное, невинное создание. Ради него Саэ мог пойти на что угодно. Каждый восхищался этой детской привязанностью, такой крепкой братской связью. Тогда это было мило. Но что они скажут сейчас, когда Саэ уже в пятый раз проводит кулаком по члену, представляя образ голого брата? Где те, кто скажет, что это мило и так классно? Саэ никогда ни к кому не привязывался, у него были друзья, но считал ли он их таковыми? Единственным человеком, которого Саэ считал своим, был Рин. Он не запрещал ему дружить, но Рин и не хотел. Рин тянулся к Саэ, а Саэ тянулся к Рину. Так было всегда. Они чувствовали друг друга, были идеальным примером хороших братьев. Они доверяли только друг другу. Саэ был отстранённым ребёнком, он был равнодушным почти ко всему, ко всему, что не касалось Рина. Даже с родителями он вёл себя слишком равнодушно. Те были занятыми людьми, но любящими родителями. Саэ не искал внимания у родителей, у него же есть Рин. Он таскал его повсюду. Учил каким-то простым, но важным вещам, помогал с заданиями из детского сада, из которого часто его забирал. Смотрел с ним телевизор, гулял по улице. Когда Рин пошёл в школу, они стали вместе идти на занятия, а после вместе идти домой. Саэ никогда не пытался привить Рину свои привычки, никогда не пытался сделать Рина похожим на себя, но Рин сам тянулся к старшему брату. Возможно, это было ненамеренно, но, начиная от внешности и заканчивая любимым делом, — всё было идентично. Даже футбол стал неотъемлемой частью его брата. Саэ был несказанно рад, когда они начали играть вместе. У Рина талант, это вне всяких сомнений, Саэ увидел это сразу. Многие с восторгом отзывались об их дружной семье, которой она и являлась. Два брата, оба занимаются профессиональным футболом, оба талантливы, такие дружные, помогают родителям. Идеальная картинка, не правда ли? Саэ никогда не показывал свою не совсем нормальную привязанность к младшему брату, все просто видели, что они очень близки, но это было даже десятой частью того, насколько Саэ был полностью в Рине. Он не видел никого кроме него. Для него существовали люди, родители, родственники, но Рин был всегда ярким пятном среди серой массы. Всё на его фоне казалось бессмысленным. Всё, кроме футбола. Он играл в футбол, не надеясь, что Рин пойдёт за ним, но всё сложилось как нельзя лучше. Рин сам пришёл к нему. Так и настало начало конца. Они долго шли к неизбежному. Саэ не хотел, чтобы так получилось, но его никто не спрашивал. Саэ справился, он пережил, остался в какой-то степени собой, принял новую реальность и с новыми убеждениями пошёл к Рину. Сам того не осознавая, он сделал роковую ошибку. Понял он это даже не сразу, даже не через месяц и не через три месяца. Понял, когда увидел своими глазами и обомлел. Кто бы мог подумать, что Саэ способен испытывать страх, но именно это чувство Саэ испытывал. Он не знал, что делать дальше, его будто ударили под дых, лишив опоры и каких-то установленных убеждений. Наверное, никогда в жизни он не был так растерян. Но даже несмотря на всё, что увидел, Саэ никогда не забывал образ его брата, того брата. Он не верил в то, что его больше нет. Он пытался скрытно увидеть хоть что-нибудь прежнее, родное, но, к своему ужасу, не нашёл ничего. Вот тогда он понял, что сделал что-то, что ни в коем случае нельзя было делать. Рин, он же такой хрупкий и нежный по его словам, тогда почему же он сотворил такое? Зачем он так с ним поступил? Неужели новая реальность вычеркнула этот неприкосновенный образ брата из его головы в тот момент? Его нельзя было трогать. Единственное, что должно было остаться неизменным, что должно было остаться навсегда его. Но тогда он не думал об этом. Он думал о будущем. Думал, сделает лучше. Думал, что наконец-то нашёл свой путь, где он будет счастлив, где он готов совершать ошибки, ради чего готов стараться. Это действительно был его путь, который принёс ему счастье и удовлетворение, только вот не всем так повезло. Этот самый путь принёс боль и разрушение самому дорогому человеку, о котором так вовремя позабыли. Рин наивничал и не напоминал. Ничего катастрофического не случилось. Метеорит не упал на Землю, не наступил апокалипсис, полюса не поменялись местами и люди не начали массово умирать, но в тот момент всё-таки один человек умер, не выдержал. Его сердце, что билось так отчаянно, гоняя по венам горячую кровь, не выдержало трагедии, что случилась с этим маленьким человеком. В тот день умер ребёнок. Совсем ребёнок. У него нет могилы, его больше никто не увидит, возможно, его никогда и не вспомнят, но он ведь был. Совсем чистый и невинный, он прожил слишком мало, чем ему было отмерено. И вот это действительно трагедия. Она была такой всепоглощающей, такой умертвляющей. Ребёнок умер, а только пришедший на смену ему взрослый стал инвалидом, наверное, на всю жизнь. Жаль, что никто не заметил того, что произошло с человеком, что был одним из четырнадцати миллиардов. Никто не прочитает эту историю истерзанной души, это не напишешь на бумаге и не передашь кому-то, это даже не останется после смерти, никто ничего не заметил, будто этого и не было. Ирония судьбы. Все страдания, слёзы и боль рассыплются в прах вместе с телом, пережеванным временем, и никто ничего не заметит. Даже Саэ этого не заметил, а когда начал что-то замечать, то было уже поздно. Казалось бы, прошло не двадцать лет, ещё можно что-то изменить, но мёртвого к жизни не вернёшь. Да, это метафора, но по-другому не опишешь смерть души. Доктор тебе это не напишет в справке, это не отобразится ни в каких анализах, это не сможет ощутить другой человек, как физическую смерть, земля не сохранит несуществующее тело. Он никогда не назовёт брата монстром. Как бы другие ни шарахались от него, как бы ни обходили стороной, опуская взгляд, Саэ никогда не согласится с ними. Они обрекли его на вечное одиночество, уйдя самостоятельно, но так ли это на самом деле? Кто же обрёк его на вечные скитания в бескрайней пустоши? Там, где он мог страдать, не привлекая внимания. Возможно, он сам предпочёл именно эту пустоту, не вынося всё живое. Но Саэ был тем, кто вынудил отказаться от тепла. Да, он не сказал ничего такого вслух, но даже тех жестоких слов было достаточно. Может показаться, что он абсолютно хладнокровен, а к Рину и вовсе перестал испытывать даже тень былой привязанности, но необязательно всем знать, как вина разрастается внутри него, истощая организм всё сильнее. Саэ не тот, кто способен испытывать вину, пусть все так и думают. Кто они, чтобы знать правду. Сейчас он испытывает всю тяжесть на себе в стократном размере, представляя то, что нельзя представлять. С каждым днём он ненавидит себя всё сильнее. Каждый раз он говорит себе, что справится, что больше этого не повторится, но стоит сознанию подкинуть одну единственную картинку, одну единственную фразу, как он теряется, как не может остановиться. Его влечёт. По-настоящему дико. Ему страшно. Что делать в таких ситуациях? Это никому не расскажешь, никто никогда подобного не поймёт и тем более не одобрит. Как всё к этому пришло? Как тот детский невинный образ перестал быть неприкосновенным? Он точно помнил, что не было таких мыслей раньше, в детстве, в подростковом возрасте. Всё началось недавно, но, несмотря на это, искоренить болезнь Саэ не смог. Болезнь... По-другому Саэ не мог это описать. Что это, если не болезнь? Какое-то психологическое отклонение? Точно. Саэ всегда считал себя абсолютно здоровым как физически, так и ментально, но врачам виднее. Не могут кровные братья испытывать влечение друг к другу, точнее, только один из них. Рин такой проблемой не страдал. Да, Саэ было всё равно на гендер, статус, расу, но было ли всё равно на это, на такое странное и ненормальное влечение? Он задаёт себе этот вопрос каждый день не единожды, но сейчас, когда он почти кончил в третий раз, снова представляя младшего брата, ему плевать. Хочется забыться в этих ощущениях навсегда, не выходить в этот жестокий мир снова в одиночестве. Он никогда не думал, что ему может болеть сердце, он думал, что это просто художественный приём, чтобы описать те или иные чувства, но когда его сердце сжалось, а воздух больше не смог поступать в лёгкие, он забыл об этом. Он впервые почувствовал то, что не смог описать: его сердце одновременно сжалось и быстро забилось. Даже когда он бежал, когда носился по полю все девяносто минут, его сердце не билось так быстро. Он не мог вдохнуть, он как будто задыхался, только выпуская кислород. Он не помнил, что делал. Он даже не моргал. Всё существенное стало вдруг несущественным. Всего лишь в одно мгновение. Он не знал, сколько времени прошло, он не помнил того, что делал после, он помнил только ощущения. Ему стало больно от того, как сжимается сердце, он правда думал, что задохнётся, он думал, что проваливается в пропасть. Он думал, что его сердце остановится, это пугало до дрожи. Но вместе с тем, среди неизвестных ранее чувств, он почувствовал то, что испытывал очень редко, может быть, в детстве, и то. Но, несмотря на это, понял, что это за чувство, он довольно быстро. Страх. Животный страх. Ужас. Он не понимал почему, видимых угроз не было, можно сказать, вообще ничего не было. Это был инстинктивный страх. Как у антилопы перед львом. Рин не подходил к нему, он ничего ему не сказал, но он внушал страх. Саэ, что ни на кого не обращал внимания, Саэ, что практически никогда не испытывал эмоции, а тем более страх, сейчас он дрожал. Он хотел уберечь его от этой реальности, не спросив его самого. Думал, что ещё не поздно, но сам был тем, кто втянул его ещё сильнее. Возможно, они бы не пришли к этому. Ничего уже нельзя было изменить... *** На самом деле он выходил через силу. Больше всего на свете он не хотел возвращаться обратно, в суровую реальность. Она его по головке за свои страшные деяния не погладит, его в принципе никто не погладит, он не компенсирует прощение своим голодом или мучениями самого себя. Он не пытался что-то исправить, даже в зеркало не смотрелся, а то ещё стошнит, но это было не так страшно, так как опускаться ниже уже было некуда. Так и рассудив, он вышел из комнаты, и яркое солнце приветливо ослепило его. Возможно, такой эффект был из-за того, что он не видел солнечного света пять дней, ну или солнце тоже решило над ним поиздеваться. Уже плевать. После солнца его поприветствовала максимально недовольная фигура Рина. Господи, ну почему он так смотрит? Умоляю, кто угодно, но только не он! Как сделать так, чтобы он больше не смотрел так? Что мне сделать? Если я умру, он перестанет? Больше всего на свете сейчас он не хотел видеть это полное безразличия лицо. Рин мимолётно скользнул взглядом по брату и вышел из комнаты, как и собирался. Ни секундной паузы. Ему было плевать. Саэ никогда бы не подумал, как сильно его может это задеть. Он оправдывался тем, что слаб сейчас и уже сомневался в том, что выкарабкается из этого состояния. Всё не так уж и плохо, если не считать не очень оптимистичных мыслей, появляющихся подозрительно часто. Он не хотел умирать, но его будто насильно толкают к краю, вокруг все будто только этого и ждут, на стороне Саэ никого не было. Возможно, впервые в жизни он хотел, чтобы хоть кто-то был за него. Через несколько минут пяления в стену Саэ зацепился за пластырь в образе брата. Точно, засос. Он же оставил ему засос. По сравнению с тем, как он провёл эти дни, это было так невинно. И да, ему нельзя было это вспоминать, ведь свой загул он начал, опьянённый похотью, после того, как, собственно, и сделал этот засос. О Боже, эта шея... Она была такой нежной и хрупкой. Хотелось прокусить кожу, пролить кровь и слизать её. Шея должна была покрыться алыми засосами и укусами. По крайней мере, такой она была в его фантазиях. В реальности он успел сотворить немногое. Он провёл стеклянными глазами по помещению. Ему было по-настоящему плохо. Хотелось закрыться и одновременно с этим убежать. В такие моменты человек ищет того, кто скажет, что всё хорошо, что ты справишься, всё пройдёт. Но Саэ не к кому было бежать. Он дрожал, он хотел плакать, но из стеклянных глаз не пролилась ни одна слеза. Он понимал, что виноват, но не знал, как всё исправить. Ему не к кому было пойти. Только сейчас он осознал, насколько был один. *** В их уютной, светлой и достаточно просторной комнате царила тишина. Только тихое посапывание Наги и приглушённые звуки дорамы с экрана телефона Рео нарушали этот идиллический покой. Рео уложил больного Наги спать, поправив подушку, расправив простыню, укрыв одеялом — и только после этого лёг рядом с ним. Укрывшись одним одеялом на двоих, Рео досматривал дораму, но взгляд его то и дело отрывался от экрана и устремлялся на спящего рядом Наги. Тот, чьё лицо было почти полностью скрыто одеялом — которым Рео так заботливо укрыл больного практически до самого носа, — тихо посапывал, словно ребёнок после долгого дня, полного впечатлений. Иногда он всхлипывал во сне, иногда что-то невнятно бормотал, и каждый раз при этих звуках Рео вздрагивал и склонялся над ним, проверяя, всё ли в порядке. И да. Именно больного. Вы не ослышались. Эта лошадь может болеть. Но даже это — слишком сильно сказано. Наги таковым себя вовсе не считал. Мир для него делился на «комфортно» и «некомфортно», и текущая ситуация явно тяготела к первому. Он не понимал, почему Рео начал заботиться о нём в десять раз сильнее прежнего — ну, может, не в десять, но в разы точно, — но не имел ничего против. Ему всегда нравилось общество и внимание Рео. В любом размере. Ну, возможно, почти в любом. Когда Рео начинал его душить в объятиях или щипать за щёки при посторонних, было немного неловко. Но в остальном — полный порядок. Всё началось со второго матча. С матча против Англии. Рео усадил Наги на скамейку. Или, правильнее будет сказать, уложил. Прямо на скамейку, подложив под голову свою сумку, а сверху накрыв своей же толстовкой. Сам при этом сидел рядом, то и дело касаясь лица Наги тыльной стороной ладони, оценивая ущерб. Рео был так раздражён и взволнован, будто сам получил этот удар. Он метался по раздевалке, сверкая глазами, пока все обсуждали тактику для второго тайма. Как только они добрались до общежития, Рео включил режим агрессивной мамкиной заботы. Полностью отдался заботе о больном. Хотя «больном» — это сильно сказано. Через полчаса Наги уже забыл о случившемся, лёжа на диване и листая тикток. Удар прошёл, боль утихла, даже синяк был не таким страшным, как мог бы быть. Но для того, чтобы мстить, есть Рео. Он такое вряд ли забудет. — Наги, как ты себя чувствуешь сейчас? — спросил Рео в тридцатый раз за час, поглаживая того по лбу. Он сидел на краю кровати, его пальцы были прохладными и нежными, когда они касались гладкой кожи Наги. — Хорошо, — в который раз ответил Наги, не открывая глаз. — Я уже сказал. — Может, болит где-то? — не унимался Рео. — Голова не кружится? В глазах не двоится? — Рео, — Наги вздохнул и приоткрыл один глаз. — Если я скажу, что у меня болит палец на ноге, ты побежишь за бинтами? Рео задумался на секунду слишком серьёзно, и Наги поспешно добавил: — Не надо. У меня ничего не болит. Честно. Вообще, Рео хотел мчать в больницу сразу после матча. Прямо со стадиона, не заезжая в общежитие, не переодеваясь, даже не умываясь. Но его насильно остановили. Даже врача команды позвали. Он быстренько осмотрел Наги и выдал заключение: «Ушиб мягких тканей, ничего серьёзного». Такая гиперопека пугала даже самого Карасу. Он смотрел на Рео широко раскрытыми глазами, когда тот, подхватив Наги под руку, потащил его в сторону автобуса, не забыв при этом прихватить все сумки, включая свою и чужую. Рео чуть ли не на руках затащил Наги в автобус, усадил на самое удобное место, подложил под голову свою толстовку и всю дорогу держал его за руку, периодически проверяя пульс. Наги дремал, прислонившись к плечу Рео, и не видел, как тот смотрит на него — тревожно, напряжённо, будто боялся, что если отведёт взгляд хотя бы на секунду, Наги исчезнет. Потом, взвалив на себя все сумки и самого Наги — точнее, Наги шёл сам, но Рео нёс его вещи и при этом умудрялся поддерживать его за локоть, — они завалились в общежитие. Ну, скорее, Рео ввалился, еле волоча ноги, весь мокрый от пота, с красным лицом и безумным блеском в глазах. Тащил он при этом две огромные сумки и пакет с едой, которую купил по дороге, потому что «Наги нужно восстанавливать силы». Да, он еле дышал. Пот лился вёдрами. Но он шёл вперёд. Тогда у Наги слегка побаливало плечо. Всего лишь плечо. Синяк на скуле почти не болел — только если дотронуться. Но для Рео это была катастрофа мирового масштаба. Он носился по комнате, открывая и закрывая аптечку, перебирая бинты, пластыри, мази, даже не глядя на инструкции. Сейчас Наги выглядел здоровее слона. Здоровее самого Рео. Он лежал на кровати, укрытый тремя пледами — потому что Рео боялся, что ему будет холодно, — и выглядел так, будто готов хоть завтра выйти на поле и забить хет-трик. Но это никого не волновало. Никто бы не смог ему помочь, так как это означало против против разъярённого миллионера. А этого очевидно никто не хотел. Всё, что касалось здоровья Наги, Рео жëстко контролировал, выглядя полным безумцем, но его это явно не заботило. Наги был его любимым, это естественно. Рео продолжал носиться. Он то бежал на кухню за чаем, то возвращался с полотенцем, чтобы вытереть несуществующий пот со лба Наги, то снова уходил проверять, не остыл ли суп. Даже Чигири, который по традиции пришёл к Рео вечером на чай — чтобы всем по десятому кругу перемыть кости, обсудить последние сплетни и просто посидеть в тишине, — был благополучно выставлен за дверь. — Извини, — сказал Рео, загораживая проход своим телом. — Наги отдыхает. Не сейчас. Чигири посмотрел на него, потом на дверь, за которой, судя по звукам, явно никто не отдыхал — разве что Наги мог уснуть под любые условия, — и вздохнул. — Ладно, — сказал он. — Передавай привет. Поправляйтесь. — Спасибо, — бросил Рео и закрыл дверь перед его носом. Чигири ещё постоял несколько секунд, глядя на закрытую дверь, ему потребовалось около минуты осознать весь масштаб произошедшего, он успел ещё раз ахуеть со всего этого и понять, что он точно не хочет в это вникать ещё больше. Он покачал головой и ушёл. Зная Рео, спорить было бесполезно. А в комнате тем временем Наги наконец-то решил высказать своё недовольство. — Рео, мне жарко, — приглушённо проговорил он, выглядывая из-под одеяла. Его лицо было раскрасневшимся, волосы влажными — в трёх пледах даже здоровый человек закипит. Рео завернул его в три пледа. Напоил горячим чаем — три кружки, с мёдом и лимоном. Сварил суп из свежих бобов — сам, собственноручно, хотя обычно даже яйца не умел жарить. Накормил супом с ложки, предварительно остудив каждую ложку, чтобы Наги не обжёгся. Но перед этим он с боем отбил этот суп у Карасу. Тот вечером, по традиции, нанёс визит на кухню. Собирался сожрать полхолодильника. Но не тут-то было. Рео влетел на кухню, когда Карасу уже доставал кастрюлю с супом. — Это Наги, — сказал Рео, положив руку на кастрюлю. — Я просто хочу поесть, — ответил Карасу, не отпуская. — Свари себе сам. — Тебе жалко, что ли? — Карасу не собирался сдаваться. Он знал, что Рео сейчас на взводе, но и отступать не привык. — Я, конечно, знаю, что с твоих рук Наги съест что угодно, но о твоих кулинарных способностях я наслышан. Тебе его не жалко? Может, не стоит травить его этим? Жидкий и цвет подозрительный. — Зато с любовью, — ответил Рео. — Отпусти кастрюлю. — Чего ж ты такой гадкий, а? — не унимался Карасу, но хватку не ослаблял. — Сколько раз твой Наги пиздил у нас еду — и ничего, с голоду не померли. Рео замер. Это было не то чтобы неправдой. Наги действительно иногда захаживал к ним в комнату, когда Рео не было рядом, и бессовестно опустошал холодильник. Но сейчас это было неважно. — А жаль, что не померли, — сказал Рео, повышая голос. — Одна головная боль от вас. — Это от нас-то головная боль? — Карасу аж руками развёл, выпустив кастрюлю на секунду. Рео тут же перехватил её, но не успел уйти. — Ты себя слышал? Сколько раз мы просыпались в пять утра, когда Наги не спалось и он решил отработать принятие мяча пяткой? А когда ты у него телефон забрал и вы носились по всей комнате, а когда разгромили её, начали добивать весь этаж? Это я ещё вспомнил то, что было недавно, а ещё... Карасу продолжил бы, но Рео, недолго думая, схватил с вешалки полотенце и захлопнул тому рот. Карасу замолчал, выпучив глаза. Рео выхватил кастрюлю и уже собирался идти к Наги, но стоило Тобито ляпнуть что-то про случившееся — что-то обидное, колкое, — как Микаге передумал заканчивать их недоспор на такой хорошей ноте. Карасу ещё минут двадцать уворачивался от кухонного полотенца. Рео молча, сосредоточенно, как будто от этого зависела его жизнь, носился за ним по кухне, размахивая тряпкой. Хорошо, хоть только от полотенца. Рео был настроен серьёзно — таким его в последнее время видели редко, поэтому было бы неудивительно, если бы следом за мягким полотенцем полетела бы микроволновка, сковородка или сахарница. Если не всё вместе. Карасу отделался лёгким испугом. Рео начал бегать за вороной по всему этажу с полотенцем, будто ночью за комаром. Загнав того обратно в комнату, Рео победно вернулся на кухню, забрал суп и пошёл кормить Наги. Карасу больше из комнаты не выходил. — Моё сокровище заждалось? — Рео поставил тарелку с супом на тумбочку, а сам сел на кровать рядом с больным. Голос его вдруг стал мягким, почти нежным — таким, каким он бывал только с Наги. Никто больше не слышал эту интонацию. — Угу, — Наги отлип от телефона и посмотрел на своего парня. — Где ты был так долго? — Да так, — Рео усмехнулся, беря в руки суп. — Комар на кухню залетел. Решил прибить его, чтобы он нам ночью не мешал. Он предусмотрительно положил Наги на колени полотенце, чтобы тот не дай бог не испачкался. Наги не сопротивлялся. — Понятно... Так ещё один день, проведённый вместе, подошёл к концу. За окном темнело, в комнате горел мягкий свет настольной лампы. Было тихо — только поскрипывала тарелка и иногда доносились приглушённые звуки из коридора, где кто-то ещё не спал. Наги ел, Рео смотрел на него. Просто смотрел — на его руки, на то, как он подносит ложку ко рту, на опущенные ресницы, на лёгкую тень от лампы на скуле. — Ты классно играл, — вдруг сказал Наги. Это было необычно для него. Наги вообще редко говорил про футбол вне поля. Тем более — комментировал чью-то игру. Тем более — хвалил. Но иногда он всё же говорил такие слова. Только для Рео. Чувствуя, что для того это важно. Рео была важна оценка Наги. Такого безэмоционального парня, что толком и не говорил про футбол, когда они были не на матче. Однако Рео всегда воодушевлялся, когда Наги говорил нечто подобное. Он не был от него зависим в плане футбола. Он прошёл все стадии принятия своей игры. Без Наги. Долго. Тяжело. Почти переломал себя. Но всё равно. Ему хотелось услышать похвалу от своего парня. Услышать, что он хорошо играет. Что он хороший игрок — сам по себе. Что он чего-то стоит. Для него, как личности, это было важно. — Спасибо, Наги, - сказал Рео тихо. Рео притянул парня к себе, крепко обнимая руками и ногами. Наги был больше Рео. Шире в плечах, выше на полголовы, крупнее — по-хорошему, по-мужски. Это делало из него персональную подушку или плюшевого медведя. Рео ещё не решил. Время близилось к полуночи. Двое влюблённых сердец бились в унисон. Им было хорошо вместе. Они прошли через многое — и ничто не могло их разлучить. Наги был домом для Рео. Домом, которого у него никогда по-настоящему не было. Отец — миллионер, который видел своего сына дай бог три раза в неделю. Мама — известная модель, которая вечно была в делах. Они любили его искренне — Рео никогда в этом не сомневался. Но порой нужно было выбирать между работой и семьёй. Выбор с каждым годом всё чаще падал на работу. Рео не был сильно разбалован. Он достаточно быстро повзрослел, и сказки няни уже не были чем-то интересным. Всю жизнь он жил так, как ему было сказано. Идеальный сын, который делал всё по указке известного отца. Хорошие оценки, правильные знакомства, нужные спортивные секции. Никаких скандалов. Никаких ошибок. Никакой свободы. Конечно, так не могло быть всегда. В семнадцать лет он захотел. Впервые в жизни захотел чего-то сам. И тут ему отказали. Даже не то чтобы отказали — просто дали понять, что поддержки со стороны семьи ожидать не стоит. Вскользь, между прочим, за ужином. Отец сказал: «Если хочешь дурачиться — дурачься, но на мою помощь не рассчитывай». И усмехнулся. Тогда Рео окончательно понял, что один. За ним никто не стоял. Рядом никого не было. Только он, слова отца, сказанные не напрямую, неловкий взгляд матери, которая тоже оставалась безучастной, и пустота в душе. Он был по-настоящему одинок. И он мечтал заполнить эту пустоту. А когда нашёл чем — ухватился за эту возможность. Он был благодарен родителям хотя бы за то, что те не заперли его в комнате. Не отправили в другую страну, не наняли психологов, не лишили всего. Они просто дали ему шанс. Шанс на свободу, о которой он так мечтал. Он жил этой возможностью. Он хотел стать лучшим. Не столько для того, чтобы быть лучшим, сколько для того, чтобы быть по-настоящему свободным. А когда он встретил Наги, то понял, что жизнь больше не будет прежней. Он не знал, к чему это приведёт. Не знал, сколько боли ему придётся пережить. Не знал, что такое предательство и как оно болит. Но знал, что всё изменится. Он ощутил всё на себе. Почувствовал себя ненужным, вещью, использованным. И при этом — никогда не жалел, что пошёл именно этим путём. Потому что он сам его выбрал. Он был по-своему счастлив. Несмотря на все несчастья. Наги был его спасением. И одновременно — уроком. Жестоким уроком. О том, что нельзя забывать себя. О том, что нельзя отдаваться человеку полностью, не оставляя ничего себе. О том, что любовь — не всегда то, чем кажется. Рео забыл о себе. Отдался полностью. Наверное, отчасти это было из-за воспитания. Из-за постоянного безучастного отношения к себе. Все смотрели как будто сквозь него — преподаватели, так называемые друзья, даже семья. Они не хотели замечать его самого. Его — отдельную личность, со своими желаниями, страхами, сомнениями. Он привык к этому. Считал нормой. Поэтому с такой лёгкостью отдался человеку, который не просил этого. Он думал — так правильно. Так должно быть. Но жизнь показала, что большинство его убеждений были неверными. Ошибочными. Навязанными — им самим, обществом, этим холодным миром, в котором он вырос. Рео был благодарен, что ему открыли глаза. Пусть и таким способом. Больно. Жёстко. Почти уничтожающе. Многое изменилось. Но одно нельзя было изменить. Он утонул в одном человеке — и не хотел спасаться. Он чувствовал: если позволит себя спасти, то что-то внутри надломится. Исчезнет. Изменит в нём то, что он не хотел менять. Поэтому он решил послушать себя. И не ошибся. Наги. Его любимый Наги. Любовь всей его жизни. Тот, ради кого он мог бы оставить мечту. Потому что его настоящая мечта уже сбылась. Он нашёл свой дом. Нашёл свою свободу. Нашёл своё счастье. Весь мир и вправду может подождать. Рео закрыл глаза, прижимаясь к тёплому боку Наги. Сердце билось ровно. Дыхание было спокойным. В голове — ни одной лишней мысли. Только он. Только Наги. Только их маленький мир, в котором никто не мог им помешать. За окном светила луна, и ночь мягко укрывала их своим одеялом. *** — Ах, Наги, думаю, пока повременить, — сказал Рео, чувствуя, как голос его предательски дрожит. Он и сам понимал, что эти слова звучат неубедительно, особенно когда его тело уже отвечало на каждое прикосновение, каждое дыхание, каждый взгляд этих полуприкрытых сонных глаз. Наги в такие моменты становился очень настойчивым. Прямо настоящим доминантом — спокойным, уверенным, неторопливым, но таким, от которого у Рео неосознанно подкашивались колени. Этот контраст — между обычным, ленивым, вечно спокойным Наги и тем, кто сейчас нависал над ним, прожигая взглядом, — сводил с ума. Такого Наги он видел редко. Только в те моменты уединения, когда больше ничего не волновало. Только они двое, тишина и это нарастающее напряжение. Перед ним был его любимый парень. И больше ничего не имело смысла. — Рео, всё правда в порядке. Я просто слегка ударился, мне уже ничего не болит, — Наги оторвался от своего занятия — вылизывания шеи, что заставляло Рео судорожно вдыхать воздух, — и серьёзно посмотрел на Микаге. В его глазах не было ни тени привычной сонливости. Только тёмная, глубокая внимательность. — Неужели ты думаешь, что такая мелочь может мне навредить? Это был удар ниже пояса. Тембр голоса, низкий, почти рычащий, пустил мурашки по коже Рео — от затылка до копчика, заставляя тело выгибаться навстречу. Глубокий голос пробирал до костей, заставляя верить каждому последующему слову. Рео всегда был беспомощен перед этим. Перед таким Наги. — Точно? Я беспокоюсь, — выдохнул Рео, прикладывая ладонь к щеке парня, который сейчас выглядел совершенно здоровым. Кожа под пальцами была тёплой, гладкой, приятно щетинистой. Наги чуть склонил голову, прижимаясь к его ладони, как огромный, ласковый кот. — Точно. Всё в полном порядке, — мягко, почти мурлыкнул он. — Ладно, только осторожно... — последнее, что успел сказать Рео, прежде чем Наги заглушил его глубоким поцелуем. Языки столкнулись, сплелись, закружились в медленном, чувственном танце. Они обменивались дыханием, слюной, каким-то первобытным теплом, которое нельзя передать словами. Поцелуй был мокрым — слышалось это лёгкое, влажное причмокивание, от которого у Рео темнело в глазах. Громким — каждое движение отдавалось в тишине комнаты, заполняя её звуками их близости. И очень чувственным — как всегда, когда Наги целовал его. Не торопясь, не жалея времени, не думая ни о чём, кроме этого момента. Рео вцепился в широкие плечи, принимаясь мять их пальцами. Мышцы под кожей были твёрдыми, упругими, такими родными. Он чувствовал, как напрягаются и расслабляются они под его ладонями в такт движениям Наги. Наги начал задирать его футболку, проводя руками по подтянутому животу Рео. Пальцы скользили по напряжённым косым мышцам, по еле проступающим кубикам пресса, по рёбрам, которые вздымались от частого дыхания. Рео был подтянутым, стройным, но не сухим — у него было то самое тело, которое Наги любил рассматривать часами. Которое хотелось трогать, целовать, помнить каждую линию. Любимое тело. Каждый момент близости начинался с долгих минут прелюдий. Никто из них не спешил. Они оба любили эти моменты — нежные, чувственные, когда мир вокруг мог подождать. И они вдвоём, только вдвоём, где никто не мог им помешать. Ни тренеры с их тренировками, ни пресса с их догадками, ни семья с их вопросами. Только они, тишина и это нарастающее, неизбежное желание. Наги снял со своего парня футболку — плавно, почти торжественно, как будто разворачивал дорогой подарок. Ткань скользнула по коже, и Рео прикрыл глаза от прохлады воздуха, коснувшейся разгорячённого тела. И тут же горячие губы Наги принялись покрывать лёгкими и одновременно щекочущими поцелуями нежную светлую кожу ключиц. Чуть ниже — груди. Ещё ниже — туда, где билось сердце. Рео особенно любил эту процедуру. Губы Наги были мягкими, почти нежными, и каждое прикосновение отдавалось сладкой истомой во всём теле. В такие моменты он зарывался пальцами в светлые волосы Наги, массируя кожу головы, перебирая мягкие пряди. Наги начинал практически мурчать — издавать этот низкий, горловой звук удовольствия, от которого у Рео подкашивались колени даже лёжа. Он с готовностью подставлялся под тёплые поцелуи, выгибаясь, как кошка, подставляя шею, грудь, живот. Губы у Наги очень нежные. А поцелуи мягкие — как лепестки, как шёлк, как что-то бесконечно дорогое. Он был большим котом, что дарил ласку и любил получать её в ответ. Большим, ленивым, иногда капризным, но бесконечно ласковым котом, который выбрал своим хозяином только Рео. И Рео всегда с ним нежничал — даже когда внутри всё горело, даже когда хотелось кричать от нетерпения. Потому что спешить с Наги было нельзя. Потому что эти минуты нежности были важнее финала. Дальше пошли засосы. На светлой, почти прозрачной коже Рео с каждой минутой появлялось всё больше розовых, фиолетовых пятен. Наги не торопился — он оставлял следы там, где хотел. На шее — чтобы Рео потом ходил с высоким воротником и краснел, вспоминая. На груди — чтобы, когда он смотрел в зеркало, видел, кому принадлежит. На рёбрах, на животе — опускаясь всё ниже. Наги опустился совсем низко. Взял зубами край штанов Рео и медленно, очень медленно потянул вниз, не отрывая взгляда от его лица. — Ах... — выдохнул Рео, прикрывая глаза. Голос его сорвался, превратившись в тихий, почти жалобный стон. Он не переставал поглаживать парня по светлым волосам — короткие, чуть жёсткие пряди приятно кололи пальцы. Ткань скользнула по бёдрам, открывая кожу. Наги помог ему освободиться от штанов, аккуратно отложив их на край кровати — чтобы не свалились, чтобы не мешали. Рео лежал, почти обнажённый, и чувствовал, как взгляд Наги скользит по его телу — медленно, восхищённо, жадно. Когда штаны были сняты, Наги взялся за трусы. Их он снял быстро — одним плавным, уверенным движением, даже не спросив разрешения. Потому что разрешение было получено давно. Навсегда. И сразу принялся расцеловать сначала икры — мягкие, чувствительные поцелуи, от которых ноги Рео мелко подрагивали. Потом голеностопы — косточки, которые так любили пальцы Наги во время сеансов массажа после тяжёлых игр. Потом бёдра — внутреннюю сторону, где кожа была особенно нежной, особенно чувствительной. Кожа была тёплой. Горячей. Хотелось целовать её бесконечно — водить языком, чувствуя солоноватый привкус пота и чистоты, мять пальцами, оставляя едва заметные следы. Хотелось чувствовать эти мышцы — напряжённые, мощные, которые могли и поддерживать, и сжимать, и прижимать к себе так, что не вырваться. Бёдра Наги особенно любил. И был бы не против быть зажатым ими — до хруста в костях. Рео выгнулся, когда горячий рот коснулся особенно чувствительного места. Вцепился в волосы Наги, замирая, задерживая дыхание. — Наги... — прошептал он. Рео лежал на спине, раскинувшись на простынях, и смотрел в потолок. Дыхание его было прерывистым — не от страха, от ожидания. Наги возвышался над ним, загораживая свет лампы, и в этой тени его лицо казалось другим — более серьёзным, сосредоточенным. Он опустился ниже, устраиваясь удобнее между разведённых бёдер Рео. Его пальцы — длинные, с аккуратно остриженными ногтями — легли на внутреннюю сторону бедра, поглаживая, успокаивая. Рео выдохнул, расслабляя мышцы. Наги коснулся пальцем сжатого входа. Рео замер — инстинктивно, непроизвольно. Наги не давил. Он просто держал палец у самого края, позволяя привыкнуть к присутствию. В такие моменты он становился особенно нежным — движения замедлялись, дыхание становилось глубже, а взгляд — внимательнее, будто он читал каждую реакцию Рео по едва уловимым движениям тела. — Дыши, — сказал Наги тихо. Рео послушно выдохнул, и мышцы чуть расслабились. Наги начал круговые движения — кончиком пальца, без давления, массируя чувствительную кожу вокруг входа. Медленно, терпеливо, как учат в книгах, которые Рео когда-то тайком читал, а потом стыдливо удалял из истории браузера. Слюны было достаточно — Наги не жалел её, смачивая палец снова и снова, чтобы скольжение было мягким, чтобы Рео не было больно. — Ещё, — прошептал Рео, и Наги послушался. Он ввёл палец — не глубже фаланги, едва проникая внутрь. Рео выгнулся, непроизвольно сокращая мышцы, сжимаясь вокруг чужеродного предмета. Было непривычно. Чуждо. Слегка больно. Он закусил губу, зажмурился. — Не сжимай, — голос Наги был низким, спокойным. — Выдохни. Рео выдохнул. Пальцы, вцепившиеся в простыни, чуть ослабли. Наги подождал — несколько долгих секунд, пока мышцы привыкали, пока сопротивление спадало. И только тогда начал движение. Он вводил палец медленно — по миллиметру, останавливаясь, давая Рео время свыкнуться. Каждое его движение было плавным, без рывков. Он массировал стенки изнутри, водя пальцем по кругу, растягивая, расширяя проход. Рео дышал тяжело, но не просил остановиться. — Ещё, — повторил он. Наги ввёл палец глубже — до упора, до второго сустава, и снова замер. Внутри было туго, горячо, мышцы пульсировали вокруг, пытаясь вытолкнуть чужеродный объект. Наги не давил. Он просто держал, дожидаясь, пока Рео расслабится сам. — Добавляй, — сказал Рео. Голос его дрогнул, но не от страха. Наги аккуратно извлёк палец, снова смочил его слюной и приставил два сразу. Рео вздрогнул, инстинктивно сжимая бёдра, но Наги уже был внутри — осторожно, на полфаланги, растягивая стенки. Два пальца ощущались иначе — плотнее, полнее. Рео чувствовал, как его тело сопротивляется, как мышцы напрягаются, пытаясь сжаться. Но Наги не торопился. Он массировал вход изнутри круговыми движениями, водя пальцами в разные стороны, растягивая, расширяя. — Не спеши, — прошептал Рео, хотя сам же просил быстрее. Наги и не спешил. Он работал пальцами — нежно, терпеливо, как умел только он. Разводил их в стороны, растягивая проход, массировал чувствительные точки, от которых у Рео перехватывало дыхание. Добавлял слюны, снова смачивая, снова вводя. Рео не заметил, когда боль ушла. Осталось только напряжение — не болезненное, а тянущее, почти приятное. Он чувствовал, как его тело поддаётся, как раскрывается, принимая пальцы Наги. Как внутренние мышцы перестают сопротивляться, расслабляются, позволяя проникнуть глубже. Наги убрал пальцы — медленно, плавно, давая Рео секунду передышки. Тот выдохнул, расслабляя мышцы, чувствуя, как пульсация внутри постепенно затихает. Он думал, что на этом подготовка закончена. Но Наги снова опустился ниже, смочил пальцы слюной и приставил уже три к растянутому, всё ещё подрагивающему входу. — Ещё, — тихо сказал Наги, скорее предупреждая, чем спрашивая. Рео сглотнул. Он не был уверен, что готов. Но и останавливать Наги не стал. Наги начал вводить пальцы — по одному, как и в прошлый раз, но теперь это было сложнее. Два пальца вошли легче, привычнее. Третий заставил Рео напрячься, задержать дыхание, вцепиться в простыни. Было тесно. Очень тесно. Он чувствовал, как его тело сопротивляется, как мышцы сжимаются вокруг пальцев, пытаясь вытолкнуть их обратно. — Выдохни, — напомнил Наги. Рео выдохнул сквозь зубы. Наги не давил. Он держал пальцы внутри, не двигаясь, позволяя привыкнуть. Только массировал круговыми движениями — очень медленно, очень нежно, — растягивая стенки, расширяя проход. — Двигайся, — попросил Рео, когда напряжение чуть спало. Наги начал двигаться — плавно, без рывков. Он вводил пальцы до упора, разводил их в стороны, массировал изнутри, находя чувствительные точки, от которых у Рео перехватывало дыхание. Выходил почти полностью — и снова погружался, каждый раз немного глубже, немного шире. Рео кусал губу, сдерживая стоны. Ему было не больно — скорее непривычно, странно, как будто внутри поселилось что-то чужое, живущее своей жизнью. Но он доверял Наги. Знал, что тот не сделает больно. Наги склонился ниже, поцеловал Рео в живот — легко, почти невесомо, отвлекая. И в этот момент ввёл пальцы глубже, разводя их в стороны так, что Рео выгнулся дугой, вцепившись в плечи Наги ногтями. — Тише, — прошептал Наги, не прекращая движений. — Тише. Он массировал изнутри, круговыми движениями, разминал напряжённые мышцы, расширял проход. Рео чувствовал, как его тело постепенно поддаётся, как внутреннее сопротивление спадает, сменяясь тянущим, почти приятным ощущением заполненности. Наги добавил слюны — теперь уже прямо на пальцы, внутри, обеспечивая скольжение. И продолжил растяжку, работая пальцами как веером — разводя в стороны, сводя обратно, входя и выходя в одном ритме. Рео закрыл глаза, отдаваясь процессу. В какой-то момент он перестал замечать дискомфорт. Осталось только тепло, напряжение, ожидание. — Всё, — выдохнул он, когда понял, что больше не хочет ждать. — Достаточно. Наги навис над Рео, загораживая свет лампы, и в этой тени его лицо стало другим — не сонным, не ленивым, а сосредоточенным, почти хищным. Рео любил его таким. Таким, каким его видел только Рео. Таким, ради которого стоило просыпаться по утрам, терпеть прессу, тренировки, бесконечные перелёты. Ради которого стоило жить. — Смотри на меня, — тихо сказал Наги. Рео послушно поднял глаза. Встретился с этим тёмным, внимательным взглядом и почувствовал, как внутри всё переворачивается. Не от страха — от желания. От того, как сильно он хотел этого человека. Как долго ждал. Как скучал даже сейчас, когда Наги был рядом, касался его, дышал с ним одним воздухом. Скучал по тем секундам, когда они не были вместе. По каждому удару сердца, который Наги не слышал. Наги провёл рукой по его груди — медленно, от ключиц до живота, касаясь кончиками пальцев, едва ощутимо. Как будто изучал его тело заново. Как будто видел его впервые. Рео выдохнул, выгибаясь навстречу. Кожа горела под этими прикосновениями, каждый нерв откликался, требуя большего. Он хотел чувствовать руки Наги везде — на лице, на шее, на бёдрах, везде, где только можно. — Ты такой красивый, — сказал Наги, и в его голосе не было лести. Только констатация факта, которую Рео ловил как бальзам. Рео не ответил. Не мог. Слова застревали в горле, когда Наги смотрел на него так. Он просто смотрел в ответ — на широкие плечи, на сильные руки, на твёрдые мышцы пресса, которые перекатывались под кожей при каждом движении. На его член — большой, толстый, уже пульсирующий в нетерпении. Головка блестела от смазки, вены вздулись, и Рео представил, как это войдёт в него, как растянет его изнутри, как заполнит всю пустоту, которую никто, кроме Наги, не мог заполнить. — Иди ко мне, — прошептал Рео, раскрывая объятия. Наги наклонился, утыкаясь лицом в его шею, вдыхая знакомый запах — терпкий, сладковатый, от которого у Наги кружилась голова даже сейчас, спустя столько времени. Рео обхватил его руками, прижимая к себе, чувствуя, как твёрдый член упирается ему в бедро. Он провёл ладонью по спине Наги — вниз, до поясницы, сжимая ягодицу, притягивая ближе. Хотел чувствовать его всего. Без остатка. — Не торопись, — сказал Рео, хотя сам хотел, чтобы Наги вошёл в него прямо сейчас. Но он знал, что Наги сделает всё, как надо. Как всегда. Наги начал с поцелуев. Медленных, тягучих. Он целовал Рео в губы — мягко, почти нежно, проводя языком по нижней губе, вылизывая уголки рта. Рео отвечал, впуская его глубже, чувствуя, как их языки сплетаются, как слюна смешивается, как дыхание становится общим. Поцелуй был мокрым, влажным, неприличным — и от этого ещё более желанным. Потом Наги спустился ниже. Поцеловал подбородок, шею, ямочку на горле. Рео запрокинул голову, подставляясь, чувствуя, как тёплые губы оставляют влажные следы. Наги добрался до ключиц — острых, выступающих, которые так любил целовать. Он обвёл языком одну, потом другую, покусывая нежную кожу, оставляя розовые пятна. — Наги... — выдохнул Рео. — Мм? — Наги даже не поднял головы. — Продолжай. Наги продолжил. Он опустился ниже, к груди. Рео замер в ожидании — он знал, что будет дальше. Знал, что Наги любит его грудь. Любит эти маленькие, чувствительные соски, которые так забавно реагируют на каждое прикосновение. Наги обвёл языком один сосок — медленно, круговыми движениями, не касаясь самого чувствительного места. Рео выдохнул, вцепляясь в простыни. Наги повторил движение — и снова, и снова, пока Рео не начал выгибаться, пока его дыхание не сбилось. Потом он взял сосок в рот — втянул, облизал, слегка прикусил. — Ах... — Рео выгнулся, вцепившись в волосы Наги. — Да... так... Наги не останавливался. Он перешёл на второй сосок, уделяя ему столько же внимания. Лизал, покусывал, втягивал в рот, пока Рео не начинал стонать в голос, пока его тело не начинало извиваться под Наги, пока его член не вставал окончательно, упираясь в живот Наги. Наги оторвался от его груди, посмотрел на Рео сверху вниз. Тот лежал, раскрасневшийся, влажный, с прикушенными губами, с разметавшимися по подушке волосами. И выглядел так аппетитно, что Наги захотелось съесть его. Целиком. — Ты такой... — начал Наги, но не закончил. Слов не было. Было только желание. Он опустился ещё ниже. Поцеловал живот Рео — впалый, с едва проступающими кубиками пресса. Провёл языком по дорожке от пупка вниз, к паху. Рео замер, затаив дыхание. Наги взял в рот его член. Рео вскрикнул — громко, не сдерживаясь. Он чувствовал, как горячий язык обводит головку, как губы сжимаются у основания, как Наги втягивает его в себя, глубоко, почти до горла. — Наги... Наги, пожалуйста... — Рео вцепился в волосы, не зная, оттолкнуть или притянуть ближе. Наги работал ртом — ритмично, умело, не спеша. Он знал, что делает. Знал, от каких движений Рео теряет голову. Знал, как долго можно его дразнить, прежде чем он начнёт умолять. Рео чувствовал, как оргазм нарастает, как напряжение скручивается внизу живота, как всё тело дрожит в нетерпении. — Остановись, — выдохнул он, когда понял, что ещё немного — и он кончит. Наги послушался. Отпустил, облизал губы, посмотрел на Рео. — Не хочу, чтобы ты кончал так, — сказал он. — Хочу чувствовать тебя внутри. Рео кивнул. Он хотел того же. Наги потянулся к тумбочке, не глядя нашарил знакомую упаковку. Пальцы его были уверенными, хотя в них чувствовалась лёгкая дрожь — нетерпение, которое он старался скрыть. Рео смотрел на него из-под полуопущенных ресниц, не отрывая взгляда. Наги разорвал фольгу зубами — аккуратно, чтобы не повредить содержимое. Достал презерватив, проверил направление скрутки. Рео наблюдал за каждым его движением: как Наги придержал край пальцами, как надел на головку, как плавно, одним движением раскатал по всей длине. Член у Наги был большим. Рео всегда это знал, но каждый раз, когда видел его вот так — напряжённым, готовым, — внутри что-то сжималось. Не от страха. От предвкушения. Он был толстым, с ярко выраженной головкой, с тёмными, пульсирующими венами, которые вздувались, когда Наги сжимал основание. Длинным — настолько, что у Рео перехватывало дыхание, когда он представлял, как это войдёт в него. Наги заметил его взгляд. Остановился на секунду, сжимая основание члена рукой, чтобы уменьшить чувствительность. Потом потянулся к тюбику с лубрикантом, который лежал тут же, на тумбочке. Выдавил щедрую порцию на ладонь, растёр между пальцами и аккуратно нанёс на презерватив — равномерно, не жалея, чтобы скольжение было мягким, чтобы Рео не было больно. — Иди сюда, — позвал Рео, раскрывая объятия. Наги навис над ним, опираясь на локти. Их лица были в сантиметре друг от друга. Рео чувствовал его дыхание — горячее, прерывистое. Чувствовал запах — знакомый, родной, сводящий с ума. — Я люблю тебя, — сказал Наги. — Я знаю, — ответил Рео. — Покажи это. Наги поцеловал его — коротко, крепко, в губы. И начал входить. Сначала только головка. Рео почувствовал давление — тугое, почти болезненное, от которого перехватило дыхание. Дырочка была узкой, и Рео пришлось зажмуриться, вцепиться в простыни, закусить губу. — Ты как? — спросил Наги, замирая. — Хорошо, — выдохнул Рео, чувствуя, как его тело медленно, неохотно поддаётся. — Дальше. Наги вошёл глубже. Член медленно продвигался внутрь, сантиметр за сантиметром, растягивая тугую дырочку, заполняя её полностью. Рео чувствовал, как внутренние стенки обхватывают члена, горячо, плотно, жадно. Было тесно — очень тесно. Каждый миллиметр отдавался в теле электрическим разрядом, заставляя пальцы впиваться в плечи Наги, а дыхание — сбиваться, превращаться в короткие, рваные всхлипы. Наги вошёл до половины и остановился. Дал Рео время привыкнуть, свыкнуться с ощущением наполненности, которое всегда казалось таким чуждым в первую минуту — и таким необходимым в следующую. — Весь, — прошептал Рео, когда боль отступила, сменившись тянущим, почти сладким напряжением. — Хочу всего тебя. Наги послушался. Он вошёл до конца — медленно, не торопясь, позволяя Рео чувствовать каждое движение, каждое биение своего пульса внутри него. Рео выгнулся, запрокидывая голову, вцепившись в плечи Наги ногтями. Он чувствовал член внутри — толстый, твёрдый, пульсирующий. Чувствовал, как дырочка растянута до предела, как кольцо мышц сжимается у основания, не желая отпускать. Наги замер, целиком погружённый в него. Он смотрел на Рео сверху вниз — на его разметавшиеся по подушке волосы, на закушенные губы, на влажные ресницы. Рео был прекрасен — раскрасневшийся, возбуждённый, полностью открытый ему. И Наги чувствовал, как внутри всё сжимается от любви. — Ты так красиво смотришься на моём члене, — сказал он, и в голосе его не было пошлости. Только восхищение, только нежность, только то, что он не умел выражать словами в обычной жизни. Рео открыл глаза, посмотрел на него. И улыбнулся — той улыбкой, которую Наги видел только в такие моменты. Беззащитной, открытой, полной доверия. — Двигайся. Наги начал двигаться — медленно, плавно, выходя почти полностью и снова погружаясь. Каждый толчок был точным, рассчитанным, как пас в штрафную. Он знал тело Рео лучше, чем своё. Знал, под каким углом нужно войти, чтобы задеть простату. Знал, как долго нужно держать ритм, чтобы Рео начал умолять. Рео стонал, выгибаясь навстречу, ловя каждое движение. Он чувствовал, как член скользит внутри, как трение становится всё приятнее, как тело привыкает, подстраивается, хочет большего. Ему нравилось, как Наги двигается — размеренно, ритмично, как приливы и отливы. Нравилось, как его член заполняет его целиком, как внутри становится тесно, но именно эта теснота и была нужна. Наги наклонился и поцеловал Рео — в шею, в ключицы, в грудь. Он покусывал кожу, оставляя розовые следы, и Рео чувствовал, как внутри нарастает напряжение, как оно скручивается в тугой узел где-то внизу живота. Он провёл рукой по груди Наги, чувствуя, как бьётся его сердце — быстро, громко, в унисон с его собственным. — Быстрее, — попросил Рео. Наги ускорился. Ритм стал чаще, глубже. Он входил в Рео с каждым толчком, вбиваясь в него, заставляя кровать скрипеть. Рео вцепился ему в спину, оставляя красные полосы, выкрикивая его имя в такт движениям. Он знал, что Наги близко — по тому, как дрожат его руки, как сбивается дыхание, как член пульсирует внутри, становясь твёрже, горячее. Он сам был на грани — напряжение достигло пика, и каждое движение Наги приближало его к разрядке. Наги вошёл особенно глубоко, задев простату. Рео закричал, выгибаясь дугой, кончая, чувствуя, как его семя заливает живот. Он сжимался вокруг члена Наги, пульсируя, и это стало последней каплей. Наги кончил следом — вошёл в последний раз и замер внутри, чувствуя, как мышцы Рео сжимаются вокруг него, как тепло разливается по низу живота. Он упал на Рео, тяжело дыша, утыкаясь лицом в его плечо. Они замерли. Время остановилось, и Рео чувствовал всё — каждую клетку своего тела, каждый удар сердца, каждое движение внутри, которое постепенно затихало. Он чувствовал, как Наги тяжело дышит ему в плечо, как влажный жар обжигает кожу. Чувствовал вес его тела — невыносимо приятный, давящий, настоящий. Наги был тяжёлым. Несмотря на то, что они оба футболисты, несмотря на то, что Рео сам был в отличной форме, Наги был значительно больше — широкие плечи, мощная грудная клетка, тяжелые бёдра. И эта тяжесть была именно тем, что было нужно. Рео не хотел, чтобы Наги поднимался. Он хотел чувствовать его вес вечно. Пот стекал по спине Наги — Рео чувствовал это кончиками пальцев, которыми всё ещё вцеплялся в его лопатки. Кожа была влажной, скользкой, горячей. Рео провёл ладонью по позвоночнику Наги, собирая капельки пота, ощущая каждый позвонок, каждую мышцу. Спина Наги была широкой, сильной, с чёткими впадинами, в которых скапливалась влага. Рео нравилось её трогать. Нравилось чувствовать под пальцами рельеф, который создавали десятки тренировок — мышцы, сухожилия, кости. Всё это был Наги. Его Наги. Наги уткнулся лицом в плечо, и Рео почувствовал его дыхание — горячее, прерывистое, постепенно выравнивающееся. Он чувствовал кончик носа, влажные губы, которые касались его ключицы, ресницы, которые щекотали кожу. Наги не двигался, не пытался подняться, не говорил ни слова. Он просто лежал, тяжело дыша, и отдыхал. Рео улыбнулся. Улыбка вышла сама собой, без его контроля, как всегда случалось после секса с Наги. Она была счастливой, блаженной, почти глупой — но ему было всё равно. Он чувствовал себя удовлетворённым. Не просто потому, что кончил — а потому, что это был Наги. Потому что они были вместе. Потому что после всего — после хаоса, после боли, после ссор и примирений — они всё ещё здесь, в этой комнате, в этом мире, который принадлежал только им двоим. Наги в постели был другим. Не тем сонным и апатичным парнем, которого все знали. В постели Наги становился настоящим — сосредоточенным, внимательным, иногда властным, иногда почти нежным. Он умел ждать, умел слушать, умел чувствовать. И сейчас, когда оргазм прошёл, а тело всё ещё дрожало от пережитых ощущений, он был мягким и уязвимым. Позволял себе быть уставшим. Позволял себе просто лежать на Рео, ни о чём не думая. Рео гладил его по волосам — влажным, спутанным, прилипшим к вискам. Проводил пальцами от макушки до затылка, массировал кожу головы, и Наги издавал тихий, почти неслышный звук — что-то вроде урчания. Рео невольно усмехнулся. Кот. Настоящий большой кот, который мурчит, когда его чешут. — Хорошо? — спросил Рео тихо. — Мг, — ответил Наги, даже не поднимая головы. Этого было достаточно. Рео закрыл глаза и позволил себе провалиться в ощущения. Вес Наги на его теле был успокаивающим, как тяжёлое одеяло. Пот на коже холодил, но там, где их тела соприкасались, было жарко. Он чувствовал, как сердце Наги бьётся у его груди — в унисон с его собственным. Чувствовал, как дыхание постепенно выравнивается, становится глубже, спокойнее. Их ноги переплелись под одеялом, и Рео лениво гладил бедро Наги ступнёй. Мышцы под кожей были расслаблены. Рео любил эти моменты. Они лежали так несколько минут, может, час — Рео не знал. Время потеряло значение. Была только эта комната, эта постель, этот пот на коже и тяжесть любимого тела. *** Рин не то чтобы не старался. Он старался, но желание что-то делать медленно утекало, как песок сквозь пальцы. Он не мог пробудиться. Не мог войти в поток. Как остальные. Футбол был его смыслом жизни, так думали все и сам Рин. Но возможно, это было не так. Он ведь начал заниматься футболом ещё ребёнком. Казалось бы, он мог в любой момент бросить, начать заниматься тем, что действительно нравится, но это не так. Может, сначала так и было, но он не хотел ничего бросать, его всё устраивало, ведь Саэ был рядом, больше ничего и не требовалось. Но потом он просто не мог бросить. После такого предательства. Не мог переступить себя и всё закончить. Он не мог молча и безропотно принять всё как новую реальность. Война так война. Поэтому он пошёл дальше. Он был мотивирован местью и злостью, возможно, некой обидой. Он должен был доказать себе свою ценность, должен был доказать Саэ, насколько он ошибся, должен был ранить Саэ в три раза больнее, чтобы тот почувствовал такую боль, от которой не сможет оправиться. Возможно, это было слишком жестоко и безжалостно, но Рину было всё равно. Поэтому у него частенько бывало эмоциональное выгорание. Да, цель есть, да, желание есть, да, мотивация есть, но внутри был полный хаос. Его лицо забыло, что оно может улыбаться, сам Рин забыл, что можно по-другому, что можно просто жить. Англия. Английский футбол. В чём-то даже легендарен. Знаменитые футболисты. Настоящие профессионалы. Есть на что посмотреть. Все ребята этого матча очень ждали. Все-таки Англия. Погода была прекрасной: солнечно, но не жарко. Все такие воодушевленные. Сердце разгоняло горячую кровь по венам. Всё благоволило отличному матчу. Все были уверены в том, что победят. Начался матч в быстром темпе, как и полагается Англии. Ребята выбрали классическую, отработанную схему 4-3-3. Вратарь: Гагамару — надёжный, спокойный. Он занимал позицию в центре ворот, чуть ближе к ближней штанге, готовый к любому удару. Его глаза скользили по полю, просчитывая развитие атаки на два хода вперёд. Левый защитник: Курона. Он стоял ближе к бровке, его задача — перекрывать фланг и подключаться к атакам. Левый центральный защитник: Арю. Он был чуть ближе к центру, страхуя Курону и закрывая опасную зону перед штрафной. Его позиция требовала концентрации и умения читать игру. Правый центральный защитник: Кунигами. Человек-скала, который стоял в центре защиты рядом с Арю, смещаясь чуть правее. Его задача — выигрывать верховые мячи и жёстко встречать нападающих. Правый защитник: Хиори. На правом фланге, симметрично Куроне, но с более атакующим потенциалом. Центральный полузащитник: Нико. Он был якорем в центре поля, связующим звеном между защитой и атакой. Его задача — разрушать атаки соперника, перехватывать мячи и начинать первые пасы вперёд. Левый полузащитник: Бачира. Он занимал позицию ближе к левому флангу, смещаясь в центр. Его задача — дриблинг, креатив, неожиданные передачи. Правый полузащитник: Наги. Справа, но с полной свободой передвижения. Он не был привязан к позиции — мог уйти в центр, оттянуться назад или даже выдвинуться вперёд, создавая численное преимущество в атаке. Левый нападающий: Чигири. На левом фланге атаки, его задача — врываться в штрафную, навешивать, бить. Центральный нападающий (форвард): Карасу. В центре атаки, на острие. Его задача — завершать атаки, бороться за верховые мячи, открываться под передачи. Правый нападающий: Исаги. На правом фланге, но с постоянными смещениями в центр. Он играл роль "ложной девятки" — оттягивался в полузащиту, создавая пространство для рывков Чигири и Карасу. И был ещё Рин. Он не вписывался в эту схему. Он был сам по себе. Рин в этот раз решил уйти назад, ближе к защите. Никто не понял почему — вслух ничего не сказали, ему лучше знать. Но тактически это выглядело странно. Он занял позицию чуть впереди Нико, между полузащитой и атакой, где-то в левом полуфланге, но постоянно смещался. Он не держался своей зоны, он бродил по полю, как тень, появляясь то там, то тут. Возможно, он решил сыграть роль "свободного художника" — игрока без привязки к позиции, который сам решает, где он нужен. Возможно, он хотел контролировать игру из глубины. А возможно, ему просто было плевать на расстановку. Комментатор что-то кричал по-английски на трибунах, мяч взлетел в воздух, и матч начался. Чигири получил мяч на левом фланге, рванул вперёд, оставив за спиной защитника. Его скорость была пугающей. Но английский защитник не отставал, навалился плечом, вынудив Чигири сбросить мяч назад на Бачиру. Бачира принял мяч, развернулся — и тут же получил по ногам. Свисток. Судья показал, что игра продолжается. Англичане играли жёстко, в свой фирменный английский футбол — с давлением, борьбой, на грани фола. Карасу открылся под передачу, но его накрыли сразу двое. Бачира не рискнул пасовать — ушёл в дриблинг, обыграл одного, второго, его снова сбили, но он устоял и выкатил мяч набегающему Исаги. Исаги встретил мяч на полулёте — удар! Мяч пошёл низом, но вратарь англичан, высокий, длиннорукий парень с хладнокровным лицом, легко забрал его в руки. Быстрый выброс. Контратака. Англичане не стали перекатывать мяч сзади — сразу пас вперёд, на высокого центрфорварда, который сбросил мяч головой на своего партнёра. Удар с лёта! Гагамару вытянулся в струнку и перевёл мяч на угловой. Атмосфера накалялась. Трибуны гудели. Воздух дрожал от криков. Матч шёл в бешеном темпе, без пауз, без передышек. Англичане давили, но ребята держались. Наги получил мяч на правом фланге, прижал его к себе, развернулся спиной к воротам, обыграл защитника на одном движении, покатил на Рео. Рео, который вышел вперёд из глубины, принял мяч, поднял голову, увидел Карасу, отдавшегося в штрафной — длинный пас, навес! Карасу выпрыгнул, но защитник был выше — отбил мяч головой, мяч отскочил к Исаги. Исаги подработал, развернулся — и в этот момент Рин, молчаливо, без единого жеста, открылся под передачу. Он отошёл назад, в зону, где его не ждали. Исаги отдал пас. Рин принял мяч спиной к воротам, чувствуя дыхание защитника за спиной. Он не стал разворачиваться. Он просто катнул мяч себе под левую ногу, чуть сместился и не глядя вырезал передачу на дальний угол штрафной — туда, где Чигири уже набирал скорость. Перерезка была идеальной. Чигири выскочил один на один с вратарём. И пробил. Высоко. Выше ворот. Чигири выругался, ударил ногой по газону. А Рин даже не поморщился. Он просто развернулся и медленно потрусил обратно на свою позицию. Игра продолжалась. Атмосфера сгущалась. В воздухе пахло грозой. Кто-то должен был взять игру на себя. Матч продолжал набирать обороты. Каждая минута первого тайма была как драка без правил — быстро, жёстко, без передышки. Англичане не сбавляли темпа. Их игра строилась на постоянном давлении: длинные передачи, верховые мячи, борьба корпусом. Всё просто. Всё эффективно. Всё до безумия энергозатратно. Ребята держались. Курона на левом фланге вступил в жёсткий стык с английским полузащитником. Тот пытался прорваться по бровке, но Курона не отступал — двигался синхронно, блокируя коридор. Англичанин попытался обыграть в стенку, но Курона перехватил обратный пас корпусом и выбил мяч в аут. Над стадионом прокатился гул разочарования. — Не расслабляйся! — крикнул с центра поля Нико, показывая жестом, чтобы защитники сместились левее. Он был мозгом защиты. Нико постоянно подстраховывал, перекрывал зоны, подсказывал. Без него оборона могла бы рассыпаться под таким прессингом. На противоположном фланге Хиори подключался в атаку. Он получил мяч от Наги, сделал короткую скидку в центр на Карасу и сразу рванул вдоль бровки. Карасу вернул ему мяч пасом в касание — стеночка сработала идеально. Хиори ворвался в штрафную, прострелил низом на дальнюю штангу. Там уже был Чигири. Чигири вытянул ногу, чтобы замкнуть прострел, но вратарь англичан — высоченный парень с реакцией змеи — успел сократить угол. Чигири попал прямо в его выставленную ногу. Мяч отскочил в поле. — БЛЯЯЯ! — заорал Чигири, хватаясь за голову. Вратарь уже выбивал мяч в поле. Контратака. Английский форвард принял мяч на грудь на своей половине, развернулся и отдал длинный пас вперёд на своего партнёра, который рванул между Кунигами и Арю. Кунигами среагировал мгновенно. Он не побежал следом — он сместился влево, перекрывая опасную зону перед штрафной, и выставил ногу под пас. Мяч рикошетом отлетел к Арю. Арю подработал, огляделся — и вместо того чтобы выбивать мяч куда подальше, попытался обыграться с Нико коротким пасом. Это было ошибкой. Английский полузащитник, который всё это время висел на плече у Нико, выскочил из-за его спины, перехватил мяч и сразу пробил с линии штрафной. Гагамару вытянулся. Прыжок. Кончики пальцев. Щёлк. Гагамару кончиками пальцев перевёл мяч над перекладиной. Угловой. — Арю, выноси нахуй! — заорал с линии штрафной Кунигами, показывая кулак. Арю только рукой махнул — и так понял. Подача углового. Англичане стянулись к штрафной. Наши защитники разобрали высоких нападающих. Свисток. Мяч полетел в центр штрафной. Толкотня, локти, борьба за позицию. Кунигами выиграл верховой мяч, отбил головой в сторону. Мяч упал к Наги, который стоял на линии штрафной. Наги принял мяч на грудь — одним движением, плавно, как будто держал его на верёвочке. Опустил на землю, развернулся, убрал набегавшего защитника корпусом и покатил на Рео. Рео подхватил мяч на своей половине, поднял голову. Впереди — всё поле. Он отдал длинный пас на левый фланг, где Бачира уже открывался. Бачира принял мяч на скорости. Ему удалось сместиться в центр, обыграв одного защитника ложным замахом. Другой налетел на него сбоку — Бачира устоял, развернулся на 180 градусов и отдал пас назад на Исаги, который подтянулся из глубины. Исаги встретил мяч. Взгляд вперёд. Перед ним — Карасу, зажатый двумя защитниками. Чигири — на фланге, но он пока прикрыт. А в центре поля — Рин. Рин стоял на своей половине, чуть левее центра, не делая резких движений. Он просто наблюдал. Его голова была повернута в сторону атаки, но ноги не двигались. Ни одного рывка. Ни одной попытки открыться. Исаги заметил это краем глаза. Скривился. Отдал пас на Чигири. Чигири принял, рванул по флангу, поднял голову — и отдал навес на дальнюю штангу. Карасу выпрыгнул. Головой. Удар! Мяч полетел в верхний угол. Вратарь англичан, вытянувшись, кончиками пальцев перевёл мяч на угловой. Гул разочарования прокатился по трибунам — на этот раз они были с нашей стороны. — Хороший удар! — крикнул Карасу Чигири, показывая большой палец. Карасу кивнул. Угловой. Нико подошёл к угловому флажку. Он взвесил мяч в руках, оглядел штрафную. Защитники сцепились с нападающими, толкотня, борьба. Кунигами разминал шею перед прыжком. Арю махал рукой, показывая, что его держат за футболку. Судья делал замечание. Нико замахнулся. Удар. Мяч полетел прямо на ближнюю штангу — туда, где Кунигами освободился от опекуна. Кунигами выпрыгнул. Могучий прыжок. Голова встретила мяч. Удар в ближний угол. Вратарь — просто наблюдатель. Ударил в падении, но не достал. ГОЛ! Ворота англичан взорвались. Кунигами, приземлившись, ударил кулаком в грудь и прорычал что-то нечленораздельное. К нему подбежали Арю, Курона, Хиори и все остальные. Ребята на поле взорвались радостью, а с трибун раздался гул недовольства местных болельщиков. Но внутри команды — искра, что-то живое, настоящее. Крики, объятия, хлопки по плечам. Чигири подхватил мяч из сетки и побежал к центру, на ходу что-то крича. На табло загорелся счёт — 0:1 в пользу блю лока. Первый тайм подходил к концу, но на поле не было и речи о том, чтобы «добить» его в спокойном темпе. Англичане взбесились. Они начали давить с удвоенной силой. Длинные передачи, забросы в штрафную, постоянные навесы. Защитники держались. Курона и Хиори работали как пчёлы, успевая и на флангах, и в центре. Арю уже дважды выносил мяч головой. Кунигами несколько раз встречал нападающих жёстко, на грани — один раз даже получил от судьи устное предупреждение, но не унимался. Нико выбегал из центральной зоны на перехват, раз за разом разрушая атаки до того, как они добирались до штрафной. В середине поля Наги и Рео забирали мяч у разгорячённых англичан, но отдавали коротко, не рискуя. У Бачиры был один хороший момент — он получил мяч в центре, попытался развернуть атаку на Карасу, но его сбили с ног ударом в щито́к. Судья дал фол, но жёлтой карточкой не наградил — англичанин отделался штрафным. Штрафной пробивал Исаги. Он встал над мячом. Расслабил плечи. Короткий разбег — удар. Мяч полетел по дуге, но чуть выше — перекладина вздрогнула от вибрации, мяч ушёл за ворота. Исаги выдохнул. Недовольно покачал головой. Завершался первый тайм. Мяч двигался от ноги к ноге, воздух становился плотным — чувствовалось, что обе команды на пределе. Но все держались. Матч продолжал набирать обороты. Каждая минута первого тайма была как драка без правил — быстро, жёстко, без передышки. Но в последние минуты тайма на поле вышло нечто иное. Нечто такое, ради чего люди покупают билеты на стадионы и платят за трансляции. Нечто, за что футбол любят. Дуэт Наги и Рео. Рео получил мяч на своей половине, в глубине поля. Англичане только что отбились от опасной атаки и ещё не успели перестроиться. Их полузащита была разорвана, игроки разбежались по позициям, оставляя зоны. Рео поднял голову. Его взгляд скользнул по полю — не спеша, оценивающе, как у шахматиста за доской. Он просчитывал варианты на три хода вперёд. Впереди маячили защитники. Они ждали, когда он отдаст короткий пас — на Исаги, на Бачиру. Они перекрывали самые опасные направления. Они думали, что просчитали всё. Они не знали Рео. Рео сделал длинный, выверенный пас. Не навес — прострел. Мяч полетел низом, с английским свистом рассекая зелёную гладь поля. Он шёл не на форварда — он шёл в разрыв между левым защитником и центральным, туда, где секунду назад была пустота. Туда, где обычный игрок не успел бы. Туда, где обычный игрок не стал бы рисковать. Но там был Наги. Наги уже начал движение, когда Рео только заносил ногу для удара. Он не смотрел на мяч. Он смотрел на Рео. Он знал пас до того, как тот был сделан. Это не было телепатией — это было доверие, отточенное десятками матчей. Тысячами тренировок. Годами понимания друг друга без слов. Мяч шёл за спину защитнику. Наги догнал его на грани офсайда — идеальный момент, идеальный тайминг. Защитники подняли руки, апеллируя к судье, но тот не реагировал. Всё чисто. И тут случилось то, чего никто не ожидал. В ту же зону рванул Карасу. Его рывок был резким, мощным — он видел тот же разрыв, что и Рео, и успел открыться. На мгновение показалось, что он опережает Наги. Карасу был в хорошей позиции, он мог принять мяч, развернуться и пробить — шанс был бы стопроцентный. Но Наги уже был там. Буквально за долю секунды до того, как мяч коснулся бы ноги Карасу, Наги сделал то, что умел делать только он. Он не просто принял пас — он как будто слился с мячом. Ложное движение корпусом, разворот на сто восемьдесят градусов, и вот он уже у ворот, а защитники, которые должны были его остановить, смотрят ему в спину. Карасу, чью позицию перекрыл Наги, резко затормозил, чтобы не столкнуться с ним. Он дёрнул плечами и негромко, с досадой выдохнул — он мог, у него был момент, тоже мог забить. Но если на поле играет Наги — в команде есть иерархия. И в этой иерархии он, Карасу, умный, хладнокровный, — был на ступень ниже. Просто потому, что Наги — это Наги. Но размышлять было некогда. Наги уже ворвался в штрафную. Его тело двигалось плавно, будто в замедленной съёмке, но при этом он нёсся с огромной скоростью. Один защитник бросился в подкат — Наги убрал мяч под себя, и тот проскочил мимо, оставляя соперника лежать на газоне. Второй навалился сбоку, вцепившись в футболку. Наги не упал. Он не вскрикнул и не завалился в надежде на пенальти. Он просто шёл вперёд, как локомотив, который не остановить. На мгновение показалось, что он падает — голова ушла вниз, плечи перекосило. Но это была не потеря равновесия. Это была ловушка. Раз — и защитник, который держал его за футболку, пролетел мимо, потеряв точку опоры. Наги выпрямился, вышел один на один с вратарём. И вратарь англичан, этот гигант с реакцией кобры, на секунду заколебался. Такого он не ожидал. Такого никто не ожидал. Наги поднял голову. Посмотрел на вратаря. В его глазах не было азарта, не было злости, не было даже тени эмоций. Там было только одно: «Я сейчас забью, а ты ничего не сможешь с этим сделать». Удар — не ногой, не пяткой. Наги остановил мяч подошвой, перебросил его через себя — движение, невозможное для обычного человека, и мгновенным касанием перевёл мяч в пустоту между вратарём и штангой. Вратарь рухнул в противоположную сторону. Он не угадал. Никто не мог угадать удар, которого не существовало в учебниках футбола. Мяч мягко закатился в сетку. 2:0. Стадион взорвался. Не гулом недовольства — на этот раз вздохнул с удивлением. Кто-то аплодировал стоя, кто-то в изумлении закрыл лицо руками, кто-то просто смотрел на табло и пытался осознать, что только что произошло. Наги стоял в штрафной, глядя на вратаря без эмоций. Потом повернулся, посмотрел на Рео — тот уже бежал к нему, и эта короткая дистанция была похожа на маленький ритуал: Рео обхватил Наги за плечи, ткнулся лбом в его затылок, пробормотал что-то на ухо, чего никто не услышал, но что не требовало слов. К ним подоспели остальные. На табло горело 0:2. До перерыва оставались минуты. Англичане были сломлены. И только один человек на поле оставался равнодушным. Рин. Он стоял в центре поля, сложив руки на груди, и смотрел на экран табло, где прогоняли повтор гола. Его лицо ничего не выражало: ни восхищения, ни зависти, ни злости. Просто пустота. Будто это не долгожданный матч, а чужой праздник, на который его пригласили по ошибке. *** — Он упал к моим ногам! К моим, блять, ногам! - стоило им уйти с поля, как Карасу уже было не остановить. Отоя еле сдерживал своего парня, обхватив того со спины. - Какого хуя я спрашиваю?! - Карасу не был вспыльчивым, голос он практически не повышал, но сейчас он не набросился на, ничего не понимающего Наги, только благодаря тому, что Отоя его держал. - Отпусти! — Хватит орать, я Наги пасовал, он не виноват в том, что ты там нарисовался! - Рео посадил парня на скамейку, а сам пошёл заступаться. Выглядело это мило. Наги был больше Рео, был более накаченным, да и в принципе, был выше, поэтому, когда он сидел за спиной Рео, это было даже смешно. Рео был готов драться, хотя Наги бы мог даже не напрягаться, чтобы разрешить эту небольшую ссору. - Поэтому хватит выëбываться! Надо было просто стоять и не мешать, а так ты чуть не помешал Наги! — Что, блять?! Я не для того в футбол пришёл, чтобы во время контратаки стоять и смотреть на то, как вы мяч пинаете! И кто кому там вообще помешал?! Это он решил, что один на поле! - Карасу с пеной у рта пытался вырваться, но того уже сдерживал Исаги вместе с Отоей. — Он был сконцентрирован, ты должен был уже запомнить его игру! Мы в одной команде, а ты до сих пор не знаешь банальных вещей! Наги тяжело разыграться! - Рео тоже еле сдерживался, чтобы не втащить обидчику. Его это задело. Любое несправедливое оскорбление Наги каралось с особой жестокостью. Это было немного похоже на помешательство со стороны Рео, но и его можно было понять. Он пережил предательство и не одно, поэтому это было справедливо, он имел право так себя вести, все-таки он волновался. Да и что неправильного в защите любимого человека? — С какого хуя я должен запоминать детали его игры?! Сомневаюсь, что на поле он что-то кроме тебя видит! Мне кристаллически похуй на то, что ему тяжело разыграться! Нехуй тогда играть! Таким бездарностям в футболе нечего делать. Им место дома на мамкиной шее. Хотя я забыл, мамка у него все-таки здесь есть, ты, везде жопу за ним подтираешь, без тебя нихуя не может! У него хоть язык есть, чтобы что-нибудь сказать?! - наверное, только Карасу мог позволить себе идти во все тяжкие. Он не знал ни травмы, ни последствий. — Ты что протявкал, долбаёб?! Наги лучше тебя в тысячу раз и это при том, что ещё год назад он даже мяча ногой не касался, ни то что играл! Ха! Да это ты бездарь! Наги — гений, а ты посредственный футболист, который даже на основной состав не тянет! — Да он ничего больше и не умеет, как твои пасы принимать! Если в твоих глазах он гений, то это не значит, что он таким является! Наги обычный лентяй, который без помощи других ничего не значит, вот и вся его гениальность! — Ребята... - начал было Исаги, но его даже не услышали. — Ха! Если уж так завидуешь, то хотя бы делай это не так очевидно. Комплекс неполноценности грызёт, да? — Это у кого ещё тут комплексы. Ты тут помешанный, боишься брошенкой стать. Думаешь, сможешь привязать его к себе? Разве что только деньгами. Сейчас с тобой кувыркается, а потом как надоешь, может, к Исаги рамена придёт поесть, хаха, он же обычный блядун, - Карасу славился своей прямолинейностью, а также синяками, что появлялись с завидной регулярностью, почти как у Шидо. Конечно, это стало последней каплей для Рео. Он налетел на Карасу с кулаками, не заботясь о том, что через десять минут им надо выходить на поле, желательно целыми, чтобы не просрать матч. Тобито отреагировал мгновенно, он вырвался, Исаги отлетел к шкафчиком, Отоя куда-то в угол, все разошлись. Рео схватил того за шиворот, что ткань впилась в кожу шеи. Карасу ничуть не уступал Рео в комплекции, скорее наоборот, поэтому выкрутился быстро. Проехался локтем по рёбрам, Рео врезал ногой по яйцам. — Агх, блять, как тëлка, - Карасу на мгновение согнулся. — Пососи, - Рео победно улыбнулся, не зря они с Чигири ходили на курсы по самообороне. Карасу резко выпрямился, замахнулся кулаком для удара, наклонился вперед и... Сила удара была такой, что Наги не смог устоять на ногах. До этого молчавший парень встал на защиту своего возлюбленного. Щека стала красной от удара, а сам он ударился о стену, споткнулся о скамейку и упал. — Наги! - Рео сразу же кинулся к нему. Всё вокруг будто перестало существовать. Карасу сам не ожидал. Рео побледнел, холодный пот полил от страха. Даже остальные подошли ближе, все были взволнованны, так как удар был действительно сильным. Но Наги в отличие от всех выглядел абсолютно спокойным. Бесстрастное лицо украшала ссадина на скуле и небольшой синяк. Он сидел на полу, пока Рео осматривал его побитое лицо. — Наги, голова кружится?! В ушах звенит?! Мутит?! А зрение?! Ты хорошо видишь?! Радужных пятен нет? — вопросы лились один за другим, перебивая друг друга, накладываясь один на другой. Рео не обращал внимания ни на окружающих, ни на свой срывающийся голос, ни на то, что сейчас его слышит вся команда. Он смотрел только на Наги. Только на его лицо, на эти спокойные, ясные глаза, на синяк, который уже начинал темнеть, расползаясь по скуле фиолетовым пятном. — Нет, Рео, — спокойно ответил пострадавший. Голос его был ровным, почти сонным — таким же, как всегда. Будто не он только что получил удар, от которого у любого другого помутилось бы сознание. — Всё хорошо. — Точно? — в голосе Рео слышалась такая мольба, такой животный страх, что даже те, кто был далеко, почувствовали это. У Рео уже начинали дрожать руки — мелко, противно, неконтролируемо. Веко дёргалось. Казалось, ещё немного — и он сляжет на эту самую скамейку вместо Наги, которого Микаге уже укладывал, подкладывая под голову сложенную куртку. — Аккуратно. Полежи, пока матч не закончится. Я скоро вернусь, — всё это время Рео поглаживал его по щеке — здоровой, левой, где не было ни синяка, ни ссадины. Пальцы его дрожали, но касания были нежными, почти благоговейными. Наги не сопротивлялся. Он даже прикрыл глаза, позволяя заботиться о себе. — Он так сильно пострадал? — Чигири решился прервать эту идиллию и подошёл ближе, но не слишком — чутьё подсказывало, что сейчас рядом с Рео лучше не стоять. — Точно не сможет выйти? Он посмотрел на Наги, оценивая повреждения. Синяк — да, есть. Ссадина — тоже. Но в целом? Наги сидел ровно, глаза ясные, речь не нарушена. Может, и мог бы выйти. Но Чигири не был врачом, и он не знал наверняка. Он обернулся назад в поисках поддержки. Бачира активно закивал — мол, давай, дави, без Наги нам хана. Кто-то развёл руками, мол, «что я сделаю». Кто-то отвёл взгляд, делая вид, что рассматривает шнурки на бутсах. Чигири провёл рукой по лицу, собираясь с мыслями. Ситуация была хреновая. С одной стороны — Наги нужен на поле. С другой — жить ещё хотелось, а Рео в таком состоянии уменьшал шансы. — Сейчас он нужен как никогда, ты же понимаешь, — осторожно добавил он, уже тише. — Без него на поле дыра будет. — Ты не видишь? — Рео резко поднял голову. Глаза его горели — не гневом, нет. Чем-то похуже. Отчаянием, смешанным с яростью. — У него синяк на пол-лица! А если ещё какие-то осложнения? Сотрясение? Что тогда? Голос его срывался, то повышаясь до крика, то падая до хриплого шёпота. Он не контролировал его. Не мог. Внутри всё кипело, всё требовало выхода. — Ты не врач, чтобы это оценивать, — продолжил Рео, сверля Чигири взглядом. — Ты не знаешь, что там, под кожей. Вдруг кость задета? Вдруг трещина? А если он выйдет на поле и получит ещё один удар? И что тогда?! Чигири молчал. Он знал, что спорить бесполезно. Но и отступать не хотел. — Да всё не так уж плохо.. — начал было Киёра, до этого не подававший ни звука. Он стоял у шкафчиков, скрестив руки на груди, и смотрел на происходящее с видом человека, который видел и не такое. — Синяк пройдёт, ссадина заживёт. Все живы, все целы. Чего сыр-бор разводить? Для Рео это стало последней каплей. — Как можно так себя вести по отношению к сокоманднику?! — заорал он, резко вставая. Его голос пронёсся по раздевалке, заставляя всех вздрогнуть, — Карасу это одно. Он конченый эгоист, ему плевать на всех, кроме себя. Но вы-то? Вы куда смотрите? Он обвёл взглядом комнату, сверля каждого, кто попадался ему на глаза. — Этот долбаёб нам чуть всю схему не сорвал! — голос Рео дрожал, но он не мог остановиться. — Припечатал Наги к стене, разбил ему скулу, а вы ведёте себя так, будто ничего не произошло! Он перевёл дыхание. Пот выступил на лбу. Руки тряслись. — Для вас это нормально? — спросил он тише, но от этого не менее страшно. Тишина. Гулкая, тяжёлая, висящая в воздухе, как натянутая струна. Никто не отвечал. — Рео, — голос Наги прозвучал тихо, но все его услышали. — Рео, успокойся. Рео обернулся. Наги сидел на скамейке, прислонившись к стене, и смотрел на него своими спокойными, тёмными глазами. Ни упрёка, ни раздражения. Только лёгкая усталость. — Иди сюда, — сказал Наги, протягивая руку. — Посиди со мной. Рео замер. Его дыхание было тяжёлым, сбитым. Но рука Наги — эта спокойная, тёплая, родная рука — притягивала, успокаивала. Он опустился на скамейку рядом с Наги. Наги взял его за руку — просто сжал пальцы, крепко, уверенно. И Рео почувствовал, как дрожь постепенно уходит. Как мир возвращается на свои места. — Всё будет хорошо, — сказал Наги, не глядя на него. — Ты же знаешь. — Мх, Наги, ты же знаешь, я не просто так волнуюсь. Тебе точно ничего не болит? - Рео заглянул своему парню в глаза. — Эх, что я пропустил? — дверь ударилась о стену с громким хлопком, от которого, казалось, даже стёкла в окнах задребезжали. Все вздрогнули. Шидо собственной персоной. Он стоял в дверях, широко расставив ноги для устойчивости, и сканировал комнату своим обычным, слегка безумным взглядом. Форма была расстёгнута на груди, волосы торчали в разные стороны, как будто он только что проснулся. — Ээ, вы чего все такие кислые? — он прошёлся взглядом по товарищам, останавливаясь на каждом на долю секунды. — Как будто на похоронах. В их глазах так и читалось: «Только его здесь не хватало». Кто-то отвёл взгляд, кто-то тяжело вздохнул, кто-то просто закрыл глаза, мысленно считая до десяти. Ситуация была, мягко говоря, напряжённой и не совсем стандартной. Рео выходил из себя редко — Рео был собранным, холодным, расчётливым. Он умел держать лицо. Но когда это случалось, отгребали все. Все. Без исключений. Перед матчем, за неделю до матча, Шидо начал выносить мозг всем. Абсолютно всем. Тренерам, игрокам, массажистам, даже уборщицам, которые мыли полы в коридорах. Всё из-за того, что его бессовестно усадили на скамейку запасных. На скамейку! Его! Шидо! Лучшего нападающего, гениального футболиста, человека, которому нет равных! Это было недопустимо. Это было максимально глупо. Так, по крайней мере, думал он сам. Однако другие так не считали. Хотя бы из чистых соображений безопасности. Нельзя Шидо находится на поле одновременно с Рином. Потому что тогда вся игра летела к чертям. Они были несовместимы. Как масло и вода, как огонь и порох, как два бешеных быка в одной клетке. Хорошо, если сразу после свистка об окончании матча они не загрызут друг друга — и это удавалось предотвращать не один раз. Но было постоянно на грани. Каждый пас, каждое движение, каждый взгляд провоцировали. Рин смотрел на Шидо как на пустое место, Шидо смотрел на Рина как на препятствие. И никто не хотел уступать. Поэтому выпускать их обоих одновременно было равносильно общественному скандалу, если вообще не проигрышу. Все сразу сошлись во мнении и посадили Рюсея на скамейку. Как ни крути, а Рин был намного сильнее Шидо. Превосходил его по всем параметрам: техника, видение поля, хладнокровие, реализация. Иногда казалось, что Шидо играет в одну игру, Рин — в другую. И их игры никогда не пересекались. Поэтому решили они также быстро. Обсудили, проголосовали, утвердили. Это, конечно же, не могло не ударить по эго Шидо. Было много возни. Шидо с таким решением не смирился и неделями донимал тренеров. Сначала аргументами — какими мог, потом угрозами, потом истериками. У тех начинался нервный тик, стоило Рюсею показаться на горизонте. Они прятались по углам, делали вид, что заняты, но Шидо находил их везде. Да, возможно, это было несправедливо. Но надо смотреть правде в глаза. Шидо не хотел подстраиваться под Рина. Его сначала упрашивали, чтобы он хотя бы попытался с ним сыграться. Упрашивали тренеры, просили товарищи. Все понимали, что это практически невозможно. Просить о таком Шидо — абсурд. Но не теряли надежды. Надежда умирает последней — а в этом случае она умирала мучительно, долго, с криками. С Рином в принципе ещё никто не смог сыграться дольше пятнадцати минут. Даже Исаги, который был в одной команде с Рином дольше других, с этим смирился. Рин — индивидуалист. Меняться он не собирался. Его игра была построена на том, что он — центр мира, а всё остальное — просто декорации. Поэтому все смирились. Просто приняли как данность: есть Рин, и есть все остальные. Шидо был упрямым как осёл и тоже не собирался идти на уступки. Его аргумент был прост: «Я лучше него. Я докажу». Но никто не давал ему шанса доказать. И это бесило. Поэтому все плюнули на это гиблое дело и решили всё просто — и немного жестоко. Иногда они выпускали Шидо побегать, а Рина садили на скамейку. Меняли их, как карты в колоде. Шидо это не устраивало — по времени слишком мало. Но оставалось довольствоваться тем, что дают. *** Начался второй тайм. Солнце уже не было таким ласковым, как в первом тайме. Оно опустилось ниже, заливая поле длинными тенями, которые тянулись к центру, как пальцы, пытающиеся ухватить мяч. Стадион не утихал ни на секунду — английские болельщики, которые после первого тайма приуныли, снова набирали силу, подгоняя свою команду криками и хлопками. Их голоса перекрывали даже свисток судьи, давая старт игре. Ребята вышли на поле в той же схеме, что и в первом тайме. Гагамару в воротах поправил перчатки, оглядел защиту, кивнул сам себе. Кунигами и Арю в центре обороны переглянулись — без слов поняли друг друга. Курона на левом фланге размял ногу. В центре поля Нико, Бачира и Исаги заняли свои позиции. В нападении — Карасу, Чигири и... Рин. Рин, который весь первый тайм провёл в тени, не вступая в стыки, не рвясь вперёд, не показывая ни азарта, ни желания. Он вышел на второй тайм с тем же выражением лица — пустым, отстранённым, будто ему было всё равно. Но он вышел. Он занял свою позицию. Англичане начали агрессивно. Им было терять нечего — два мяча разницы, домашний стадион, трибуны, которые гонят вперёд. Они сразу же включили высокий прессинг, накрывая полузащиту на их половине поля. Нико пришлось опускаться глубже, почти к линии штрафной, чтобы принимать мяч. Первая атака англичан: длинный пас на левый фланг, их крайк рванул мимо Хиори. Хиори не успел, но Кунигами вовремя сместился и накрыл нападающего корпусом, вынудив отдать пас назад. Мяч откатился к центру поля. — Не отставай! — крикнул Кунигами Хиори. Тот кивнул, поднял руку — принял. На 47-й минуте попытались разогнать атаку. Исаги получил мяч от Бачиры в центре поля, поднял голову. Впереди — Карасу, зажатый двумя защитниками. Чигири на левом фланге — под его опекой тоже был игрок. Рин — свободен. Исаги отдал пас Рину. Рин принял мяч спиной к воротам, чувствуя дыхание защитника за спиной. Он не стал разворачиваться. Он просто катнул мяч себе под левую ногу, чуть сместился и отдал пас обратно Исаги. Коротко. Безопасно. Бесполезно. Исаги посмотрел на него, но ничего не сказал. Принял мяч, перевёл на Чигири. Чигири пошёл в обыгрыш. Он умел это делать — резкий старт, смена направления, корпус, скорость. Он оставил защитника позади, ворвался в штрафную, прострелил на дальнюю штангу. Карасу вытянул ногу, но не дотянулся — мяч ушёл в аут. Гул разочарования с трибун. Англичане не теряли времени. Быстро вбросили мяч из аута, разогнали контратаку. Длинный пас вперёд, на их высокого форварда. Тот сбросил мяч головой своему партнёру, и тот пробил с лёта метров с двадцати. Мяч летел в угол, но Гагамару успел сместиться и забрал его в руки. Напряжение нарастало. На 52-й минуте английский центральный полузащитник перехватил мяч в центре поля — Бачира замешкался с пасом. Мгновенная передача на ход нападающему, тот рванул между Арю и Куроной. Арю среагировал с опозданием. Курона — тоже. Нападающий вышел один на один с Гагамару. Он бил с левой, низом, в противоположный угол. Гагамару вытянулся, коснулся мяча кончиками пальцев, но не удержал. Мяч закатился в ворота. ГОЛ. 1:3. Стадион взорвался. Английские болельщики вскочили с мест, их рёв прокатился по трибунам, заглушая даже судейский свисток. Кто-то запустил волну, кто-то дудки, кто-то просто орал, захлёбываясь от восторга. Гагамару ударил кулаком по газону. Подача от центра. Блюлокавцы попытались ответить. Бачира получил мяч на левом фланге, попытался пройти двух защитников, но его накрыли. Он упал, мяч потерян. — Фол! Судья! — заорал Бачира, но свистка не последовало. Англичане рванули в контратаку. Короткий пас, ещё один, перевод на правый фланг. Хиори бросился на перехват, но соперник отдал пас на ход своему крайнему нападающему. Тот ворвался в штрафную, навесил на дальнюю штангу. Кунигами выиграл верховой мяч, отбил головой. Мяч отскочил к полузащитнику англичан за пределами штрафной. Тот не стал бить — отдал пас обратно на угол штрафной. Оттуда последовал новый навес, снова на дальнюю штангу. На этот раз англичанин выпрыгнул выше Куроны. Удар головой — Гагамару в падении отбил. Мяч отскочил к Исаги, который подстраховал на линии штрафной. Вынос. Но давление не спадало. Англичане наседали. Их игроки бегали больше, быстрее, агрессивнее. Защитники блю лока еле поспевали. На 58-й минуте они забили снова. Короткая перепасовка в центре поля, затем неожиданный длинный пас за спины защитников. Арю замешкался, не рассчитал траекторию. Нападающий англичан выскочил из-за его спины, принял мяч на грудь, и с лета, не давая упасть, пробил низом в дальний угол. Гагамару в броске не достал. Счёт стал 2:3. Ребята стояли, опустив руки. За двенадцать минут второго тайма они растеряли почти всё преимущество. С трибун нёсся ритмичный, давящий гул, который сводит с ума даже самых опытных игроков. Воздух, казалось, дрожал от звука. Стадион превратился в кипящий котёл. Кунигами подошёл к Гагамару, помог ему подняться. — Всё нормально, — сказал Кунигами. — Ещё есть время. — Нормально, блять, — огрызнулся Гагамару, но без злости. Просто на эмоциях. Он выбил мяч от ворот. Длинный пас вперёд, на Карасу. Карасу принял мяч на грудь, сбросил на Чигири. Чигири рванул по левому флангу, пересёкся с Исаги, получил от него пас в касание, ворвался в штрафную. Удар с острого угла — вратарь ногой отбил. Угловой. Исаги подошёл к угловому флажку. Он оглядел штрафную. Карасу, Кунигами, Арю, Курона — все стянулись к воротам. Англичане защищались всем составом. Замах. Удар. Мяч полетел на ближнюю штангу, туда, где Кунигами боролся с защитником. Кунигами выиграл позицию, пробил головой — выше ворот. Мимо. Кунигами выругался, ударил ногой по газону. Рядом Арю выдохнул — тоже мог бы подставить голову, но не успел. Игра шла на пределе. Англичане уже не просто давили — они летели вперёд, как стая голодных волков, чувствующих запах крови. Оставалось ещё полтайма. 2:3 — счёт, который мог обернуться чем угодно. Ребята держались. Пока держались. Но трещины уже пошли — по всей команде. А Рин? Рин бегал. Механически. Без огня. Без желания. Он пасовал, когда надо было, занимал позиции, когда надо было, но не было в нём той искры, которая зажигает команду. Он был тенью. И эта тень тянулась за ним по всему полю, окутывая его, как туман. Кто-то должен был взять игру на себя. Кто-то должен был крикнуть, завести, повести за собой. Но Рин молчал. *** Рин шёл по коридору. Глухие шаги отлетали от стен, многократно отражаясь эхом, которое терялось где-то в конце длинного, плохо освещённого прохода. Здесь всегда было прохладно — неважно, какая погода стояла за окнами общежития. Даже в самые жаркие дни этот коридор хранил в себе сыроватую, чуть неприятную свежесть. Пройдя общую гостиную, он не обнаружил там брата. Это было даже немного удивительно. Последние недели Саэ в основном проводил время именно здесь — сидел на старом диване, листал что-то в телефоне, делал вид, что читает, или просто смотрел в одну точку. Рин привык к этому молчаливому присутствию, которое поначалу его раздражало, а потом стало просто фоном. Но сегодня — пусто. Что было очень странным. Рин не понимал, что к чему. Он не мог объяснить поведение Саэ — оно не поддавалось логике. Холодный разум, привыкший раскладывать всё по полочкам, твердил: что-то не так. Происходит что-то странное. Странное хотя бы то, что Саэ с каждым днём становится всё неравнодушнее. По какой причине? Какую цель он преследует? Рин, привыкший всё анализировать, логически объяснять, не мог этого понять. Поэтому решил не вникать. Ему даже стало как-то некомфортно от такой смены настроения брата. Слишком привык к равнодушию, и это его устраивало: чем меньше эмоций, тем лучше. Холод прекрасен во всех своих проявлениях. Приятно, когда прохладно на улице. Приятно, когда дождь стучит по крыше, заставляя мир сужаться до размеров комнаты. Холод в отношениях Рина более, чем устраивал. Он не искал тепла. Не нуждался в нём. Холод был безопасным. Рин уже было зашёл в свою комнату, как Саэ вышел из своей. — Ты где был? Вспомнишь солнце — вот и лучик. В последнее время подобные вопросы Рин слышал очень часто. Саэ спрашивал, куда он идёт, откуда пришёл, надолго ли. Интересовался, что он делал весь день, обедал ли, устал ли после тренировки. Но все эти вопросы разбивались о его глухую стену равнодушия. Рин был в замешательстве первое время, но потом просто смирился, не пытаясь разобраться в его поведении. Прошло время, когда он обо всём задумывался. Никому это нахуй не надо. А ему — тем более. Рин не видел смысла отвечать. Поэтому благополучно сделал вид, что не понимает, кому адресованы эти слова. Мало ли, сам с собой разговаривает? С такими соседями не удивительно, что фляга свистит. Он прошёл мимо, не поворачивая головы. — Хватит делать вид, что не услышал. Я тебя спросил, Рин. Саэ начал подходить ближе. Его шаги были медленными, почти неуверенными — что для него было абсолютно несвойственно. Саэ всегда знал, куда идёт и зачем. Саэ никогда не колебался. А сейчас — колебался. Каждое его движение, каждый взгляд выдавали какую-то внутреннюю борьбу, которую Рин не хотел и не собирался анализировать. Если честно, подобное Рина раздражало. Он отвык от такого. От внимания к себе. Ему не нравилось, когда к нему лезут с расспросами, когда пытаются залезть в его пространство, когда нарушают тот самый баланс, который он так тщательно выстроил вокруг себя. Саэ начинал раздражать. Раньше он хотя бы исправно играл роль ужасного брата и ненавистного человека — предсказуемо, понятно, удобно. А сейчас — ни туда ни сюда. Вроде бы весь из себя холодный, отстранённый похуист, но уж слишком часто начинает лезть в личное пространство. Спрашивать. Интересоваться. Смотреть. Эта двуличность очень бесила. Человека нельзя было отнести к какой-то одной категории, и это Рина раздражало больше всего. Он не любил неопределённость. Не любил вещи, которые нельзя объяснить, разложить на составляющие, понять и предсказать. Саэ стал таким — непредсказуемым. Он старался не обращать внимания на медленно приближающегося брата, поэтому, больше не раздумывая, зашёл обратно в комнату. Дверь была уже почти закрыта, когда он услышал с той стороны: — Рин. Не уходи. Давай просто поговорим. Рин замер на секунду. Рука на дверной ручке сжалась чуть сильнее. Поговорим. Смешно. В их ситуации поговорить было невозможно. Саэ что-то пытался сделать, но не владел хотя бы минимальными социальными навыками. У него не было эмоционального интеллекта — вообще. От слова совсем. Он не умел подбирать слова, не умел выбирать тон, не умел считывать чужие эмоции. А Рин просто игнорировал. Причём так глухо, так основательно, что пробиться сквозь эту стену было невозможно. Он не отвечал. Не обращал внимания. Не слушал. Не проявлял интерес. Считал пустым местом, что и показывал в своих действиях. Каждый день. Каждую минуту, когда они оказывались рядом. Ему было абсолютно плевать. Саэ не знал, что делать. Казалось, Рина в их отношениях всё устраивало. Именно таким образом — ноль контакта, ноль эмоций, ноль попыток что-то изменить. Наверное, на месте Саэ любой бы наоборот избегал своей — так скажем — неправильной тяги. Любой нормальный человек попытался бы держаться подальше от источника таких странных, пугающих, запретных чувств. Любой бы включил инстинкт самосохранения на полную мощность. Но, как ни странно, Саэ пытался сблизиться. Это было очень неумело. Он не умел разговаривать. Не умел задавать правильные вопросы. Не умел быть мягким, когда нужно, и жёстким, когда можно. Рин закрыл дверь, не ответив. Сколько раз разворачивалась такая же сцена. Раз десять за последние четыре дня точно. Каждый раз был таким же как предыдущий. Каждый раз дверь закрывалась прямо перед его носом. Саэ, что всегда знал, что делать. Саэ, который никогда не испытывал переживаний по какому-либо поводу. Сейчас он бегал за Рином, выпрашивая крохи внимания, но получая лишь холодный презрительный взгляд и игнор. Это начинало даже смешить — настолько абсурдно это выглядело со стороны. Саэ Итоши, которого боялись, которого уважали, который диктовал свои условия на поле и за его пределами, — сейчас стоял под дверью и не знал, как пробить эту стену. Но Саэ было не до смеха. Он привык всё решать быстро, а в этой ситуации как встал, так и не сдвинулся с мёртвой точки. Да, он признал, что это мёртвая точка. Не всё в жизни так просто. Не всё решается силой, деньгами или авторитетом. И да, все могли подумать, что Саэ будет со смехом наблюдать за односторонней обидой Рина, но нет. Это уже не было похоже на детскую обиду. Саэ сначала так и думал, пообижается ребёнок и успокоиться. Сейчас он даже не вспоминал об этом, настолько все было плохо. Он чувствовал ненависть к себе так концентрированно, что становилось даже неудобно. Любой бы человек, почувствовав такое негатив от одного человека, исчез бы из его жизни как минимум навсегда, но у Саэ не было совести, поэтому он достойно принимал всё на себя. Весь негатив, который, казалось бы, можно разделить на тысячу человек, был сконцентрирован в одной комнате и направлен на одного единственного человека. Буквально "я тебя ненавижу", витает в воздухе. Хоть где-то похуизм Саэ пригодился. Он уверенно открыл дверь напротив и без раздумий вошёл. Рин опешил, жизнь его к такому не готовила. Он с немым вопросом " Ëбнулся? " уставился на вошедшего Саэ, что чувствовал себя вполне комфортно. Стоял посреди комнаты, руки в карманах, вид — будто он здесь каждый день бывает. Будто имеет на это право. — Хватит бегать как ребёнок, тебе не пять лет, - Саэ стоял на месте, но двигаться не собирался. — Мне с тобой не о чем разговаривать, я тебе это уже раз двести сказал. Не мои проблемы, что ты не понимаешь очевидных вещей, - Рин сразу вернул себе равнодушное выражение лица. В комнате было темно, но друг друга они видели прекрасно. У Саэ был такой же покерфейс, несмотря на то, что у него творилось в голове и в душе. — Ты действительно обиделся на те слова? Неужели ты не понял смысла всего этого? - Саэ начал сразу, понимая, что аргументов в своё оправдание у него нет. Все-таки, лучшая защита — нападение, так? - Я расчитывал на то, что ты поймёшь. - Рин со всех сил себя не сдерживал. Да, пассивная агрессия даёт о себе знать, но она ещё немного потерпит, выйдет как-нибудь в другой раз, чтобы не было ни последствий, ни свидетелей. — Мне всё равно, уйди отсюда и не лезь ко мне, - отвечать на очевидную провакацию? Рин давно понял, как нужно разговаривать для поддержания минимального времени диалога. Саэ по-другому не умел разговаривать. Нет, когда-то он и с ним нормально общался, но это в прошлом. — Я просто хочу разрешить все вопросы между нами. Хватит бегать, я так-то родной тебе человек, ты со мной можешь поговорить, - хотелось рассмеяться в голос. Как удобно можно этим пользоваться. «Родной человек». Родные люди, наверное, так и поступают: унижают каждый раз, предают, всем своим видом показывают безразличие к тебе. А потом вдруг вспоминают, что вы одной крови, и требуют доверия. Почему-то Саэ не чувствовал хоть какой-нибудь мало-мальской укол совести, когда кидал его. Когда бросал слова, которые резали глубже ножа. Когда уходил, не оглядываясь, оставляя Рина одного в пустой комнате с разбитым сердцем. А сейчас вдруг начинает притворяться заботливым братом. До тошноты. — Какие вопросы? У меня нет к тебе вопросов. Ты мне уже давно не родной человек, можешь не утруждать себя оправданиями, мне этого не нужно, - не желая больше развивать это бесполезную тему, Рин ответил коротко, всем своим видом показывая, что больше он не желает слушать. — Вот и поведение ребёнка. Хватит быть неженкой, Рин. Ты просто всё воспринял слишком остро и буквально. Мы можем жить нормально, надо только позволить себе не зацикливаться на детских обидах. - наверное Саэ этого не понимал, но он рыл себе могилу. Причём с таким усердием, с таким старанием, будто это был самый важный проект в его жизни. Каждое слово падало как удар лопатой, углубляя яму. Рин давно не срывался, поэтому могло произойти непоправимое в любой момент и на Саэ бы это отразилось физически с максимальным ущербом для себя, для окружающей мебели и для репутации Рина. Понимая, что ещё немного и что-то да и произойдёт, Рин отвернулся. Вообще, он хотел Саэ как-нибудь выставить за дверь, но прикасаться к нему не хотел, а кричать, чтобы вышел... тоже такое себе. Поэтому он верил в его разумность. Саэ опять получит игнор и опять отступит. Проверенная схема. Саэ на мгновение застыл, будто обдумывая что-то. Как открыть дверь? Да хоть с ноги, только выйди уже пожалуйста! Рин кричал про себя, но начинал потихоньку выдыхать. Они разговаривали две минуты, но он чувствовал себя более уставшим, чем после матча. Это даже разговором было нельзя назвать. А что было бы, если они бы всерьёз начали разговаривать? Сразу в морг на экспертизу? Хорошо, что они таким не страдали. Не успел Рин ничего сделать, как оказался повален на собственную кровать. Он опешил во второй раз. Наверное Саэ сам от себя пришёл в шок, потому что он с трудом осознавал, что сделал, но быстро взял себе в руки. Он придавил его руками и навис над спиной. — А теперь слушай, — голос Саэ был низким, почти рычащим. — Я не виноват, что ты не захотел по-нормальному. Поэтому будет так. Рин достаточно быстро пришёл в себя. Первая волна шока схлынула, и её место заняла холодная, расчётливая ярость. Он начал протестовать. Дёрнулся, пытаясь сбросить с себя тяжесть брата. Сложно было сказать, кто из них по физухе был лучше. Рин отбивался — дёргал ногами, пытался вывернуться, перекатиться, ударить локтем. Было видно, что ему это даётся с трудом. Саэ сдерживал его, но с каждым рывком, с каждым движением было понятно, что сдерживать получается всё хуже. Саэ было начал что-то говорить, но быстро понял, что это бесполезно, поэтому пошёл ва-банк. Он обхватил Рина сзади ногами и руками, прижав к себе. Рин извивался. «Только бы не вспомнить ничего лишнего» Саэ начинал молиться про себя. Это он вряд ли объяснит, а Рин все-таки уже не маленький. — Что тебе от меня надо, придурок?! — Рин дёрнулся с новой силой. — Отпусти! — Я предлагал по-хорошему, — спокойно ответил Саэ, хотя внутри у него всё кипело. — Ты какую-то херню предлагал! Отпусти меня, быстро! — Рин ничего не понимал, и это раздражало ещё больше. Какие могут быть разговоры, когда он прижат к кровати, как нашкодивший котёнок? Какие могут быть «нормальные» отношения после всего, что было? Саэ крепко обхватил Рина со спины. Без шансов на побег. Он чувствовал, как бьётся сердце брата — быстро, отчаянно. Чувствовал жар его тела даже через ткань одежды. И это сводило с ума. — Не ругайся матом, — сказал Саэ, абсолютно спокойно, смиренно получая по рёбрам. Ну и бойкий же. Каждый удар отдавался тупой болью, но он даже не вздрагивал. Рин весь раскраснелся. Чёлка прилипла ко лбу, частично закрывая глаза. Щёки горели, дыхание было тяжёлым, прерывистым. Он выглядел как загнанный зверь — красивый, опасный, но одновременно такой уязвимый, что у Саэ сжималось сердце. Постепенно Рин начал успокаиваться. Это было заметно — сначала перестал дёргаться, потом дыхание выровнялось, потом мышцы расслабились. Бесполезно. С Саэ надо по-другому. Не силой — его не возьмёшь силой. Надо думать. Надо хитрить. — Наконец-то, фух, — Саэ тоже выдохнул, немного ослабляя хватку. Руки уже начали неметь от напряжения. — А теперь послушай... Он не успел закончить фразу. Рин резко дёрнулся — молниеносно. Реакция подвела. Локоть прилетел прямо в плечо, слегка дезориентируя. — Ух, — выдохнул Саэ, но Рин на этом не остановился. Он тряхнул всем корпусом, развернулся на сто восемьдесят градусов и со всей силы толкнул Саэ. Тот полетел назад, и его голова с глухим стуком ударилась об изголовье кровати. Звук был достаточно громким. Будь Рин спокойнее, он бы остановился. Саэ ударился сильно, даже слишком, это было видно по тому, как дёрнулось его тело, как замер он на секунду, пытаясь прийти в себя. Но Рин не смог остановиться. Он с силой столкнул брата с кровати. Саэ рухнул на пол. Послышался хруст — неестественный, леденящий душу. Рин замер, тяжело дыша, сжимая кулаки. Победно выдохнул. Не думал он, что придётся и таким страдать. Что дойдёт до рукоприкладства. Что он поднимет руку на брата — даже в ответ на его провокации. Хотя, если честно, всё это было похоже на детскую возню. Всё бы хорошо, но Саэ так и не поднялся. Это было странно. Хотя вся ситуация, в принципе, была более чем странной. Но в душу начали закрадываться тревожные мысли. Пока не страх — просто беспокойство, лёгкое, едва уловимое. Рин посмотрел вниз. Саэ лежал на полу, неестественно вывернувшись. Голова запрокинута, руки раскинуты в стороны, ноги согнуты под странным углом. Глаза были закрыты. Рин сначала не поверил. Он пытался понять, что вообще происходит. Может, Саэ притворяется? Может, это очередная провокация, чтобы вызвать чувство вины? Он знал брата — тот был способен на многое, но на такое? Саэ не шевелился. Рин потянулся к нему, дотронулся пальцем до плеча. Потыкал. Никакой реакции. Не паниковал. Но можно было отчётливо прочитать в его взгляде и выражении лица: «Что делать, нахуй?!» Растерянность, смешанная с тревогой. Непонимание, как такое могло произойти. И где-то глубоко внутри — зарождающееся чувство вины. — Э-эй... — позвал Рин, наклоняясь с кровати ниже. Саэ не отвечал. Он лежал на полу в той же неестественной позе. Рин слышал, как что-то хрустнуло, когда брат падал, и это ещё больше настораживало. Хруст может означать что угодно — от безобидного вывиха до чего-то серьёзного. Нервы сдавали. Рин начал трясти Саэ за плечо — сначала осторожно, потом сильнее. Никакой реакции. Только мертвенная тишина и это чужое, неподвижное тело на холодном полу. Рин резко встал и быстрым шагом вышел из комнаты. Он не бежал, но его шаги были такими быстрыми, такими чёткими, что любой, кто увидел бы его в этот момент, понял бы: что-то не так. *** — Насколько сильным был удар? — медик, пожилой мужчина с добрыми, но сейчас очень встревоженными глазами, тревожно осматривал всё ещё лежащего на полу Саэ. Рин вбежал в медпункт так, что дверь ударилась о стену. Врач чуть не схватил инфаркт от последующего заявления — «Там человек без сознания». Он практически бегом, на ходу хватая чемоданчик, добрался до комнаты. Рин бежал следом, стараясь не отставать, хотя ноги подкашивались от напряжения. Увидев Саэ на полу, врач ахнул. Картина и правда выглядела пугающе — неестественная поза, закрытые глаза, бледное лицо. Рин стоял рядом и наблюдал, сцепив руки в замок, чтобы скрыть дрожь. Было видно, что он волновался — по напряжённым скулам, по прикушенной губе, по тому, как он сжимал пальцы. Удивительное явление. Врач сразу достал из аптечки ядрёный нашатырь — такой, что и мёртвого поднимет. Помахал у носа Саэ. Тот дёрнулся, сморщился. Ещё раз. Саэ закашлял. — Мх... — тихо простонал он. Врач сразу поднял ему голову, осмотрел зрачки, начал задавать стандартные вопросы — как зовут, сколько лет, помнит ли, что случилось. Проверил реакцию. Саэ отвечал медленно, но адекватно. Никаких явных признаков серьёзной травмы. — Принесите, пожалуйста, воды, — обратился врач к стоящему позади Рину, не оборачиваясь. Тот без вопросов кивнул и вышел из комнаты. Шаги затихли в коридоре. Саэ проследил за ним взглядом до самого конца — пока Рин не вышел и не отошёл на достаточное расстояние, чтобы точно не услышать. — Скажите, что у меня сотрясение, — выдал он сразу, как только дверь за братом закрылась. Голос был тихим, но твёрдым. Пристально смотрел на дверной проём, будто ожидал, что Рин может вернуться в любой момент. — Что? — врач замер с пузырьком в руках. — Сотрясение. Скажите, что у меня сотрясение, — повторил Саэ, переводя взгляд на медика. — Э-э... — врач был в замешательстве. Он переводил взгляд с Саэ на дверь и обратно, не понимая, что от него хотят. — Извините, но зачем? У вас не сотрясение, а лёгкий ушиб. Всё обошлось, — сказал он с неуверенной улыбкой. Улыбка мгновенно пропала с его лица, стоило Саэ посмотреть на него. Тот чуть не задрожал от страха. Взгляд был тяжёлым, пронзительным, не терпящим возражений. Саэ умел так смотреть — как будто прожигал дыру насквозь. — Не будьте идиотом. Просто скажите. Ему. — Саэ кивнул в сторону двери. — Поняли? Врач явно тупил. Он не понимал, что от него хотят, зачем врать о болезни, которой нет, зачем вводить в заблуждение родственника. Но спорить с человеком, который смотрит так, будто готов убить на месте, не хотелось. В этот момент в комнату зашёл Рин со стаканом воды. Было видно, что ситуация выбила его из колеи — не сильно, но заметно. Его движения были какими-то... неуверенными, что ли. Не такими чёткими, как обычно. «Волнуется», — с едва уловимой, почти незаметной улыбкой подумал Саэ. — С ним всё в порядке? — спросил Рин, протягивая стакан врачу. Саэ уже сидел, прислонившись к кровати. Вполне живой. Видимо, всё было не так уж и плохо. Рин выдохнул — незаметно, но Саэ заметил. Он всегда замечал такие вещи. Стоило Рину так подумать и выдохнуть, как Саэ незаметно пнул коленом медика. — У него лёгкое сотрясение... — неуверенно начал тот, стараясь не смотреть на Саэ. — Конечно, можно сделать ещё МРТ и КТ, чтобы убедиться, но тут сотрясение на лицо. Я укажу рекомендации в справке, — на одном дыхании протараторил он. Врач использовал всё своё актёрское мастерство, отмеренное на жизнь. Он так старательно изображал озабоченность, что Рин не мог не поверить. Но чем дальше, тем больше медик начинал нести какую-то чушь — про дополнительные обследования, про постельный режим, про контроль через две недели. Саэ чуть не прожёг в нём дыру своим взглядом. Рин стоял с абсолютно бесстрастным лицом. Было непонятно, что он испытывает — тревогу, облегчение, вину. Но он не радовался, и это уже было хорошим знаком. Он был слегка ошарашен — слишком много событий за короткое время, слишком много эмоций, которые он привык подавлять. Поэтому слишком спокойная реакция врача и Саэ его не зацепила. Он не начал подозревать, что что-то не так. Это было только на руку. Саэ для вида прижал ладонь к голове, зажмурился, скривился и сделал максимально больной вид. Рин не знал, как на это реагировать. По факту он виноват в случившемся — ведь это он толкнул брата, это он не смог остановиться, это из-за него Саэ ударился головой. Но ведь Саэ первым полез! Сам напал, сам спровоцировал, сам напросился. И что делать? — Сейчас приложим лёд, — врач начал методично накладывать на голову Саэ повязку, предварительно уложив того на кровать. Руки у него слегка дрожали — то ли от переживаний, то ли от того, что эти двое смотрели на него как на врага народа. — И всё? Нужно ведь вызвать скорую, — сказал Рин очевидную вещь. В его голосе звучало недоверие. — Всё не так плохо, можно обойтись без госпитализации, — ответил врач, стараясь говорить уверенно. У него получалось плохо. — Вы врач или кто? Вы что несёте?! У него сотрясение, и вы это так и оставите?! — Рин пришёл в себя, и такое решение его категорически не устроило. Он даже сделал шаг вперёд, нависая над бедным медиком. Врач растерялся. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но слова застряли в горле. Его взгляд заметался по комнате в поисках поддержки. Саэ это заметил и взял ситуацию в свои руки. — Какая скорая? Я в больницу слягу на несколько недель. У меня скоро матч. Я останусь здесь, — сказал он твёрдо и уверенно. Способность держать лицо при любых обстоятельствах была у Саэ в крови. Он мог говорить что угодно — и никто не усомнился бы, что он говорит правду. Даже если это была откровенная чушь. — И что? Лучше, чтобы ты дурачком остался? Потом за мячиком побегаешь, - Рин говорил в своей, агрессивной манере, но было видно, что с беспокойством. Это успех. — Этот матч я ни за что не пропущу, поэтому лечиться буду здесь, на месте, - Саэ достойно выдерживал тяжёлый взгляд Рина. Однако, мурашки таки побежали по спине. Наверное ещё никогда Саэ не пытался соврать так. — Каким образом? Тебе тут никто не поможет. Врач? — Рин указал рукой на бедного медика, который уже в десятый раз за сегодня почувствовал себя полным ничтожеством рядом с этими двумя. Он пожалел о том, что вообще согласился работать здесь. В бесплатной клинике было лучше. Деньги не компенсируют такой стресс. — Да я сомневаюсь, что у него есть медицинское образование, — продолжал Рин, не замечая, как врач побледнел. — Поэтому не будь идиотом и не доставляй проблем. — Обычный среднестатистический человек вполне сможет мне помочь. Правда? — с явным нажимом спросил Итоши-старший у паникующего врача. — Д-да, — заикаясь, ответил тот. — Поэтому я попрошу вас, — он указал на Рина, — приглядеть за пострадавшим. Вы же всё-таки родственники. Он сказал это так уверенно, будто родственная связь что-то значила в их случае. Будто братство автоматически означало заботу и ответственность. Рин хотел возразить. — И это всё, что вы можете сказать?! — голос Рина стал выше. — Да вы даже не спросили, как это случилось! А вдруг я его избиваю? Вы становитесь соучастником преступления! Я подам на вас жалобу, а вообще — лучше сразу в суд! Врач, казалось, перестал дышать. Лицо его стало серым, глаза округлились. Он медленно повернул голову к Саэ, ища поддержки. Стало ещё страшнее. Саэ смотрел так холодно, что, казалось, в комнате упала температура. Его взгляд резал без ножа, без слов говоря: если ты не сможешь сделать то, о чём тебя просят, ты очень сильно об этом пожалеешь. На самом деле подобная реакция Рина его очень удивила и... обрадовала. Похоже, он умел радоваться. Саэ даже не рассчитывал на такую реакцию. Думал, тот скажет что-то вроде «ладно». А тут такое. Это приятно удивило. Ещё не всё потеряно. — Всё будет в порядке, я вас уверяю, — врач, собрав остатки мужества, выпрямился. — У него лёгкое сотрясение. Достаточно недели до полного восстановления. Я выпишу лекарства и пропишу постельный режим. Пожалуйста, позаботьтесь о нём. Терять было уже нечего, поэтому доктор вспомнил, что он вообще-то вроде как специалист, и начал давить авторитетом. Хотя какой там авторитет с этими двумя рядом... Авторитета рядом с ними не было ни у кого. — Ах, кажется, нога тоже при падении пострадала. Болит... — Саэ, увидев, что уверенность медика — ничто по сравнению с напором его брата, решил нанести ещё один удар. Чтоб наверняка. Врач тут же переключился на ногу. Начал прощупывать голень, колено, стопу. Саэ тихо зашипел, когда тот дотронулся до голени — картинно, но убедительно. — У вас ушиб. Это не очень серьёзно, но возникнут некоторые трудности в передвижении. На восстановление уйдёт меньше недели, так что не беспокойтесь, — заключил врач, отпуская ногу. — Вы это смогли констатировать за две минуты, только слегка пощупав ногу? Вы серьёзно? — Рина подобный вывод явно не устроил. Он начал давить своей аурой на бедного медика в два раза сильнее. Тот поёжился. — У меня много опыта. Я давно занимаюсь спортсменами, поэтому подобное для меня не ново, — ответил врач, стараясь говорить ровно. — Я наложу повязку на место ушиба. Пострадавшему требуется поддержка при ходьбе, постельный режим, ну и помощь в быту. Это несложно. Вы справитесь. Рин не знал, что на это ответить. Врач выглядел взволнованным в отличие от Саэ, который был абсолютно спокоен и уверен во всём, что делал. Это была отличительная черта Саэ Итоши. Он всегда был уверен в себе. Ну, почти всегда. Врач наложил повязку на голень — туго, профессионально, наложил холодный компресс на голову. Выписал витамины и какие-то лекарства, в действенности которых Рин сильно сомневался, но спорить не стал. Также он проконсультировал Рина, подробно объяснив, что нужно делать, как ухаживать, на что обращать внимание. Переложив на него всю ответственность за пострадавшего. Скрылся он быстро — так быстро, как только позволяла его учтивость. Практически выбежал из комнаты, забыв попрощаться. Повисла тишина. Рин не знал, что говорить. Саэ лежал на кровати, облокотившись спиной о изголовье, и смотрел на раздражённого и растерянного брата. При чем так безучастно. Он будто ожидал, что же тот сделает дальше, как поведёт себя. Он был заинтригован. — Почему ты до сих пор здесь? - спросил Рин со спокойным лицом, вернув былое равнодушие. Он принял ситуацию. — Мне болит нога и сейчас вставать нельзя, - в тон брату отозвался Саэ. Тот тоже был спокоен и невозмутим, всем видом показывая, что ему очень комфортно под прожигающим взглядом напротив. — Наигрался? — Всмысле? — Нафига ты полез ко мне? - пристально глядя в глаза, выпалил Рин. — По-другому с тобой не получается. Я что виноват, что ты не слышишь меня? — Я не хочу тебя слушать, неужели так сложно это понять? — А я хочу поговорить. — Не лезь ко мне, оставайся таким же ублюдком, - Рин сказал это не громко, но четко и отвернулся. Саэ замолчал. *** Надо было что-то делать. Он нуждался в новой иллюзии, но никто не мог её ему дать. Давление — того самого, необходимого, которое заставляет кровь кипеть, а сердце биться быстрее, — не было. Совсем. Он не хотел жертвовать. Не хотел отдавать всего себя, чтобы потом смотреть на счёт на табло и чувствовать пустоту вместо триумфа. Его игра не забавляла. Она не приносила удовлетворения, не дарила того сладкого, почти болезненного наслаждения. Теперь это была просто рутина. Работа. Обязанность. Никто не смог его удивить. Никто не смог заставить его хотеть «убить» и умереть на поле, отдавая последние силы. Только Исаги кое-как выбивался из этой серой, однообразной массы игроков, которые сливались в одно большое, равнодушное пятно. Наверное, всё дело в свете, который Исаги излучал по жизни. Он не был посредственным — как ни крути. В нём было что-то такое, что цепляло, заставляло смотреть, анализировать, ждать следующего шага. Но и гением его нельзя было назвать. Он был очень целеустремлённым, амбициозным, упрямым до чёртиков. Он верил в свою мечту так сильно, что эта вера передавалась другим. Но он не был тем, кто сможет навсегда затмить тот образ, который поселился в голове у Рина много лет назад. Не был тем, кто сможет утолить его жажду, что грызла изнутри и не давала покоя ни днём, ни ночью. Исаги был хорошим игроком. Он добьётся многого, если продолжит в том же духе. Рин не сомневался в этом. Он был тем, кем иногда — слишком мимолётно, слишком редко — хотел стать сам Рин. Таким беззаботным, чистым и открытым всему миру. Таким, который не носит в себе тонны ненависти и боли, которые давят на плечи с каждым прожитым днём всё сильнее. Исаги был искренним. Он был мотивирован мечтой, а не желанием отомстить. И этого Рин хотел больше всего — просто хотеть играть, просто радоваться победам, просто чувствовать, что всё не зря. Но мысли о мести и ненависти разъедали его изнутри. Как кислота. Она въелась в него настолько глубоко, что отделить еë от себя стало невозможно. Она стала частью его — как руки, как ноги, как бьющееся сердце. Он хотел перестать. Хотел забыть. Хотел просто взять и отпустить эту тяжёлую, неподъёмную ношу. Но не мог. У него не было сил — ни моральных, ни физических. Но он всё равно шёл вперёд, переставляя ноги по инерции, потому что остановка означала крах. Он хотел хоть на секунду почувствовать эту лёгкость, хоть какой-нибудь энергетический подъём, который бы заставил его забыть о том, кто он есть. Но чувствовал лишь боль, злость и безразличие ко всему, что не касалось его единственной цели. Он уже и забыл, каково это — видеть мир в красках. Всё стало серым, блеклым, невыразительным. А ведь ему только шестнадцать. Он должен был радоваться жизни, смеяться с друзьями, влюбляться, делать глупости. Но вместо этого мир для него был весьма предсказуемым, неинтересным, пресным и безвкусным. Ничего, кроме мести, не держало его в этом мире. Месть стала его якорем, его смыслом, его единственной причиной продолжать дышать. Все вокруг сливались с окружающей средой, не выделяясь. Лица становились размытыми пятнами, голоса — фоновым шумом. Попадались лишь мелкие светлые пятна, что мимолётно заставляли сердце биться чаще. Это был Исаги, Саэ, некоторые ньюгены — те, кто имел вес в футболе и в его собственной жизни. В основном, конечно, Саэ и Исаги. Саэ, который стал своего рода проклятием. Его лицо, его голос, его присутствие — всё это вызывало в Рине бурю эмоций, которые он не мог контролировать. Он ненавидел его так сильно, что эта ненависть иногда пугала его самого. Исаги, который встал на пути, в какой-то степени удивил, заставил хотеть хоть чего-то от этой жизни. Исаги не был преградой — нет. Он был лекарством, обезболивающим, которое притупляло боль на короткое время. Да, эффект был недолгим, но для Рина этого было достаточно. Исаги был тем, кто хоть иногда давал ему ту иллюзию, в которой он так нуждался. Пусть и недолго. Сейчас он так смотрел на Рина. Будто чего-то ожидал от него. Конечно же, действий. Требовал, чтобы Рин показал, на что способен, чтобы выдал максимум, чтобы заставил их всех удивиться. Конечно же, Рин не скажет, что устал и больше не может. Он никогда никому этого не скажет. Никто никогда не воспримет его слабость. Никто не поймёт. Никто не пожалеет. Поэтому он больше ничего не ждал и не говорил. Он бы рад уйти сейчас с поля, просто развернуться и уйти, но как он объяснит это самому себе? Ему плевать, что подумают другие. Он пройдёт мимо них и даже не заметит ни взглядов, ни лиц, ни их самих. Но от самого себя не убежишь. Самому себе не сможешь соврать. У себя не попросишь прощения. Он не сможет себя простить, если сдастся. Рин не мазохист, но он будет причинять себе боль всю жизнь, чтобы чувствовать хоть что-то. Потому что боль — единственное ощущение, которое оставалось с ним постоянно. Она не уходила, не затихала, не давала забыть о том, что он ещё жив. Поле, вокруг сокомандники, его никто не трогает, но все всегда чего-то ждут. Смотрят. Надеются. Требуют. Рин сам от себя многое ждёт. Ждёт, что сможет войти в поток без усилий, без борьбы с самим собой. Вот если бы он смог войти в поток. Он бы не чувствовал себя мёртвым. Это единственное время, когда он чувствовал себя живым и, возможно, даже счастливым. Без мыслей, без боли, без этой вечной грызущей ненависти. Только он, мяч и чистое, незамутнённое ощущение игры. Но, к сожалению, войти в это состояние ему исключительно тяжело. Он не мог просто взять и отключить голову. Слишком много мыслей. Слишком много образов. Слишком много того, что он пытался подавить. А выйти из этого состояния ему было ещё тяжелее. Слишком резкий контраст между тем, что он чувствовал в потоке, и тем, что он чувствовал в обычной жизни. Он не всегда справлялся с бушующими эмоциями, которые испытывал только во время потока. Это была не просто игра — это было нечто большее. Что-то, что не поддавалось контролю. Что вырывалось наружу, ломая все барьеры. Он не справлялся с собой. В таком состоянии он действительно мог убить. Все ужасаются, когда видят его в такие моменты. Разве можно становиться таким всего лишь во время игры? Всего лишь из-за футбола? Кажется, это называется безумием в чистом виде. Взгляды становятся пустыми, движения — смертоносными. Он перестаёт быть человеком — превращается в машину для уничтожения. Возможно, это ненормально. Возможно, с ним что-то не так. Но он не мог иначе. В такие моменты его мозг работает по-другому. Он не чувствует боли и усталости. Мышцы не подводят, дыхание не сбивается, мыслей в голове нет — только инстинкты. Иногда он забывает, что вообще-то не дышит. Сердце бьётся слишком сильно для здорового человека. Но всё это его не волнует. Он получает от этого кайф. А на других плевать. Кто они, чтобы обращать на них внимание. Он принял мяч на своей половине поля. Англичане уже наседали, дышали в спину. Где-то сзади кричал Кунигами, перекрывая зону. Где-то слева Чигири разрывал фланг. Рин не смотрел на них. Не потому что не видел — потому что знал, где они будут через пять, через десять секунд. Первый защитник бросился вперёд, рассчитывая накрыть его корпусом. Рин катнул мяч мимо него, даже не глядя. Не дриблинг — просто игра в кошки-мышки. И защитник пролетел мимо, как картонная фигура на ветру. Второй попытался подстраховать, но Рин уже отдал пас. Кому? Исаги? Нет. Карасу? Тоже нет. Он отдал пас в пустоту — туда, где никого не было. Игроки англичан на секунду замерли, провожая мяч взглядом. Зачем? Почему? Что он делает? А потом в этой пустоте оказался Исаги. Он не знал, как он там оказался. Просто ноги принесли его туда, куда должен был прийти мяч. Исаги принял, развернулся, покатил обратно — уже не глядя, на автомате. Рин принял пас на полусогнутой, развернулся вокруг защитника, снова отдал в пустоту. На этот раз там оказался Бачира. Потом Карасу. Потом снова Исаги. Англичане бегали, суетились, пытались перекрыть зоны. Но каждый раз, когда они думали, что поняли схему, мяч уходил в другую сторону. Каждый раз, когда им казалось, что они настигли Рина, он оказывался в трёх метрах от них — с мячом, без мяча, всегда там, где не ждали. На двадцатой секунде этой перепасовки у англичанина сдал нерв. Он рванул вперёд, оставляя свою зону. Рин заметил это — он всегда замечал. Он дождался, когда тот пробежит половину дистанции, и отдал пас именно туда, откуда тот только что ушёл. Коротко. Точно. Смертельно. Чигири выскочил один на один с вратарём. Вратарь вышел на перехват. Чигири пробил — мимо. Мяч ушёл выше ворот. — Бля! — выдохнул Чигири, ударив ногой по газону. Рин не сказал ни слова. Он уже бежал назад, на свою половину, потому что англичане выбили мяч в аут и готовились к своей атаке. Никаких сожалений. Никаких эмоций. Просто работа. Следующие десять минут стали проверкой на прочность. Англичане наседали с новой силой. Их полузащитник, здоровый парень с рыжей бородой, раз за разом проходил Нико. Тот отбивался, но с трудом. Длинные навесы, подкаты, стыки. Однажды мяч едва не залетел в ворота после рикошета от штанги. Гагамару выдохнул. На тридцать пятой минуте второго тайма Рин потерял мяч. Это случилось на чужой половине, когда он попытался обыграть двоих. Защитник выбил мяч в центр поля, откуда началась контратака. Длинный пас на ход нападающему, тот сместился влево, уходя от Куроны. Навес в штрафную. Арю выиграл верховой мяч, но отбил прямо на ногу английскому полузащитнику. Удар — низом, в угол. Гагамару вытянулся, кончиками пальцев перевёл мяч на угловой. Ничья была близко. Рин стоял в центре поля, смотрел, как Кунигами и Арю ставят стенку, как Гагамару командует защитой, как Исаги опускается в полузащиту, помогать отбиваться. В голове у него было пусто. Не от потока — от усталости. Он проиграл тот единоборство. Потерял мяч. Почти привёл к голу. Это было непросто. Всё было непросто. Он играл не с юниорами, не со сверстниками. Он играл с профессионалами, с мужиками, у которых за плечами годы в лиге, сотни матчей, тысячи тренировок. Которые тоже умели читать игру, чувствовать поле, предугадывать ходы. Он был новичком. Неогранённым алмазом. Так про него писали в газетах. Так говорили скауты. Так думали эти профессионалы, когда видели его впервые — юный талант из Японии. Ничего особенного. А потом он начинал играть. Рин поднял голову. Угловой ещё не подали — Нико возился с мячом у флажка, ждал, пока свои займут позиции. Рин поймал его взгляд, кивнул. Нико понял. Короткий розыгрыш — пас обратно на Рина, который отошёл к углу штрафной. Рин принял мяч, поднял голову. Вокруг уже бежали англичане. Трое. Они знали, что он опасен. Они читали отчёты, смотрели записи матчей. Они знали его слабые места. Но они не знали того, что он сам ещё не показал. Рин пошёл вперёд. Не быстро — даже вяло, будто устал окончательно. Защитник клюнул, бросился вперёд. Рин убрал мяч вправо, и защитник пролетел мимо, задев его плечо. Рин качнулся, но не упал. Не потому что не мог — потому что это было невыгодно. Второй защитник налетел сбоку, навалился всем телом. Рин потерял равновесие, но успел выкатить мяч в центр. На пустое место. Третий защитник, который ждал его рывка, бросился туда, перехватывая мяч. Но мяча там не было. Потому что на пустом месте уже стоял Исаги. Исаги не понимал, как он там оказался. Просто бежал куда-то, потому что Рин смотрел туда. А потом мяч прилетел к ногам. Исаги принял, не глядя, покатил вперёд, на ход Чигири. Чигири ворвался в штрафную, пробил — вратарь отбил. Мяч отскочил к Карасу. Карасу пробил с лёта — блокирован. Свисток. Фол в атаке. Они нарушили правила в борьбе за отскок. Ничего. Англичане выдохнули. Они отбились. Но не это было важно. Важно было то, что они не понимали, как играть против этого парня. Каждый раз, когда им казалось, что они нащупали его слабину, он уходил в сторону. Каждый раз, когда они думали, что поняли его игру, он менял рисунок. Он был как вода — не держался в руках, просачивался сквозь пальцы, заполнял любые пустоты. Игроки английской команды переглянулись. В их глазах читалась растерянность. Они играли против лучших нападающих мира — против звёзд премьер-лиги, бомбардиров, которых знает каждый болельщик. Но такого они не видели никогда. Этот парень — он не гений в привычном смысле. У него нет выдающейся техники, как у бразильцев. Нет взрывной скорости, как у африканских бегунов. Нет идеального удара, как у легендарных форвардов. Но он видит поле иначе. Как шахматист, который просчитывает партию на десять ходов вперёд. Как дирижёр, который управляет оркестром, даже когда не размахивает палочкой. И это пугало больше, чем любой дриблинг. А ведь это был далеко не поток, но об этом им знать совсем не обязательно. На сороковой минуте Рин снова получил мяч. На этот раз — на своей половине, после отбора Кунигами. Он поднял голову. Впереди — четыре защитника. Они не бежали на него — ждали, перекрывали зоны, готовились. Они учились. Рин покатил мяч вперёд. Не быстро, даже лениво. Защитники сместились влево — туда, где, по их расчётам, он должен был пойти. Рин пошёл вправо. Защитники снова сместились. Он снова влево. Он водил их за собой, как заводных, заставляя двигаться по его сценарию. Каждый шаг, каждое ложное движение были продуманы за секунды до того, как произошли. Первый защитник не выдержал — бросился вперёд. Рин отдал пас на пустое место, и защитник пролетел мимо, увлечённый инерцией. Второй попытался накрыть его уже на подступах к штрафной, но Рин ушёл корпусом, развернулся, снова отдал пас — теперь в сторону, где, казалось, никого не было. Но там был Бачира. Бачира, который уже смирился, что сегодня не его день, вдруг оказался с мячом в десяти метрах от ворот. Он принял, не веря своим глазам, развернулся — и пробил. Мимо. Снова мимо. — Сука! — Бачира ударил ногой по газону. Рин не сказал ничего. Он развернулся и побежал назад, потому что англичане уже выбивали мяч в аут. Неудачная атака. Потерянный момент. Но ни разочарования, ни сожаления в его глазах не было. На последних минутах тайма Рин получил мяч в центре поля. Игроки англичан были уставшими, их прессинг уже не был таким плотным. Они держались из последних сил. Рин поднял голову, оглядел поле. Он видел всё. Каждого игрока, каждое свободное пространство, каждую потенциальную траекторию паса. Он мог отдать голевую передачу сейчас — и, вероятно, кто-то забил бы. Но он не стал. Он покатил мяч вперёд. Не быстро. Не медленно. Просто — достаточно, чтобы заставить их двигаться. Защитники побежали за ним. Они уже не думали — просто реагировали. Как марионетки. Как фигуры на доске, которыми двигает чужая рука. Рин ушёл влево — они сместились. Он ушёл вправо — они за ним. Он сделал ложный замах — они бросились в подкат. Он убрал мяч — они пролетели мимо. На двадцатой секунде этого сольного прохода он отдал пас. Не нападающему. Не в центр. Не вперёд. Он отдал пас назад — Хиори, который стоял на своей половине, поддерживая оборону. Все замерли. Зачем? Почему? Атака потеряна. Время упущено. Хиори принял мяч, поднял голову, не понимая. А потом увидел, как Исаги выбегает из глубины. Как Карасу отрывается от защитника. Как Чигири занимает позицию на фланге. Как вся команда синхронно, словно по щелчку, перестраивается в новую формацию. Рин не отдал голевой пас. Он перестроил игру. Он дал им передышку, перегруппировку, новое дыхание. И теперь они снова были готовы атаковать. Англичане поняли это. Им стало страшно. Потому что этот парень — он не просто гениальный игрок. Он мастер. Кукловод. Человек, который управляет полем, не прикасаясь к нитям. Он потерял мяч минуту назад. Он почти привёл к голу. Он ошибается, как любой человек. Но его ошибки — это тоже часть игры. Часть плана. Игроки английской команды смотрели на него. На новичка. На неогранённый алмаз из Японии. На парня, которому только шестнадцать. И не знали, что делать. Бежать? Остановить? Играть? Он стоял в центре поля, поправляя гетры, и смотрел на табло. 2:4. Оставались минуты до финального свистка. И на его лице не было эмоций. Потому что для него это был просто матч. Один из многих. Работа. А для них — момент, который они запомнят навсегда. Встречу с гением. Который только начинал свой путь. *** — Кх, куда ты ушёл?! — Саэ прислонился к стене, делая максимально болезненный вид. Он скривился, прижал ладонь к повязке на голове и даже слегка согнулся, изображая приступ головокружения. Так-то нога ему действительно болела — ушиб был настоящим, и каждый шаг отдавался неприятной пульсацией в голени. Но не до такой степени, чтобы ходить только с помощью одного конкретного человека. Однако Саэ быстро сориентировался. От помощи других он сразу отказался — жёстко, аргументированно, почти грубо. Мол, не хочу, чтобы кто-то посторонний ко мне прикасался. Звучало сомнительно, особенно от человека, который всегда был выше любых предрассудков, но возражать ему никто не стал. С Саэ в таком состоянии связываться было себе дороже. Конечно же, все удивились, когда Саэ вышел из комнаты с перебинтованной ногой и головой. «Удивились» — это было мягко сказано. Они были в ахуе. По коридору, где столпились зеваки, пробежал шёпот, взгляды, полные любопытства и недоумения. Было видно, как в глазах плескался параноидальный интерес — всем хотелось выведать, что произошло, раз Итоши-старший оказался в таком состоянии. Но Саэ быстро дал понять, что лучше не надо этого делать. Один взгляд — и все вопросы отпали сами собой. Рин, стоявший сзади, молча подтверждал — своим обычным холодным видом, который говорил громче любых слов. Народ быстро рассосался, делая вид, что у каждого есть срочные дела где угодно, только не здесь. Все ещё больше ахуели, когда Рин начал водить Саэ под руку по коридору. Конечно, никто не думал, что Рин вдруг по собственному желанию захотел помочь брату в такой ситуации. Это было настолько не в его характере, что некоторые на секунду засомневались в реальности происходящего. Но вопросов не задавали — они же братья, это естественно. Ага, как же. Рин долго отпирался. Он не хотел никаким образом помогать своему ублюдочному брату. Категорически. Он вообще хотел запереться в своей комнате и не выходить до тех пор, пока Саэ не выздоровеет как-нибудь сам. Но что поделать, если так уж вышло, что он причастен. Хотя это тоже было спорно. Саэ первым полез. Саэ спровоцировал. Саэ напросился. Но врач сказал — нужен уход, нужна поддержка, нужна помощь в быту. И почему-то эту помощь должен оказывать именно он. У него было много вопросов к, так называемому, врачу. Рин перестал отпираться, поняв, что это бесполезно. Саэ был непреклонен, а спорить с человеком, у которого сотрясение и ушиб, было как-то неудобно. Даже для Рина. Поэтому он просто решил пережить этот период. Врач сказал, не более десяти дней уйдёт на выздоровление. Десять дней. Всего десять дней, а потом он снова будет свободен от этого тяжкого бремени и очень некомфортной компании. Рин выдохнул. Подошёл к страдающему брату, который так и стоял, прислонившись к стене и картинно прижимая руку к голове. Без лишних слов Рин резко взял Саэ под локоть — так, чтобы тот не упал, но и чтобы ему было не слишком комфортно. — Тц, осторожнее... — Саэ поморщился от резкого движения, его нога дёрнулась, и он на секунду перенёс вес на Рина. Их плечи соприкоснулись. — Что-то не устраивает? — голос Рина был ледяным, как всегда. Он даже не повернул головы. — Флаг в руки и вперёд. Я не настаиваю на своём присутствии. Кости потом по полу собирать не буду. Он говорил в своей привычной, агрессивной манере — рублено, резко, почти грубо. Но руку не убрал. Держал Саэ под локоть, крепко, даже наверное слишком крепко... Как того требовала ситуация или его садистская натура... Это не так важно. — Ты стал слишком агрессивным, Рин, - выдал Саэ, совершенно не заботясь о своём состоянии, которое в какой-то степени зависело от его доброго брата. — Сделаю вид, что я этого не слышал, - понимая, что сейчас не лучшее время, Рин не стал продолжать эту тему. Ни к чему хорошему это бы не привело. Саэ нужно было попасть к Локи и остальным. Они сейчас собирались и были на первом этаже. Саэ не собирался к ним идти, но почему бы и нет. Ему нужна помощь при ходьбе. Рин обязан помочь. Поэтому Саэ решил, что он потерпит ради этого. Рин шёл достаточно быстро, вынуждая выходить за пределы своих возможностей. Так он делал всегда: и в жизни, и на поле. Саэ бы пришлось туго, если бы он действительно загремел с сотрясением и серёзным ушибом. Рин, как выяснилось, не щадит. Саэ даже не может сказать, плохо это или хорошо. — Помедленнее, - сказал он, правдоподобно хромая, прижимаяясь ладонью к голове. — С каких пор ты стал таким слабым? Если не можешь идти, ползи — Слабым?... И начиналось всё по кругу. Подобные перепалки стали нормой, причём общепринятой. В основном, конечно, они проводили время в комнате, но как только появлялись дела снаружи, все становились свидетелями их приятных разговоров. Сначала все наблюдали с немым страхом в глазах. Чтобы Рин и терпел такое? Даже если и брат. Точно нет. Поэтому все ждали, что Саэ всё-таки нарвётся минимум на кулак, но ничего так и не произошло. Это обескураживало. Саэ — исключение? Или всё дело в самой ситуации? Даже Рин имеет человечность и не хочет добивать и без того больного человека? Удивил, ничего не скажешь. На самом деле так и было, но в большей степени Рин просто не хотел во всё это влезать. Он ненавидел Саэ всем сердцем, но это было внутри. Он знал, что от этого не избавиться, и прекрасно помнил, что внутри всё так же живёт боль и ненависть. Поэтому какой смысл в её демонстрации? От этого ничего не изменится. Саэ абсолютно плевать, что он там чувствует, Рин был в этом уверен. Сам он прекрасно всё понимал и давно смирился, поэтому скалиться каждый раз тоже глупо. Конечно, ему неприятно находиться с ним так много времени бок о бок, но от этого ничего не изменится. Лучше просто переждать несколько дней и не устраивать бессмысленных сцен. Рин думал, что будет не так уж и сложно. Саэ ведь самому это не нравится. Кому понравится находиться с человеком, который вызывает только раздражение, двадцать четыре на семь? Правильно? Рин был в этом уверен. Саэ — взрослый человек, у него есть свои дела. Он не может получать удовольствие от того, чтобы постоянно быть рядом с тем, кого сам же и предал. Кого сам же и уничтожил. Это было бы слишком даже для Саэ. Поэтому Рин почти выдохнул. Ну, максимум неделя — и они разойдутся по своим углам. Саэ выздоровеет и, наконец, оставит его в покое. Останется только ждать. Терпеть. Молчать. Но он был очень приятно удивлён. Саэ превзошёл самого себя. Мало того, что он открывал рот не только, чтобы поесть. Саэ разговаривал постоянно. Обо всём и ни о чём. Комментировал погоду, обсуждал новости, которые видел в телефоне, спрашивал, что Рин думает о тактике, предлагал посмотреть какой-то фильм, потому что «скучно лежать и смотреть в потолок». Рин отмалчивался, отвечал односложно, иногда просто кивал или качал головой. Но Саэ, казалось, не замечал его нежелания общаться. Он говорил и говорил, заполняя тишину своим голосом, и от этого у Рина начинала болеть голова. Но это было ещё полбеды. Саэ специально не давал Рину уединиться. Стоило Рину попытаться уйти по своим делам — в душ, в туалет, в свою комнату, просто на кухню за водой, — как Саэ мгновенно это пресекал. — Ты куда? — спрашивал он, даже не глядя в его сторону. — В душ, — отвечал Рин, уже стоя у двери. — Помоешься потом. Посиди со мной, мне скучно. — Я не нянька. — А я и не прошу нянчиться. Просто посиди. И Рин оставался. Потому что спорить было бесполезно. Это были цветочки. Или когда Рин пытался уйти в свою комнату, чтобы наконец побыть одному, закрыть дверь и забыть о существовании брата хотя бы на час. — Ты чего? — слышалось из-за спины. — Обиделся? — Нет, — отвечал Рин, не оборачиваясь. — Хочу отдохнуть. — Так я тоже хочу отдохнуть. Давай вместе. — Ты лежишь на кровати, что тебе ещё нужно? — Компания. Рин замирал. Слово «компания» в устах Саэ звучало почти издевательски. Какая компания? Зачем? Почему? Он разворачивался, смотрел на брата — тот лежал, раскинувшись на кровати, с таким видом, будто ему действительно было одиноко. Будто он нуждался в том, чтобы кто-то был рядом. Смех. Саэ и компания — слова, которые в предложении могут сосуществовать только с частицой "не" или "нет". «Саэ не нужна компания», или «Саэ сказал нет компании», например. Но никак не по-другому. Тем более ещё и с именем его брата. Абсурд и бред. В итоге Рин все равно садился рядом. Пиздец... Почему ему приспичило сходить в библиотеку, на улицу, в магазин, просто на коридор. Он придумывал их на ходу, с такой лёгкостью, что Рин иногда задумывался — а не врёт ли он? Не притворяется ли? Но поводов для подозрений не было. Саэ говорил слишком убедительно. Его голос был ровным, спокойным, в нём не было ни тени фальши. И Рин сдавался. Подозревать Саэ в том, что тот специально хочет оставаться с Рином наедине подольше, у Рина причин не было. Это было бы слишком странно. Слишком ненормально. Кому захочется проводить время с человеком, который тебя ненавидит? С которым ты не можешь связать и двух слов без того, чтобы не сорваться? С которым тебя связывает только прошлое, которое оба хотят забыть? Нет. Рин был уверен в том, что Саэ относится к нему так же, как и он к Саэ. С презрением. С раздражением. С глухой, тупой злостью на то, что они вообще вынуждены находиться в одном пространстве. Возможно даже больше презрения — Саэ ведь считал, что Рин слаб и недостоин быть даже его тенью. Что он ничего не добился. Что он никто. Что его место — на скамейке запасных, а не на поле. Рин помнил эти слова. Они врезались в память, как нож в масло. Острые, точные, беспощадные. Саэ не просто сказал их — он выплюнул их в лицо, смотрел в глаза, не отводя взгляда, и ни тени сожаления не было в его голосе. Поэтому Рин решил: своими действиями Саэ хочет его побесить. Специально. Игнорировать его он всё равно не мог. Саэ был настойчивым, как репейник, и просто так от него было не отделаться. Поэтому Рин просто принял ситуацию. Взял себя в руки. Сжал зубы и решил перетерпеть.