Часть 22

Дин стоял внутри архива, словно заблудшая душа, пока его мысли от увиденного метали копья в его раненое сердце. Несмотря на то, что Винчестер мог проявить себя как лидер и запросто уладить любые вопросы, у него также как и у всех людей была своя ахиллесова пята. А заключалось его слабое место в том, что Дин всегда принимал всё близко к сердцу, записывая на свой счёт абсолютно всё. Без разбора. Винил себя за свои глупости или когда защищал Сэмми за его проделки, виноват был только Дин, и перепадало ему с лихвой... Впоследствии, Винчестер уже просто привык так жить и быть для всех и во всём постоянным козлом отпущения. И как только ему вроде бы подфартило с предоставленным шансом, что всё вот-вот наладится в конце концов, все эти надежды разом обрушивались на него с сокрушительной силой, разбивая об скалы, вдребезги, его ранимую душу. Он был чужим среди своих и чужим среди чужих... Сейчас же Дин был шокирован тем видом, который простирался перед ним несколькими минутами ранее. Кастиэль стоял прямо здесь, неподалёку от него. Но он был не один, а с девушкой. Не было у них какой-либо беседы о работе, совместной юности, или поиска файлов, чего-то ещё, а было лишь желание. Его желание. Желание Кастиэля. Получить удовольствие. С ней. Небольшая доля ревности успела пролететь в тот момент: "Он, с ней...?!" Что никак не укладывалось в уме. И тут в мгновение ока, как молотом по голове, по нему ударила та самая колючая фраза, брошенная Новаком ему накануне: "Я нормальный, в отличие от тебя..." Слова всегда ранили Винчестера больнее всего и были острее мачете или меча. Били сильнее, чем человек, взявший в руки какое-то орудие или вещь. Они всегда поражали прямо в цель. Насквозь. В самое сердце, тело и душу, не оставляя даже единственной попытки на спасение... "Я люблю тебя, Кастиэль..." — думал он. Что такое, эта штука, любовь? Любовь — это яд. Она заставляет страдать даже тогда, когда всё хорошо. Но яд наиболее токсичен, когда человека отвергли. А это больнее всего. И было обидно. До такой степени, что Дин сам себе стал противен. От этой реплики Кастиэля и от того, как каждый раз он замирал, когда видел его выразительные глаза, в которые так и хотелось нырнуть. Затеряться в них. Скрыться в просторах бескрайней синевы, уходя далеко на дно и сюда больше никогда не возвращаться... "Какой же ты идиот, Винчестер! На что ты надеялся вообще?! Он ведь натурал и никогда к себе не подпустит. Он даже смотрит в твою сторону через раз и то с пренебрежением и высокомерием. Чего ты хотел?! Вот придурок! Ну, ты и влип, Дин..." Это вихрем пронеслось, как будто ретивый конь явился с всадником, доносящим неблагоприятную весть королю, когда угрожала опасность... Да, конечно, лучше быть нормальным, чем таким повёрнутым на том, что в общем-то не было ему доступно да и вовсе не принадлежало и не будет. Это тот самый запретный плод, который так манил, влёк и звал к себе, но к нему никак было не подобраться. Нельзя. Но Дин уже попал в плен, словно околдованный его чарами. А ведь ему так хотелось, хотя бы ненадолго увидеть настоящую улыбку на этих устах, заметить хоть каплю нежности в холодных глазах, и чтобы это было даровано им искренне ему. Хотя бы раз. И Дин был бы уже счастлив. Но этому не бывать. Не суждено такому случиться. Он не имел никакого права так думать, что может что-то похожее произойти. Глаза Кастиэля всегда колко и испепеляюще обмеривали его, будто он второго сорта, какая-то челядь. С такой брезгливостью, что Дин считал себя смердом. "Что ты о себе возомнил, Винчестер?! Кто ты такой?! Ты для него никто. Пустое место. Грязь. Пыль. Ты его не достоин. Ты просто жалок. Тебя для него не существует и тебя никогда не существовало в принципе..." Одно за другим кружилось в его разуме, не давая покоя и умиротворения... Это было подобно дню в календаре, который зачеркнули красной пастой, поставив на нём крест, который он будет нести ровно столько, насколько хватит ему сил. Пока не собьётся дыхание с ритма и, обессилив, не падёт на землю и не начнёт кричать от той разрывающей его боли агонии на куски, что так долго нёс в себе, которая так выедает, подобно жгучей кислоте, оставляя горькие следы желчи повсюду. Возможно захочется кричать, но уже не сможет. Вот такое бремя выпало на его долю. Дин чувствовал себя скверно и мерзко, словно он гнусное убогое ничтожество, не способное нормально жить. Вот только теперь ему хотелось заглушить это щемящее чувство в груди, жар сердца, который разгонял кровь, бьющую прямо по нервам, будто сотни акупунктурных иголок пронзили его искалеченное тело и израненную, измотанную, измученную душу. Пульс был таким сильным, что отдавался прямо в уши, как церковный колокольный звон. Это было так оглушающе, что он не сразу откликнулся на чей-то зов: — Дин... Глубоко задумавшись, Винчестер словно выпал на время из реальности. — Дин... — повторил тот же голос. — Всё хорошо? — обеспокоенно спросил Ник, глядя на друга. — Ааа, да, всё нормально, Ник, — ответил Дин куда-то в сторону. Вот только Ник знал эту уловку. Винчестер ещё не был готов на разговор и, замечая его состояние, он просто протянул ему руку и сказал, мягко улыбнувшись: — Пройдёмся? Винчестер, сделал вздох и, чуть улыбнувшись, дрожащим голосом вымолвил: — Да, давай, пройдёмся, Ник, — Винчестер хлопнул его по плечу, и они вмиг удалились оттуда, возвращаясь обратно к работе. Труд всегда делал из обезьяны человека. Так считали его родители. И поэтому Дин пахал, словно на плантациях Африки, что ему, впрочем, отчасти и помогало, выветривая после себя всё то навязанное дерьмо, что было сооружено с помощью говна и палок в виде общественного мнения, подрывавшего его самооценку, оставляя после себя самобичевание, которое он никак не мог вырвать с корнем. Истребить. Уничтожить. Этот чёртов сорняк застрял в нём навсегда, как корень хрена, не желавший свалить оттуда ни в какую. Ни за какие коврижки. Он был настолько глубоким, что сразу выкорчевать его не получится, только надорвёшься. Нужно было приложить достаточно усилий и смекалки, дабы изваять его навсегда. Дин просто не боролся, а зачем и для чего, ведь он был никому ненужным отбросом общества. На борьбу уже не было сил и это не имело никакого смысла. Всегда. Он был уничтожен давным-давно и частично самим собой... Только когда ты страдаешь, ты понимаешь ценность бытия... "Работа. Отныне нас будет связывать только она, дорогой мой, Кастиэль. Насильно мил не будешь... И настала пора идти дальше. Ну, а ты просто будь счастлив. Найди себе ровню. Достойного человека. Прекрасную партию. Того, кто будет для тебя важен как кислород и кого ты полюбишь так же сильно, как люблю тебя я. Всем сердцем. Я должен отпустить тебя, Кас. Я обязан это сделать. Я должен..." Слёзы заполонили глаза так, что ни черта не было видно, проморгавшись и встряхнувшись, он отчаянно взялся за дело, проверяя очередной документ. Мозг наконец ни о чём не думал, окромя работы. Так было легче. Намного легче. Слегка иллюзорно, но хотя бы не так тягостно и паршиво внутри. Сейчас в его голове кружилось перекати-поле посреди засушливой пустыни...