О первом разе

      Вероятно, очень многие задавались вопросом, что же такого Разумихин мог найти в Раскольникове. Разумихина любили все, Раскольникова — никто. Но никто не задавался этим вопросом чаще самого Разумихина. То есть, конечно, в самом начале он совсем об этом не думал, его интерес к Раскольникову был так же естественен, как и ко всему остальному. Но со временем… да, со временем он нашел этот интерес совсем, совсем другим. Каким именно он себе не давал признаться, оттого и мучился. Ему с Родей особенно часто хотелось бывать и иначе, чем с другими. Он его, конечно, так же забалтывал, говоря без продыху, так же шутил, высматривая малейшие изменения в его лице, и когда на нем появлялась слабая, иногда даже вымученная улыбка — внутри Разумихина начинало твориться что-то неописуемое. Он тогда сам замирал и смотрел на него в восторге, улыбаясь. Родя всегда такого взгляда смущался и отводил свой. А Разумихин в каждом таком случае пропадал. Весь. Полностью. А потом, вечером, у себя в каморке, при свете свечи, занимаясь текстами, сначала прокручивал этот момент сотню раз, пока не выучивал его, а после мучился, пытаясь понять, что же в нем вызвало такую томительную нежность, что же было в этом моменте такого, из-за чего не мог он перестать об этом думать, мучая себя, выискивая в нем что-то особенное.       Да, определенно, интерес Разумихина до Раскольникова был абсолютно ему непонятным. И в несколько раз больше, ярче, чем к другим. Он никак не мог его утолить, с Раскольниковым хотелось быть больше и больше, ближе и ближе, он все никак ему не мог наскучить, наоборот! Чем больше времени они проводили вместе, тем больше страсти в Разумихине к нему просыпалось. Это почти пугало ему. Он просто не мог понять этого! Пока до него не дошли самые страшные догадки, напугавшие, и которые Разумихин изо всех старался от себя отогнать, но чем больше врал себе о том, что это не так, тем ближе был к правде — к Раскольникову его чувства выходили за просто интерес, были больше, шире, они, на самом деле, и не были интересом, это было… И тут Разумихин всегда обрывался, замирал, не давал себе признаться. Нет. Не сейчас. Потом.       Но «потом» в таких случаях всегда происходит как-то слишком рано, и мы всегда оказываемся к этому не готовы. Это был вечер, поздний, осенний вечер, с моросящим на улице дождем, и был Раскольников. Разумихин так и не смог за все время понять, какой логикой руководствуется Раскольников, когда прийти к нему. Он приходил всегда разный, и в хорошем настроении, и в скверном, приходил задумчивый, молчаливый или с каким-то вопросом. Он просто приходил, а Разумихин никогда не задавал вопросов, всегда встречая его с восторгом и шалой улыбкой. Раскольников знал: этот человек единственный, в чью искренность он верил. Когда он приходил — Разумихин всегда старался его чем-то занять. Так странно, но он всегда находил, что ему рассказать, иногда Раскольников даже улыбался, и смотрел на него в момент этой улыбки иначе, не так, как обычно, и тогда мир Разумихина переворачивался с ног на голову, а Раскольников уходил, оставляя его в этом беспорядке, но все, о чем мог просить Разумихин, было: «ты зайдешь ко мне снова?».       Разумихин уже и не вспомнит, о чем они говорили в тот вечер. Он даже не помнил, что же он такого сказал, что Раскольников вдруг спросил:       — Говорят, что ты мной излишне интересуешься. Почему?       Разумихин замер, поглядел на него, допил пиво двумя большими глотками и с грохотом поставил бутылку на стол, подняв взгляд на стоявшего у окна Раскольникова. Почему? Откуда мне знать?       — Эх, Родь, умные ты вопросы задаешь, умные… Но не тому, — он подошел чуть ближе, но вдруг растеряно остановился, будто пытался понять, почему он решил подойти к нему ближе. Каждый раз он вот так у себя спрашивал касательного любого действия, которое совершал относительно Раскольникова. — Понятия я не имею, брат, чем ты мне так в душу запал! Ну, значит, есть в тебе что-то особенное.       — Так что же, и это, выходит, только ты и заметил? — спокойно спросил он, но насмешливо приподнял бровь. Разумихин сконфуженно на него посмотрел.       — А может и только я. И что с того?       — Да так… Интересно просто. Я себе друзей никогда не искал, а ты вот, прилип.       — Ну прилип. А то ты с этого сильно несчастлив?       Раскольников поглядел на него притупленным, будто бы немного напуганным взглядом, после головой качнул и сказал:       — Мне это безразлично.       — О, врешь! — оскалился вдруг Разумихин. — Врешь, что безразлично. По глазам твоим вижу, Родя! Может вот поэтому ты мне и интересен! Что такой ты, сложный, непонятный, — он его осмотрел внимательно и вдруг подумал, как же ему нравится вот так на него смотреть, на его лицо. Глаза эти темные, почти черные, разглядывать, всматриваться в излом губ, разглядывать острые скулы… Он перевел дыхание, вдруг вздрогнул и вдруг понял. Понял, что сейчас рассматривал Родю будто бы как девушку. То есть… Он сглотнул. Как это так? Он же… такого быть не может! Никогда так не было, никогда! И вот, он тут. Стоит, глядит на Родю, видит его лицо и чувствует все то же, что бы чувствовал от вида хорошенькой девушки. Даже нет, не так, здесь было что-то еще хуже. Никогда он не ощущал такие чувства от одного лишь взгляда на лицо, каким бы хорошеньким оно не было. Это же просто лицо! Но сейчас… Нет, это совсем не только лицо. Это что-то большее. И во взгляде его, и в слабой улыбке всегда было что-то большее, что-то, что могло украсть у Разумихина самого себя. Забрать в плен, и он вот так ходил, потерянный, днями, собирая себя по кускам, чтобы снова разбиться об излом печальной улыбки. Он все вдруг осознал. Все осознал и так испугался этого, что даже смотреть на Родю ему было страшно, ведь он, весь и полностью, был ясным напоминанием его чувств. Он вздернулся и вдруг резко сказал: — Тебе надо идти, Родя. Да, прямо сейчас. Идти!       Раскольников удивленно на него посмотрел, приподняв брови. Кажется, это был первый раз, когда Разумихин его вот так прогонял и как-то он совсем не был к этому готов.       — Прогоняешь? — уточнил он спокойно и будто бы потянулся к своей шляпе, но вдруг остановился.       — Я… нет… нет! Просто мне надо… надо кое-что срочное доделать. Вот!       — А я что, сильно мешаю? Раньше я за тобой такого не замечал, — и вдруг усмехнулся. И усмешка эта так разозлила Разумихина. Он так… так вот это вот сделал, будто бы все знает, и будто бы ему смешно и с него, и со всех этих чувств!       Он помрачнел и надвинулся на него, оставив позади все вопросы что, зачем и почему. Раскольников удивленно поглядел на него, сделал шаг назад, да только вжался в подоконник.       — Смешно тебе? Думаешь, я смешон?       — Разумихин, да я просто… — начал было сбито с толку Раскольников, но тот его прервал.       — А мне, изволь знать, самому с себя смешно!       — Да что с тобой?.. — пробормотал Раскольников, непонимающе на него поглядывая.       — А то ты не знаешь, что со мной! Ты-то, наверное, раньше меня понял, да? Говори!       — Да о чем ты? — он нахмурился, тряхнул плечами и поглядел на него снизу-вверх из-под челки и почему-то этот взгляд, и эти чувственные кудри, падающие на его глаза, снова что-то задели в Разумихине, и все это сжалось в неясный комок тянущейся, щемящей нежности, она была почти мучительной, такой странной, чем-то, чего Разумихин не знал раньше, но сейчас он понимал чудесно, что это было за чувство, какого оно рода и осознавать ему это было тягостно. Как он так мог?.. Он же всегда… только девушки, милые, хорошенькие девушки, которые так смущенно хихикают, которые смотрят на него особенно кротко. Так почему он, Родя, его Родя? Такой мрачный, угрюмый, молчаливый. Почему именно его острое, бледное лицо, почему его тоскливый взгляд, никогда не бывший кротким или смущенным? Почему не шалая, довольная улыбка, а его — вымученная, но такая родная сердцу? Нет, видел Бог, Разумихину было этого не вынести. Это не любовь, это страдание!       — Уходи просто, — простонал он будто бы болезненно, умоляя, мученечески. Он просто не мог больше терпеть его присутствие! Но Раскольников не уходил. Он стоял и смотрел на него, молчаливо требуя пояснения. Разумихин беспомощно гаркнул: — Уходи, а не то я…       — Что? — спокойно, бесстрашно спросил Раскольников.       — Разорву тебя. Прямо тут. Прямо так.       Раскольников приподнял брови и вдруг рассмеялся. Разумихин замер, сжал зубы, его окатила злость, беспомощность и обида, что Раскольников не понимал, что он был серьезен! И, почти не помня себя, он схватил его за плечи, притянул к себе и поцеловал. Раскольников только и успел, что пискнуть удивленно и замер весь в его руках беспомощно. Разумихин всего его смял в своих руках, крепко прижал к себе, сжимая, будто бы в Роде не было ни веса, ни роста, и целовал: жадно, исступленно. И вдруг все в нем оборвалось, он замер, когда Родя внезапно сам к нему прижался и положил руку на его затылок. И вдруг — как прыжок в пропасть. Он не целовал его, о, нет, он, казалось, в самом деле мог разорвать его на кусочки своими губами и руками.       — Родя… Роденька, — зашептал он лихорадочно, шаря руками по его телу, плечам, спине и бокам, сжимая, прижимая ближе к себе. Он понятия не имел, но это было именно то, о чем он мечтал, чего так жадно желал, и вот оно, в его руках — такое доступное, открытое.       Раскольников вдруг отстранился от него и посмотрел на него шалыми глазами, тяжело, судорожно дыша, казалось, он почти дрожал. Разумихин не выпускал его из своих объятий, смотрел в его глаза исподлобья, судорожно дыша.       — Родя, так ты… ты тоже, да?..       Раскольников посмотрел на него бешеными глазами и вдруг — стал вырываться. Разумихин мог бы с легкостью его удержать, но вместо этого растерянно ослабил хватку. Раскольников оттолкнулся от него, схватил свою шляпу и бросился к выходу. Разумихин перевел дух, а после — сразу за ним.       — Родя! Родя, да куда же ты?! — кричал он тому в спину, быстро сбегая за ним по лестнице, но, когда выскочил на улицу — уже не различил его во мраке и моросящем дожде. Он перевел дух, сердце бешено колотилось в груди. Он сжал губы и руки в кулаки, тряхнул головой и, помрачневший, вернулся обратно.       Произошедшим он мучился всю ночь и все утро, принявший решение обязательно найти его в университете, прижать к стенке и вытряхнуть из него объяснения! К самому себе вопросов у него уже и не осталось. Ну да, мужчина — ну и что с того?! Разве у чувства есть пол? Нет! А чувство есть, и оно искренние, чистое и, казалось, взаимное. Так к чему терзание? Любовь есть любовь! Только вот Родя… Господи, ну и сложный же у него Родя!       Раскольников в университете не обнаружился ни на следующий день, ни позже. Как выяснил Разумихин, тот временно отошел от учебы, кажется, в связи с денежными трудностями. Разумихин был совсем растерян. Почему не говорил? Они бы обязательно вместе что-нибудь придумали! Правда самому ему… тоже едва удавалось оставаться на обучении, и самому ему казалось, что скоро придется взять небольшую паузу, подкопить, а там вернуться, но! Родя же уже принял решение, уйти успел, а ему — не сказал! Он ведь даже не говорил, где живет! Разумихин здорово на него разозлился. Это полное свинство! Еще недавно он в его руках… вот так! А после сбегает, уходит из университета и просто пропадает! Нет, это самое настоящее свинство, и вообще… немыслимо это! Да чтоб этот Родя!. Впрочем, злость его долго длиться не умела, да и тем более на Родю. Он быстро остыл, и к нему вернулась по нему тоска. Увидеть, услышать… узнать! К чему была эта надежда, к чему столь быстрый уход? Разумихин мучился этим неделями, и в итоге ему пришлось тоже уйти временно из университета. Помимо денежных проблем, он понял, что его моральное состояние совсем непригодно для учебы. Он был болен. Болен Родей, думал только о нем, жадно, со страстью вспоминал тот вечер, в подробностях рассматривал этот поцелуй и вспоминал вкус его губ, тем, какими потрясающе-хрупким Родя ощущался в его руках… Разумихин был поглощен этими мыслями, и ни о чем больше думать он не думал. Кроме того, он понимал, что если все это напряжение, повисшее в воздухе, не решится, то он и вовсе сойдет с ума! Ужасно-тягостно было проводить дни в бредовых воспоминаниях, в нестерпимом желании коснуться снова его губ, растворить его в своих объятьях… Да, такой любви Разумихин прежде не знал и теперь мучился, отчаянно ища встречи, но тщетно. Он совсем отчаялся, стал больше налегать на алкоголь, ища в нем ответы, но не находил ничего, кроме усилившегося чувства отчаяния по утру. До одного вечера.       В дверь постучались. Разумихин привстал и вдруг остро понял, кто стучит. Он понял это еще тут, со своего места, и все в нем сжалось и задрожало в трепете. Кинулся он к двери быстро, рьяно, боясь, что если замешкается, то упустит его. Но Родя стоял на пороге, когда Разумихин открыл дверь.       — Родя… — прошептал на выдохе Разумихин, не веря своим глазам. И правда! Вот он, Родя, его Родя, сам пришел! Но он так боялся, что тот снова убежит, что грубо схватил его за руки и затащил в комнату. Раскольников вздрогнул, будто хотел все-таки сбежать, но Разумихин крепко сжимал его за руку, так что не дернуться. Захлопнулась дверь, закрылся затвор, и Разумихин повернулся к Раскольникову, крепко сжимая его руки в своих и глядя в его глаза. — Роденька… пришел… Я тебя искал, я так тебя искал! Ты зачем… вот это все? — он сглотнул, делая шаг вперед. Раскольников дернулся, но лишь едва попятился. — Я чуть с ума не сошел, Родя! Зачем ты со мной это делал?       Раскольников смотрел на него из-под лезущей в глаза челки, темные, почти черные глаза блестели во мраке комнаты. Раскольников не спешил вырываться и для Разумихина это было большим счастьем. Они немного помолчали, просто глядя друг на друга и Разумихин невольно чуть склонился, но Раскольников дернулся, качнул головой и выпутал свои руки из его.       — Я пришел поговорить.       — Что ж, — мрачно брякнул Разумихин. — Говори.       — Я догадываюсь, что нас могло возникнуть недопонимание…       — Недопонимание? — изумился Разумихин. — Ты уж извини, а как еще можно было понять то, что между нами произошло? Ты меня не оттолкнул, целовал в ответ, что ж тут можно не так понять? Ну мужчины мы, дальше что? У любви пола нет. Если нравятся и те, и другие, а в данный момент конкретно ты, то что ж нос морщить?       — У любви? — Раскольников приподнял бровь. — А у тебя что, ко мне прямо любовь?       — Может и да. Может и любовь, — спокойно сказал Разумихин.              Раскольников покачал головой.       — Значит, тебе нравятся мужчины?       — Кажется, мне нравятся все… Ну, то есть, до тебя такого просто не было! Я никогда… ни на одного вот так, как на тебя, не смотрел… Может тут даже что-то другое, лучше любви, — сказал он, подойдя к нему вновь и сжав его руки в своих, нежно гладя костяшки большими пальцами, смотря Раскольникову в глаза. — Может это что-то намного больше. Ты ведь со мной… со мной что-то невероятное делаешь, Родя. Я с ума схожу, если уже не сошел, все мысли только тебе, я столько… столько всего бы хотел сделать.       — Ты не понимаешь, что говоришь.       — Почему это? Я об этом думал ни одну ночь, ни одно утро. Все, что я говорю — я это знаю уже наверняка, нравится оно тебе или нет.       — Так а я и не мужчина, — дерзко бросил Раскольников. — То есть… вот голова, и плечи, и все это мужское, но… — и вдруг оборвался, поджав губы и как будто бы даже покраснел. Разумихин никогда прежде не видел такого! Не видел, как его бледные скулы покрываются чувственным румянцем, и насколько красиво это было. Он так залюбовался, что до него сначала будто бы и не дошел смысл слов, а потом вдруг… он сам покраснел.       — Родь, ну то есть… ты ниже не как мужчина?.. — пробормотал он смущенно, и совсем раскраснелся, когда Раскольников кивнул, опустив взгляд и чуть отвернувшись.       Разумихин растерялся. Как-то к этому… готов он не был. Нет, он, конечно, слышал о таких мужчинах, но не знал, что будет с таким в близком знакомстве! Такое открытие отдалось в теле приятным теплом и трепетом. Тот факт, что Родя там, как женщина… он и смутил, и обжог. В бедрах как импульс прошел, сделалось жарко. Он ведь… конечно он порой, особенно на пьяную голову, фантазировал всякое и конечно он доходил даже до таких подробностей, хоть они порой и сбивали его с толку. Он прекрасно знал, что как это у мужчин обычно бывает, но механикой был смущен… Ну вот как в такие места… всяким лезть! Но желание обладать Раскольниковым было таким жадным, ярким и сильным… В своих мечтах ему хотелось ласкать его, трогать, всего зацеловать, сделать так, как делали некоторые дамы в его руках, каких Разумихин знал — чтобы стонал, краснел и ерзал, чтобы царапался… О, как он об этом мечтал, как хотел, даже несмотря на это маленькое «но». Ему уже было все равно, как и что, главное только чтобы… И теперь знать, что там Родя, его Родя, как женщина, что нет ни единого препятствия… Это обернуло все его мысли снова к тем мечтам, к жарким картинкам и фантазиям, ему стало жарко, стыдно и очень горячо, что он думал обо всем это, глядя за тем, как Родя смущенно смотрел в пол, краснея.       — Родь, ну и что в этом такого, как меня это смутить должно? Это же наоборот, даже хорошо! — восторженно сказал он.              Раскольников посмотрел на него, удивленно приподняв брови. Уточнил:       — Хорошо?..       Разумихин смутился. Вдруг осознал, что как-то, наверное, нельзя вот так взять и заявить, мол, с этим им любиться легче будет! Может Раскольников даже и не хочет с ним такой близости! Или ему просто было бы неприятно такое обсуждать, когда между ними и нет ничего толком. Разумихин неловко сказал:       — Ну просто… Это же и не плохо, так? А значит — хорошо! Все, что не плохо — хорошо. Вот и все, Родь.       — И тебя… не смущает это?..       — Ну Родь, что за глупости? Почему ты вообще решил вот так сразу в лоб сказать? Мы же не пойдем вот так сразу в койку.       Глаза у Раскольника удивленно раскрылись, он совсем весь раскраснелся, дернулся, вздрогнул и отшатнулся от него, слишком смущенный, сбито с толку глядя на Разумихина большими, удивленными глазами. Разумихин тряхнул головой:       — Родь, все хорошо, ладно? Это шутка просто!       — Шутка… — повторил Раскольников еле слышно. — Да, точно… Я сказал… сказал, просто чтобы ты все знал сразу. Вот и все. Просто чтобы ты все понимал.       — Ну, я и без этого все понимал, — фыркнул Разумихин и снова сделал шаг к нему, нежно взяв его руки в свои. — Это все так, только формальности, ведь главное, что ты — Родя. Я же, выходит, тебя только за это полюбил. А все остальное — так, мелочи, было бы не так, а иначе, я бы и внимания не обратил.       Раскольников смотрел на него, ничего не понимая, явно смущенный. На самом деле он так был уверен, что Разумихину станет неприятно от такого факта, что к хорошей реакции он просто оказался не готов! А ведь Разумихин будто бы и прав… зачем вот так сразу сказал, в лоб?! Что они, прямо сейчас собрались под одеяло лезть? Раскольникову вдруг стало ужасно неловко, он покраснел гуще, щеки горели, и все, чего хотелось — убежать, снова пропасть! Но Разумихин снова сделал шаг вперед, подходя совсем ближе, и Раскольников смущенно на него поглядел из-под челки. Разумихин нежно погладил его по красным щекам, не отводя взгляда от его глаз, и мягко улыбнулся. Раскольников так и замер, как напуганный зверек. Разумихин так на него смотрел, с такой непонятной, незнакомой нежностью. Ни разу еще до этого он вот так не смотрел, так его не трогал. Раскольников совсем потерялся и просто глядел на него в ответ, даже не моргая. Разумихин улыбнулся едва, глупо немного, и склонился. И Раскольников подался сам к нему вперед, почти не понимая, что делал, и едва не упал, когда губы Разумихина накрыли его рот — большие, сильные руки обхватили его, не дали упасть, прижали к себе ближе, а Раскольников вцепился в его плечи, заломив брови и жадно отвечая. Целовались они, как и в тот вечер, будто задыхались, будто это был последний их поцелуй и, вместе с тем, как оба они понимали, что это только самый первый их поцелуй среди тысяч других, сбавляли темп, становясь нежнее, спокойнее, пусть и прижимались друг к другу все так же крепко, но поцелуи были медленными, тихими, терпеливыми, и оба в этом поцелуи находили странный покой, немые обещания, что теперь будет легче, понятнее. Теперь так будет всегда.

*

      Первое время Разумихин не думал ни о чем. Ни о чем, кроме Роди. Казалось, теперь он болел им еще сильнее, просыпался с мыслями о нем и засыпал с ними же, а на встречах все не мог от него рук убрать, не мог отстраниться. Он целовал его руки, пальцы, бледные скулы и как всегда тоскливые губы. Он гладил и перебирал его волосы, разглядывал его, как картину, которую видел впервые и которая захватывала его снова и снова, до потери дыхания. Раскольников будто бы это все лишь снисходительно принимал, но Разумихин понимал, что это совсем не так, это намного, намного больше. Взгляд у Роди смягчился, смотрел он на него ласково, и улыбка его вымученная все чаще появлялась. Разумихин видел, что Раскольникову было хорошо с ним. Видел еще по тому, как часто он стал к нему наведываться и порой проводил с ним целый день. Его совсем не утомляло бесконечное внимание Разумихина, казалось, что каждый поцелуй, каждое касание его губ с кожей он воспринимал еще ярче, чем предыдущей, и каждый был для него еще более долгожданным, чем прошлый.       Только вот…       Разумихин вдруг помнил, чем же книги, с такой же страстной, ненасытной любовью, отличались от жизни. Физиологией. Это в книгах любовники могут целоваться часами, ни на что не отвлекаясь, пропадать в объятьях друг друга, а реальная жизнь была от этого далека по одной причине. И эта причина каждый раз неприятно тянула за тканью штанов, после переходя в нытье, а после — в болезненные ощущения, которые и терпеть уже было невыносимо! И каждый раз Разумихину приходилось нервно оставлять его, выискивая и выдумывая новые идеи, как и где ему сбавить напряжение. После он возвращался, проходило уже чуть больше времени и — снова. Он был молодым мужчиной, очень влюбленным и крайне возбудимым от присутствия Роди, а уж от такого присутствия… Вся эта ситуация доводила его почти до бессилия и он уже надумывал сказать тому прямо, что, как и почему, но все-таки не решался. А намекать на такую близость… Разумихин не знал, имел ли право. Сам Раскольников ни разу об этом не говорил, не намекал и, казалось, о таком он даже и не помышляет! Чего не скажешь о Разумихине… То есть, в общем, пока он не видел Родю или даже в первые десять минут их поцелуев, он был вполне себе здравомыслящим человеком. А после… после, целуя его жадные губы, прижимая его к себе, лаская сквозь одежду, поражаясь этой хрупкости, мысли снова и снова возвращались к тому, как бы ему хотелось чуть больше… Хотелось, чтобы Родя коснулся его, и хотелось коснуться его самому. Хотелось узнать, какой он там… Разумихин был с одной дамой, вполне себе опытной, которой он очень, очень понравился (другой вопрос — а кому он не нравился?) и, трогая ее, она вдруг сказала, что чем сильнее ты девушке нравишься, тем сильнее там влажно. Его это удивило в каком-то смысле, но показалось логичным, а после он и вовсе об этом забыл. А теперь вот вспомнил и, целуя Родю, думал: мокро ли там, у него, и как сильно?.. Но все, о чем он догадывался — что Роде его желание совсем не мешает и не причиняет боли, пока сам Разумихин весь измучился, и каждая их близость превращалась для него в пытку. В какой-то момент он даже надумал как-нибудь… снизить уровень их близости. Но когда Родя потянулся за поцелуем, а Разумихин отстранился, Раскольников посмотрел на него странным, непонятным взглядом.       — Ты не хочешь?.. — спросил он вроде как равнодушно, но проскочило что-то в его взгляде, что показало Разумихину что Родя, кажется, принял этот жест на свой счет.       — Нет, Родя, ты чего! — Разумихин улыбнулся, приободряя его и, взяв его руки в свои, расцеловал их. Раскольников только глядел на него, спокойно и выжидающе.       — Тогда… почему ты отвернулся?..       Разумихин посмотрел на него, поджав губы и опустил их руки, нервно гладя белые костяшки, согревая как обычно холодные пальцы. Разумихин принял решение как-то объясниться. Ему подумалось, что начав сыпать всякими оправданиями, Раскольников поймет, что он лжет, и это ранит его еще сильнее.       — Родя, тут такое дело… Я, как бы тебе сказать, не могу… вот так сидеть и часами целоваться.       — Куда-то спешишь? — Раскольников насмешливо приподнял бровь, и Разумихин качнул головой. Такой вот у него Родя… может даже самый невинный жест сделать так, что как-то аж неловко становится.       — Родя… я… Понимаешь, когда мы близко, я… ну… то есть… — он совсем сбился, не зная, как это объяснить. Раскольников же, выходит, совсем даже не представляет, что у него в штанах и как это работает! А тут еще и объяснить надо. Он выругался. — Сначала выпить… Сначала надо выпить…       Он стрелой выскочил под изумленный взгляд Раскольникова, попросил о двух бутылочках пива и, все такой же нервный, вернулся обратно к Раскольникову. Поставил одну рядом с ним, а вторую тут же принялся осушать. Выпил почти полностью и, шумно выдохнув, сел на свое место и принялся дожидаться, когда схватится. Не схватывалось. Пьянел он всегда плохо, а уж от одной пива… Он махнул на это рукой и отставил почти пустую бутылку в сторону. Раскольников смотрел на него абсолютно ничего не понимая.       — Так, Родя, ты человек ученный, — начал он вдруг холодным голосом, и Раскольников будто бы почти его испугался. Он медленно кивнул. — Буду говорить с тобой ученым языком. Одни факты, ничего лишнего. Ты смотри… Я вот мужчина… Ну, то есть, и ты, конечно, мужчина, но немного по-другому, а я… Родя, у меня есть член, — в итоге сказал он и сам аж застыл от того, как глупо и странно это прозвучало.       — Я знаю… — сбито с толку отозвался Раскольников, глядя на него. — Ты похвастаться решил?       — Да Родя! — едва не взвыл Разумихин. — Ты понимаешь… Когда мы… когда мы близки, мне очень, очень тебя хочется. Очень. И как бы… когда это желание долго есть, но не удовлетворяется, это… это становится очень больно… — закончил он неловко, осознав, что от ученого языка в этой речи совсем ничего не было.       Раскольников немного помолчал, лицо его было странным, без эмоций, и вместе с тем взгляд потяжелел. Он немного помолчал, а в итоге встал и сказал:       — Хорошо, я понял. Давай.       И сел на кровать, посмотрев на Разумихина. Тот так и замер, рот раскрыв. Он, конечно, мечтал о такой близости, но он совсем не так представлял момент, когда Родя будет готов и изъявит об этом. На самом деле, Разумихин показалось, что это было предложение не близости, а какого-то насилия, какой-то вынужденной жертвы.       — Родь, ты чего?..       — А ты не на этого намекаешь? Выдумал же какую-то там боль от того, что мы целуемся, а я тебя никак в кровати не спешу обслужить. А, видимо, должен, раз уж членом меня не наградили.       Разумихина эти слова взбесили. Он аж вскочил, гаркнув:       — Ты что несешь такое?! Выдумал, что я тебя тут буду брать и силой пытаться в койку затащить?!       Раскольников аж дернулся, ожидав, что Разумихин скорее оправдываться начнет, но не того, что он разозлится.       — Не веришь, значит? Ну ладно, я тебе тогда по-русски изволю объясниться. Я тут стараюсь сказать так, чтобы тебя не смутить, но по-твоему я вру! Ну так слушай внимательно, Родя. Я мужчина, у меня есть член, член встает, когда мы целуемся, а еще есть яйца, которые и подкидывают мне свинью в такой вот момент! И вот куда я порой от тебя ухожу! Чтобы напряжение это сбавить и с тобой еще вот так посидеть. А если б я на тебя виды вот такие имел, чтобы тебя, без твоего желания и воли на то затащить в койку, я бы этой ерундой не страдал, а сразу бы как-то не по-доброму стал бы намекать. Но я ни разу не намекнул, Родь! Да если бы не эта свинья — я бы и не думал о таком!       Раскольников сидел, глядя на него, казалось, даже не моргал. Уточнил:       — Так выходит… правда боль появляется?..       — Клянусь, Родь. Я сам не знал, что так бывает! Раньше я не оказывался в ситуациях, как с тобой, — он сел рядом, погладив по острой коленке. — Когда всего аж ломит от того, как хочется, а нельзя. И ты не подумай, что я вот так тебя хочу только из-за того, что ты там такой. Я тебя… хотел еще до того, как узнал. Ну не смотри так, Родя! Это, мне кажется, вполне себе естественная часть любви, особенно в наши-то годы… Или ты… или ты ни разу обо мне вот так не думал?.. — неуверенно уточнил он, даже внутри боясь, что в самом деле не думал. Не хочет.       Раскольников сконфуженно на него посмотрел, отвел взгляд и немного помолчал. Отозвался наконец:       — Думал…       Конечно думал! А как не думать? О Разумихине даже в университете шептались, Раскольников как-то услышал, как группа девиц, неловко хихикая, рассуждали о том, что он явно везде выдающийся молодой человек. Раскольникову контекст был ясен. Раньше, может, он и не позволял себе о таком думать, эти мысли его злили, но после… после, чем ближе они становились, тем тягостнее были ему самому, тем жарче было от того, чтобы даже просто стоять рядом с ним! А уж теперь… когда они целовались и обнимались, когда Разумихин ласкал его лицо, руки и шею своими губами, когда гладил его, сжимая в своих руках, Раскольников сам себе стал позволять куда более смелые и откровенные желания касательно Разумихина. И сам думал: выдающийся ли в таких делах он?..       Разумихин глупо, но довольно улыбнулся и, приобняв его, немного тряхнул в своих руках:       — Ну вот, Родя, ты меня понимаешь! Но я не настаиваю. Я вроде специально жду, когда ты сам захочешь. Мне, знаешь ли, совсем неприятно было ни то, что ты решил, будто бы я тебя хитростью хочу в койку затащить, ни то, что ты решил вот так жертвенно, без желания на такое пойти.       — Да я разозлился просто, — внезапно честно признался Раскольников. — Подумал: неужели ничего умнее выдумать не мог?       Разумихин обиженно фыркнул, а Раскольников вдруг улыбнулся, глядя на него, вдруг осознав, что Разумихин же в самом деле не выдумывает в отношении него никаких злых умыслов, он просто любит его, любит искренне, по-доброму. И вся эта любовь никак не обособленная его особенностью. Раскольников знал, что многим… многим хочется таких, как он. Экзотика. Новинка. Не как к человеку. Как к куску мяса. Раскольникову все это было жутко противно и внутри он мнительно думал о том, что Разумихин на него такие планы и имеет, но теперь, узнав, что его желание совсем не зависит от этой особенности — ему вдруг сделалось легче, проще.       Он явно приободрился, и даже Разумихин заметил, как посветлело вдруг его лицо. Он сжал его руку в своей, нежно погладил костяшки. Ему нравились в Роде все эти важные мелочи: как расслаблялось его лицо, приподнимались уголки губ, как будто бы смягчался взгляд.       Раскольников вдруг спросил:       — Так а… так а что теперь делать? Ты же не можешь вот так каждый день страдать?       — Ну, Родь… страдать — это громко сказано. Так, неприятно немного. Я эту проблему неплохо решаю. Просто, может, чуть меньше надо вот так быть… Я на тебя не давлю и не хочу, чтобы все это случилось из-за спешки. Хочу, чтобы ты точно был готов. Так что ты не думай об этом всем, ладно? — когда Раскольников кивнул, Разумихин обнял его, прижал к себе и поцеловал его волосы. Раскольников ткнулся лицом в его шею и крепко задумался: каково это? То есть… прямо больно? И мешается же? Как-то это… Раскольников бы хотел, чтобы Разумихину было так же хорошо и спокойно, как и ему…       Сам же Разумихин по этому поводу не особо и переживал. Быстро свыкся с такой странной чертой организма, да и приловчился со временем — если до встречи с Родей все самому сделать, то намного легче было, хоть и совсем проблему это не решало. Но ни к чему Родю склонять он намерен не был. Это же тоже проблемы не решит! Так что Разумихин был спокоен, расслаблен и радовался жизни. И Роди, которого целовал, наминал в своих ладонях и гладил, порой даже завидуя сам себе — тому, что именно он с ним, тут, что он его целовать мог, до помутнения одними только поцелуями доводить и ничего, ничего больше он не хотел и не требовал, не смел бы требовать!       Поэтому очень был огорошен в день, когда Родя снова попросил его об услуге — договориться с банщиком, чтобы одному вышло помыться, без лишних взглядов — в общем, это была самая обычная просьба, но вот когда Раскольников вернулся, сел на край кровати и велел идти мыться Разумихину… вот этого было для него удивительно. Разумихин сообщил, что мылся еще вроде как вчера и испачкаться не сильно успел, но Раскольникв настоял на своем. Разумихин хмыкнул и согласился. Он вообще спорить с Раскольниковым не умел и не любил, так что если бы тот велел ему пойти и сигануть в воду, он бы так и поступил. А тут мыться! Вообще легко! Он и значения этому не придал. Может быть от него скверно пахнет, а Родя просто не нашел способа сказать об этом мягко? Хотя когда это Родя пытался сказать что-то мягко… В общем, подвоха он не видел до самого конца, так что в момент, когда вернулся в комнату и встретился со смущенным взглядом Роди и вдруг все понял, едва не испугался. Он не был готов! Удивленный собственным выводом, он медленно прикрыл дверь, повторяя себе, что он все это выдумал! Хоть и Родя явно из тех, кто перед первым разом бы стоически наставил бы на мытье, но! Это еще совсем ничего не значит. Но вдруг Раскольников спросил:       — А будет что выпить? Пиво можно… Хотя было бы хорошо, будь вино…       Разумихин замер, как к полу прибитый, и осознал полностью: дело идет к тому самому. Перед такими делами пиво не пьют. Да и как бы он перед тем самым Роде пива принес! Надо вино! А ведь и без алкоголя никак: надо как-то расслабиться, настроение словить… Как в забытье, Разумихин снова вышел на поиски вина. Купил в итоге в трактире и уставился на него. Но почему… почему сегодня? Так резко?.. Конечно Разумихин мечтал об этом, он очень страстно мечтал об этом, но это было где-то там, в его мечтах, но никак не тут, не через сто шагов! Сглотнув, он пошел обратно. Попросил о двух стаканах — бокалы бы ему не доверили, да и были ли у нее те бокалы? — и вернулся в комнату. Прикрыл за собой дверь, закрыв на защелку и неуверенно подошел к кровати. Подставил стул, на котором и устроил стаканы и принялся неловко открывать бутылку.       Вдруг Раскольников сказал:       — Надо было шампанского, наверное…       Разумихин едва не подскочил, затарабнив:       — Шампанского? Хочешь шампанского? Я сейчас, мигом!       Он уже вскочил, как Раскольников схватил его за руку:       — Да сиди ты! Принес же уже вино…       Разумихин нервно кивнул и продолжил его открывать. Внезапное открытие того, чем они собрались заниматься, крайне его возбудило, теперь он был нервным и дерганным, не находя места ни себе, ни дрожащим рукам. Наконец, вино было открыто и дрожащими руками разлито по стаканам. Он поставил бутылку вниз, шумно выдохнул и потер ладони о колени. Собрался с силами, посмотрел на Раскольникова и едва не покраснел. Вот он, перед ним, такой трогательный, красивый, его волосы, глаза, губы… И он… под ним, а он — в нем. Щеки обожгло румянцем, он дернулся, и Раскольников, заметив его поведение, сказал:       — Ты, кажется, уже догадался, чего бы я хотел…       — Да… Да, Родя, кажется, что догадался, — пробормотал он, то краснея, то бледнея. — А ты… чего так вдруг?..       — Разве не пора?.. — неуверенно спросил он. — Раз мы оба хотим.              Разумихин сглотнул. То, что он сам хотел он и без того знал, другое дело, что только что он узнал, что этого хочет и Родя!.. О Господи… Это осознание было даже больше, чем восторгом, Разумихин едва снова не задрожал, когда спросил:       — И ты… ты давно… хочешь?       — Кажется… — пробормотал он. — Мне очень хорошо с тобой. Я бы хотел большего. Я понятия не имею, как это будет, на самом деле… — он вдруг прервался и смолк.       — Что?..       — Ты будешь смеяться.       — Не буду! Клянусь, не буду! — заверил он его, сжав его руки, нервно гладя его белые костяшки.       — Я… я даже чуть у одной там дамы ясного поведения в трактире чуть не спросил, как это… — сказал он еле слышно. — Подумал: почему бы и нет? Ну, я вот интересуюсь для своих дам, может быть… В итоге только разозлился от этих глупых мыслей. И решил… решил, что, наверное, должно быть хорошо.       — Родь… я очень постараюсь, чтобы тебе было хорошо, — крайне уверенно заверил его Разумихин, нахмурившись, хоть и примерно не понимал, что же нужно делать, чтобы было приятно. На самом деле, даже несмотря на какой-то небольшой опыт, он все еще смутно представлял, что же там у Роди между ног. То есть технически он понимал, куда и что, но он догадывался, что все-таки там все намного сложнее, чем просто… отверстие. Он по себе судил: ему нравились не только вот так двигаться, он знал, что где-то приятнее себя трогать, где-то лучше погладить, помассировать… Себя-то он выучил уже чудесно и догадывался, что так же можно выучить и Родю, если бы только иметь хоть какое понимание, что там и как…       Раскольников немного помолчал и, мягко вырвав одну руку из хватки ручищ Разумихина, схватил стакан и быстро осушил его. Посидел немного, видимо, дожидаясь, пока схватится и он осмелеет. Наконец, он придвинулся к нему чуть ближе, заглянул ему в глаза своими, темными, немного напуганными, и сказал:       — Должно быть больно.       — Родь… почему ты так думаешь?..       — Так кровь будет. Что, у тебя когда-то кровь шла от большого удовольствия?       Разумихин на миг замер, а после сам осушил свой стакан. Наполнил оба и проморгался. Точно. Господи, точно. Как он мог забыть о том, что у Роди же никого до него не было, что это его первый раз! Осознание и обожгло тем, как хорошо оно было, и испугало. Точно… Кровь будет. И больно будет. Иначе никак, об этом Разумихин и сам знал. Он со смятением посмотрел на Родю. Делать ему больно, особенно в такой момент, совсем-совсем не хотелось, но, кажется, и выбора не было…       — Может и вправду будет… Родь, но без этого, выходит, никак? Мне самому не много удовольствия от таких перспектив.       — Никак, — согласился Раскольников спокойно. — Но я готов. Так надо.       Разумихин медленно кивнул. Так вот к чему Раскольников пытался приготовиться… Ну да, конечно… Разумихин поерзал. Родя, конечно, мужчина, в этом для Разумихина сомнений не было, но, вероятно, эта его часть… наделяла его некоторыми чертами и обойти их было никак нельзя. И эти же черты заставляли Разумихина относиться к нему по-особенному. То есть, если бы Родя был бы таким, как он, то Разумихин бы начал на всякое намекать и игриво куда-нибудь лезть намного раньше. Ну а что? Он там все знает, и знает, что это очень приятно, да и Роде тогда чего бы бояться было? Наверное он к тому времени сам бы имел какой опыт, хоть с дамами. Ну а так? Так он был совсем другим, сам себя в таком смысле не знал, вообще не представлял, что там и как у Разумихина… конечно ему было страшно, и самому Разумихину было страшно, так что ни о какой инициативе и речи идти не могло!       — Ладно… Да, хорошо, — нервно кивнул Разумихин, про себя думая, что сам он уже вообще ничего не хотел.       В молчании они выпили еще по стакану, бутылка почти опустела. Раскольников внимательно смотрел на Разумихина, будто изучал в нем что-то, выискивал, и вдруг спросил:       — Ты не хочешь?       Разумихин дернулся.       — В смысле?       — Ты нервный, напряженный и не слишком радостный…       — А что мне, радоваться тому, что я тебе больно сделаю, тем более в такой интимный момент?! Родь, я хочу, конечно хочу, но как-то я забыл об этой детали. Забыл, как это будет в первый раз…       — О, — Раскольников округлил рот. — Без проблем. Пойду найду какого солдата в увольнении, он с радостью лишит тебя вопроса о решении этой проблемы.       Разумихин посмотрел на него мрачным взглядом. Оставил свой стакан, а после забрал его и из рук удивившиеся столь резкой перемены Раскольникова. Разумихин отставил стул подальше, чтобы не мешал, и сел обратно, на этот раз намного ближе. Посмотрел в его глаза своими, непривычно спокойными и уверенными, и в такой же манере сказал:       — Если тебе так хочется солдата в увольнении — вперед. Сюда можешь не возвращаться.       Раскольников дернулся, растерялся даже и сразу вдруг посмирел, успокоился, понял, на какие темы ему лучше не шутить и что для Разумихина все это очень серьезно. Сказал тихо:       — Пошутил просто… Чего ты в штыки сразу? Какой мне офицер? Я-то к тебе… кое-как подготовился, а ты же мне… Ну, хорошо мне с тобой и я тебе… я тебе, выходит, доверяю…       И снова смолк. Понял вдруг: ведь Разумихин просто боится больно ему сделать, не хочет этого, а он сам решил это высмеять. Но Разумихин снова мягко на него посмотрел и погладил по руке.       — Хорошо, Родь, я понял, но ты так больше не шути. Не смешно совсем.       — Ладно. Но и ты же не дурак.       — Не дурак… — пробормотал он еле слышно и вдруг подался ближе к нему, обжег его губы своим дыханием и нежно погладил по щеке. Раскольников посмотрел на него черными, блестящими глазами, щек по обыкновению коснулся румянец, и Раскольников, вздохнув, прикрыл глаза и расслабил губы, чуть приоткрыв рот. Разумихин поцеловал его, притянув его лицо ближе к себе, сам закрыв глаза, наслаждаясь моментом.       Он мягко увел его на кровать. нависнув сверху, и Раскольников поерзал, не зная, куда себя деть, а уж когда меж ног втиснулись бедра Разумихина так и замер, дыхание затаив. Разумихин нежно обхватил его нижнюю губу, после потянулся губами дальше, расцеловывая его лицо, шепча, как в бреду:       — Родя, Родя, Родя…       Он так много об этом мечтал, так сильно хотел, всего его стянуло нетерпимое желание к Роде. Он трогал его и целовал, стараясь быть медленным и расторопным, но руки дрожали, и дыхание — тоже. Он чувствовал близость его тела, его дыхание и его губы, и знал, что в этот раз он мог обладать этим полностью, мог брать, мог приносить ему удовольствие. Раскольников под ним только дышал тяжело, схватившись за ткань его жилета, не зная, куда деться, что делать. Поцелуи Разумихина, пусть и пока такие невинные, были настойчивы, всего Раскольникова разрывал страх, смущение и что-то еще, тянущееся, приятное и жаркое — что-то, что копилось внизу его живота и еще ниже, меж бедер, и от этого постыдного ощущения хотелось сбежать, прекратить это все, но ни смог ни рта открыть, ни даже руку протянуть, чтобы ткнуться ею в грудь Разумихина — а он знал, что тот бы сразу все понял.       Разумихин нервно полез к его жилету, расстегнул и тупо откинул в сторону. А после его широкие, горячие ладони забрались под рубашку — Раскольников вздрогнул, охнул тихо. Хорошо было. Намного лучше, чем сквозь ткань одежды. Разумихин жадно изучал его тело, ласкал кожу, всего наглаживал, жадно сжимая его бока к своих ручищах. Раскольников лежал под ним, едва дыша, сердце ходило ходуном, а щеки горели от жара. Он не знал, что ему делать и нужно ли делать что-то в принципе, а Разумихин только жарко его целовал и наглаживал, иногда исступленно начиная шептать его имя. Вдруг, его дрожащие руки принялись за пуговицы на рубашке, но Раскольников тут проблемы не видел — чего стесняться? Разумихин же такой же.       Рубашка полетела к жилету, а кожу обжег прохладный воздух комнаты. Разумихин оторвался от его лица и с восторгом оглядел его. Взгляд у него был столь восхищенный, что Раскольникову от него сделалось неловко и захотелось прикрыться. Разумихин прошептал:       — Ты такой красивый, Родя… Дух от тебя захватывает.       И склонился, целуя голое плечо. Так странно, ведь сам Разумихин считал, что ничего нового для себя не откроет под одеждой. Ну в самом деле — что он, в банях не был? Был! Видел всяких! Но Родя оказался совсем не всяким. Его бледная, будто бы прозрачная кожа, его тонкость и острота линий его тела… Разумихин так и задохнулся от восторга, и еще более страстно и жадно припал к нему, выцеловывая его шею, плечи и грудь. Раскольников часто, громко задышал и схватился за его рубашку, сжав напряженными пальцами. По коже прошлись мурашки, стало еще жарче. Выцеловывая его, поцелуями Разумихин дошел до полоски ремня и нежно поцеловал в низ живота. От осознания, что там, совсем близко, его весь сковал приятный, жаркий трепет. С жарким вздохом он поднялся выше, скинув с себя жилет и расстегнув, как смог, несколько пуговиц рубахи, но тут же жарко прижался губами к губам Раскольникова и, не сдержавшись, совсем по-хамски уложил ладонь меж ног Раскольникова, потрогав, сжав. Раскольников крупно вздрогнул, щеки загорелись почти, а Разумихин прошептал:       — Господи, Родя… ты же в самом деле там такой…       Раскольников думал, что лицо вот-вот загорится, жарко было невозможно, а от этих слов стало стыдно. Стыдно и очень-очень хорошо. Он чувствовал меж ног его огромную ручищу и от этого внизу становилось еще более сладко, еще более тягуче.       — Дима… — прошептал он, и Разумихин дернулся, посмотрел в его глаза своими, горящими и резко принялся стаскивать с себя рубаху.       Раскольников застыл вот так, под ним, поглядывая на него неуверенно, все будто взгляд хотел отвести. Разумихин был не такой, как он сам — такой же худой, но сквозь эту худобы выступали мышцы. Он был поджарый, а еще даже без одежды каким-то почти неловко-большим. Раскольников, не выдержав, смущенно отвел взгляд к потолку, а в итоге прошептал:       — Лампу… потуши.       Нет, при свете, вот так, никак нельзя было, это невозможно, это просто невозможно! Разумихин спорить не стал, закивал и вскочил, потушив лампу. В комнате стало совсем темно, одни очертания, но Разумихин, возбужденный и голодный, был жадный даже до этих очертаний. Он вернулся в кровать и снова навис над ним, жадно целуя его тело, провел широко языком по белой шее, и Раскольников судорожно вздохнул. Разумихин заерзал и стащил с себя брюки, и тут же схватился за ремень Раскольникова. Тот напрягся, дыхание затаил. Разумихин отложил брюки в сторону и прошелся руками по бедрам, за тканью нижнего белья, затаив дыхание. Дальше-то что? То есть, конечно, ясно, что, но ведь это Родя… Разумихину казалось, что он не имел права полностью его раздевать, но руки сами потянулись к завязкам. Раскольников испуганно вздрогнул:       — Постой!       — Да? — глухо отозвался Разумихин, сглотнув.       — Я… я так не могу.       — А как можешь? — сбито с толку спросил он.       — Ну может одеялом хотя бы укрыться?       Разумихин поглядел на него мутным, ничего не понимающим взглядом. Потом моргнул и как морок сошел. Он кивнул, послушался. Лишь бы Роде было хорошо и спокойнее, хотя сам Разумихин не считал, что под одеялом удобно — сползает, путается, к тому же ты и без того весь потеешь от близости, а тут еще и одеяло! Но раз Роде надо — значит надо! Он натянул на них одеяло, прильнул ближе, расцеловал всего, успокоил, но снова нетерпеливо спустился руками ниже. Раскольников тяжело задышал, напрягся, но мешать не стал. Потянув завязки, ослабив их, он мягко принялся стягивать белье. Раскольников совсем застыл, казалось, даже не дышал, а белье оказалось скомканным где-то в ногах. Шумно выдохнув, Разумихин нетерпеливо коснулся его меж ног — пока он копошился с одеялом, Раскольников умудрился снова свести ноги вместе, но Разумихин все равно скользнул рукой ниже и с любопытством потрогал — Раскольников дернулся, вздохнул рвано, а Разумихин ткнулся губами в его шею, трогая. И правда… правда! Совсем-совсем как у девушек! Пальцы прошлись сначала по жестким волосам, ниже, нащупали там, где мягко, и пальцы заинтересованно скользнули в расщелку. Раскольников дернулся, издал звук неясный, а Разумихин восторженно потрогал его там — оказалось влажно, это ему было очень приятно, значит, все хорошо.       Раскольников под ним совсем потерялся. Когда он ощутил грубые подушечки пальцев на нежной стороне — сделалось так стыдно, так хорошо и жгуче. Ему даже дышать было сложно, он только вот так и лежал, смотря в потолок. Внизу было жарко, тянуло приятно, и при этом — страшно. Руками он то цеплялся за простынь, то за Разумихина, который тесно прижимался к нему. Пока что Раскольников все понимал едва, но вот что знал ясно — это было великолепно, чувствовать на себе жар и тяжесть тела Разумихина, это было так хорошо, это было даже лучше, чем Раскольников мог себе представить и за этим блекли все страхи и неуверенность. Вдруг, за хаотичными поцелуями зашуршало белье — это Разумихин снял свое, и он снова прильнул к нему ближе. Раскольников весь дернулся, когда ощутил своим бедром… твердое, горячее, тяжелое. Замер снова, затаил дыхание, а Разумихин снова расцеловал его плечи и шею, немного покалывала щетина, но это было приятно.       Вдруг Разумихин, привстав, взяв его под колени, аккуратно развел его ноги в стороны — жар смущения обдал до самой груди, но Раскольников успокоил себя тем, что тому совсем ничего не видно. После снова прильнул к нему ближе и Раскольников ощутил, как тяжелый член вжался меж его ног, как прижался к самому чувствительному и он, сам не ожидав, застонал. Разумихин дернулся — этот звук… это лучшее, что он слышал! Он принялся тереться о него, и вот уже, Раскольников поерзал, заинтересованно повел бедрами, и сам Разумихин чаще задышал, елозя членом по жаркому и мокрому. Внизу, меж бедер, будто застыл тугой комок желания, удовольствия, хотелось нестерпимо. Разумихин крепко сжал его талию в своих ладонях — Родя оказался совсем тонким, пальцы почти что встречались — и прохрипел:       — Родя… Роденька… Ты готов?       Раскольников ответил не сразу, ему было страшно и он был напряжен, чего Разумихин в темноте и с колом стоящим членом просто был не в силах заметить. Раскольников пробормотал:       — Да…       Он снова уставился в потолок, зная, что надо немного потерпеть, иначе совсем никак. Разумихин сверху запыхтел, заерзал, член елозил меж ног — и на каждое касание Раскольников дергался, затаив дыхание. Наконец, Разумихин удобнее устроился, вжался в него и попытался вслепую как-то примоститься. Он взял себя у головки и ткнулся вперед, мягко прошел вверх и шумно выдохнул, когда головка скользнула вперед, в скользкое и жаркое. Он мягко толкнулся вперед и замычал от удовольствия — Родя оказался таким тугим, таким тесным — но вторил ему тихий, болезненный стон, и Раскольников заскреб ногтями по его спине. Разумихин замер, переведя дух, обеспокоенно прошептал:       — Родя? Родя, Роденька, больно?..       — Немного… — прошептал Раскольников сухими губами. По ощущениям Разумихина было слишком много, он всего его распирал изнутри.       — Хорошо… хорошо… — зашептал Разумихин, расцеловывая его лицо. — Немного потерпи, расслабься… Должно пройти же… — сказал он неуверенно, но предполагая, что все-таки должно.       Раскольников доверчиво прильнул к нему и положил голову на его плечо. Он не знал, пройдет это или нет, ему лишь хотелось, чтобы это кончилось, чтобы Разумихин немедленно прекратил, но просто не нашел сил сказать об этом. Он лежал, тяжело дышал и жался к нему, желая найти в этой близости немного утешения и удовольствия, от жара и крепости его тела. Разумихин медленно, неуверенно двинулся вперед — Раскольников зажмурился. Тянущее, неприятное нытье поднялось вверх и так и застыло, наполнив его от низа живота до места, где его наполнял Разумихин.       Разумихин задвигался плавно, аккуратно, низко застонав от удовольствия. Он зашептал:       — Роденька, душенька… Так хорошо, Господи, ты такой узенький, так хорошо, ты бы знал, Родя…       Раскольников слушал это и тяжело дышал, вжимаясь в него. Нытье стало чуть менее сильным, стало вполне себе терпимо и он даже немного расслабился, пусть и удовольствия он совсем не получал. Каждый толчок сопровождался небольшим разрядом слабой, но терпимой боли, а Разумихину было так хорошо, что Раскольников не решился об этом говорить. Ему нравилось слышать звуки удовольствия, которые он издавал, а еще нравилось чувствовать жар его тела. Некоторые плюсы во всем этом безобразии были и Раскольников старался наслаждаться ими.       Разумихин расцеловывал его лицо, шептал и хвалил его, и Раскольников жадно слушал, и каждый раз, когда нытье импульсом пронзало его, Раскольников всем своим естеством пытался сконцентрироваться лишь на его стонах, на его словах и близости его тела.       Вдруг его стоны стали чаще, дольше, толчки аритмичнее и вскоре он долго застонал, выйдя и опустив руку ниже. Раскольников только почувствовал, как что-то горячее и влажное забрызгало низ его живота. Он замер, смотря в потолок. Болел низ живота, меж ног все безобразно болело. Раскольников ощущал себя хуже некуда и лишь немного это грязное ощущение затупилось тем, как Разумихин снова прильнул к нему и, зацеловывая его лицо, шептал признания в любви и то, как он хорош, как красив и как ему с ним невероятно. Это успокоило, привело в себя, а осознание, что внутри больше ничего не елозит и не распирает, Раскольникову стало совсем хорошо и он позволил себе слабую улыбку.       Разумихин лег рядом, обнял крепко, продолжая целовать, и вдруг спросил:       — Родя… Было больно, да?..       — Было, — отозвался он спокойным голосом.       — Но и хорошо же было, да?       Раскольников не ответил. Только поцеловал его и Разумихин, ослабевший и довольной после акта их близости, довольно ответил. Особым удовольствием для него было понимание того, что сегодня они будут спать рядом. Родя! Рядом! Это же… От восторга его едва не затрясло. Он так мечтал о их близости, но совсем не думал о том, как же прекрасно будет, засыпая, обнимать его. Он боялся, что Родя не захочет, уйдет, но он, кажется, вовсе не собирался, а просто лежал рядом, давая себя целовать, и Разумихин целовал, жадно, страстно, и, казалось, Раскольников совсем расслабился, но вдруг прошептал:       — Мне бы вытереться…       Ощущения на коже были неприятными, чтобы это не было, но это подсохло и стянуло кожу, такие же ощущения были чуть ниже, ближе к ягодицам — кажется, совсем не от того, что было на его животе. Раскольников чувствовал себя отвратительно и больше всего ему хотелось снова помыться.       — Сейчас-сейчас! — Разумихин вскочил и сказал, зажигая снова лампу, чтобы одеться: — Я пойду попрошу нагреть тебе воды, хорошо?       Раскольников только слабо кивнул и, когда Разумихин вышел, откинул одеяло, рассмотрев себя. На животе были засохшие капельки семени, внизу, на волосах — тоже. Он привстал, разведя ноги. На простыни были пятнышки крови, немного на внутренней стороне бедер и ниже. Он снова укрылся до груди и посмотрел на потолок. Стало вдруг неприятно, мерзко, ему казалось, что все, что внизу — теперь грязное, испорченное. Он лежал и просто смотрел, сжимая одеяло в кулаках.       Разумихин зашел с емкостью с водой, поставил недалеко, возле раковины и зеркала, и уложил рядом пару полотенец и губку.       — Я выйду, Родя, чтобы не мешать. Ты потом меня окликни.       — Хорошо, — тихо сказал Раскольников. Он не сразу встал, немного позже, через усилие, и смочил губку в теплой воде, принявшись вытираться. Из волос совсем плохо отходило, но отмыться все же вышло. Стало несколько легче, только внизу все еще долго ныло.       Он вернулся в постель, натянув обратно белье и немного посидел вот так, на кровати, и только после позвал Разумихина. Тот вошел с небольшой задержкой, и, найдя его взглядом, одетого, кивнул и зашел в комнату, закрыв ее.       Сам, немного неуверенно, раздевшись, лег рядом, прильнул к нему ближе и погладил по животу. Раскольников поднял на него взгляд, по которому Разумихин ничего не смог понять, и вдруг потянулся к нему, целуя. Да, вот так было хорошо. просто лежать рядом, чувствовать его тепло, в этом был покой. Они так и заснули, в одной кровати.

*

      Разумихин после их близости был уверен: теперь все будет проще! И всем этим он был крайне перевозбужден. Теперь, зная, что он мог трогать его, ласкать, быть с ним так… Да, это было хорошо, это было очень хорошо. Но почему-то второй близости все никак не случалось. Раскольников, казалось, оставался с ним таким же ласковым, а в поцелуях — напористым. Сам трогал, гладил, смотрел вот так по особенному, что жарко становится, но едва Разумихин касался его вполне ясным жестом — каменел и резко находил предлог, чтобы уйти или перестать. То дела, то болит что-то, то настроение не то… Разумихин совсем ничего не понимал! Он, конечно, не собирался склонять к такому силой или как-то там давить, но!.. Ему так понравилось, он был в таком восторге и так хотел еще… Почему же Родя нет?..       Разумихин счел, что, может, он плохо старается… В их близость он стал уже настойчивее, целовал с еще большей страстью, а, прижимая к себе, жадно сжимал его бока в своих ладонях, наглаживал, и вот — Роденька уже как-то поерзает, заинтересованно о него потерся, будто бы все вполне однозначно. Разумихин едва руку чуть ниже, там, где, наверное, все уже давно мокрое — а Раскольников от него, как обожжённый, и глазами дикими еще уставился, будто готов был в драку кинуться. Разумихин поморгал, неуверенно убрал руку и сам отсел. И все-таки не выдержал:       — Родь, я что-то ничего не понимаю… Я думал, раз у нас уже было, то… Ну… можно было бы и еще!       Раскольников смотрел на него странным, нечитаемым взглядом. Глаза были чернющие, задумчивые, и выглядел Раскольников в целом так, будто вот-вот хотел уйти. Но в итоге он       сказал:       — Нет, больше не будет.       Разумихин опешил. Оказалось отчего-то неприятно, жгуче в самом горле. Ему так понравилось, так хорошо было! Разве Роде нет?.. Когда они вот так целовались и обнимались, ему же нравилось, почему же тут нет? Ведь это еще лучше, еще жарче!       — Почему?..       Раскольников замялся — румянец коснулся его щек, он заерзал, видно было, что все эти темы были для него очень смущающими, но Разумихин твердо решил, что говорить надо. Как-то все это решать нужно было!       Раскольников вдруг твердо сказал, так, будто защищался:       — Потому что я тебе не девка какая, у которого вот это все — какое-то обязательство перед мужем. У меня, надеюсь, таких обязательств перед тобой нет, а терпеть все это даже ради тебя я не намерен.       — Терпеть что?.. — пробормотал Разумихин сбито с толку.       — Все, — нахмурился он. — И боль эту, и тяжесть, и нытье… И все как-то ужасно неприятно.       Разумихин совсем растерялся. Он посмотрел на него удивленными и будто бы напуганными глазами, вдруг снова присел ближе и аккуратно взял его руку в свою. Погладил по тыльной стороне ладони и прохрипел:       — Так почему же ты мне не сказал, что тебе хорошо не было? Я же не знал…       — И что бы ты сделал? — холодно спросил Раскольников.       Разумихин замялся. И вправду — что? Он понятия не имел. У себя казалось все легко и просто, но у Роди! Там совсем непонятно! И вряд ли сам Родя знал, где его коснуться надо так, чтобы тому хорошо было. Разумихин нервно поерзал. Ему и самому факт того, что все это было для Роди болезненно, дался тяжело. Он так хотел принести ему удовольствие, хотел, чтобы тому было так же хорошо, но оказалось…       — Я понял, Родь… — отозвался слабым голосом Разумихин. И вдруг сказал: — Может мы могли бы хотя бы один раз? Я по-другому попытаюсь, Родь, так, чтобы тебе было приятно.       Раскольников кинул на него взгляд исподлобья. Он был полностью уверен, что ничего в этот раз не изменится, ему снова будет больно и плохо, но и храбрился он зря — он бы стерпел это снова и снова, если Разумихин будет вот так его просить и так на него глядеть, Раскольников просто не мог отказаться, и осознание, что оно вот так и будет, снова и снова, легло мукой на его душу.       — Ладно, — вяло согласился он, но Разумихин и обрадоваться не успел, как тот добавил: — Давай сейчас и побыстрее.       Разумихин снова удивленно заморгал. Да что ж с этим Родей делать будешь! Было сразу видно, что он относился к этому совсем не как сам Разумихин. Для Разумихина это был особый, интимный момент близости, который, очевидно, так внезапно и без особого настроения случиться не мог. Да и быстроту он в этом деле не понимал. Так совсем не успеешь насладиться процессом! А наслаждаться ему было чем… Кроме того, Разумихин надеялся… ну, может у кого постарше узнать, как там все у девок и где трогать надо? А Раскольников сидел перед ним и смотрел таким взглядом, будто бы готов принять на себя крест. Господи…       Разумихин придвинулся к нему ближе, притянул к себе за талию, которая в руках уже ощущалась привычно хрупкой, и поцеловал. Сначала надо всего-всего его зацеловать — у них так уже было, что Раскольников после был такой трогательно-красным, глаза у него блестели и сам он, казалось, не соображал, и сейчас бы так же. Он целовал его, гладил, прижимал к себе и мягко гладил его бедро, а сам хаотично думал. Может там все совсем не так просто?.. Может надо получше поискать и понять, где Родю трогать, чтобы ему было хорошо? Такое точно должно быть! Если у него было, значит, очевидно, у Роди тоже… Только найти бы! Ведь сам Разумихин откровенно не понимал, как там все устроено… Может там что-то ну… не внутри, а снаружи? У него же вот все снаружи, может там тоже?.. Мысль показалась интересной и разумной, настолько, что ему хотелось поскорее проверить, потрогать — рассмотреть бы еще, да Родя не даст…       — Погоди… — прошептал он, когда Разумихин мягко навалился на него всем телом, укладывая на лопатки, — затуши… лампу…       Разумихин тяжело вздохнул. Да уж, точно, рассмотреть — это не про Раскольникова. Он послушно встал и затушил лампу, в комнате стало совсем темно. Разумихин вернулся к кровати и снова прильнул к Раскольникову — тот так и остался лежать на покрывале, хоть и, ощутив тяжесть тела Разумихина, неуверенно коснулся его плеч и будто бы даже прижался ближе. Разумихин поцеловал его губы и нервно принялся за жилет на нем, руки задрожали — от их близости все в нем сладко сжималось. И, может быть, кололо еще что-то внутри от осознания, что у Раскольникова, вероятно, нет…       Сама идея, лишь мысль, что Родя ко всему этому как к каторге какой-то отбивала у Разумихина все желание, ему казалось, что он насиловал его, а не ласкал, и еще хуже ему становилось от осознания, что для Роди, должно быть, так и есть. Промелькнула даже мысль плюнуть на это, оставить как есть, но он не мог: если он не исправится, то Родя вот так до конца жизни и будет думать, что Разумихин его в первый раз… просто использовал, что ли. Или еще что хуже — он до сих пор помнил, с каким холодом и отвращением Родя говорил об акте их близости.       Вздохнув, Разумихин прильнул губами к его шее, нетерпеливо стянул с него рубаху, сжал бока и нежно, уже даже выученно — сколько раз представлял он это? — губами принялся ласкать и выцеловывать его, каждую косточку, каждый сантиметр, приласкать, успокоить. И Родя отзывался тихим, рваным дыханием, и вот уже, заинтересованно потерся о него своими бедрами. Хочет же… хочет…       Ему ведь главное ничего не испортить!       Дрожащими руками он стащил с него брюки, следом — белье. Во тьме едва различил темные волосы меж бедер и даже их вид вызвал горячее волнение внутри, внизу сладко потянуло. Раскольников заерзал, хотел прикрыть, но Разумихин его успокоил, немного приврав:       — Я ничего не вижу, Родь.       — Точно? — с недоверием отозвался он.       — Точно, — он ведь и впрямь ничего не видел, так, смутные очертания, разве считается?       Он потерся щетинистой щекой о низ его живота, почувствовал, как пальцы Раскольникова с нежностью зарылись в его волосы — сам Родя подумал, что, может, готов и потерпеть все то, что будет происходить чуть позже ради этих моментов. Того, как Разумихин его целовал, ласкал, как гладил — ему становилось так жарко, сладко и приятно. Истома сжимала все его тело, в паху жарко ныло, и он чувствовал, как сильно Разумихин его любит, как жадно в нем нуждается. Ему все это бесконечно нравилось, а все то, что будет позже… Что ж, мало, что ли, он терпел за свою жизнь? И этот момент потерпит, не сахарный же.       Разумихин всех этих мыслей не слышал, не догадывался, но знал, что Роде сейчас хорошо — его дыхание, то, как дрожало его тело, как он поддавался на каждое его касание, как приподнимал свои бедра, и в каждом в этом движении было столько жара… Как же Разумихин мог все испортить, чтобы после Роде было совсем нехорошо?       Надо что-то же думать…       Раскольникову же так нравится, когда его гладят и целуют, и…       Мысль оборвалась, Разумихин моргнул. Может… может и там погладить и поцеловать? Мысль ужасно смутила, щеки загорелись и, вместе с тем, в паху заныло сильнее. Но это так… как он мог… мог ли?..       Он нежно поцеловал его в ямочку у выступающих ребер и положил ладонь на его пах — Раскольников вздрогнул, широко раскрыл глаза. Он его там… вот так не трогал еще. Тяжело дыша, целуя его грудь, Разумихин принялся гладить его меж бедер, чувствуя за жесткими волосами призывную мягкость. Раскольников заерзал, хотя попросить перестать, но — не смог, и вместо этого шире развел ноги.       Пальцы Разумихина соскользнули, оказались в расщелке — Раскольников шумно, сладко выдохнул, а Разумихин дернулся. Влажно… Так приятно-влажно! Он скользнул пальцами вверх и вниз, прохрипел:       — Родь… Родь, приятно?..       — Да…       Он сглотнул.       — А где… приятнее всего? — и сам поразился своей смелости. Спросил! Сам!       Во тьме блеснули его глаза, темные, блестящие влагой, и он, совсем уже не соображая, опустил свою руку ниже и помог Разумихину найти то, что он искал.       — Вот тут, — прошептал Раскольников и, когда Разумихин прижался двумя пальцами к указанному месту, Родя издал такой чарующий стон, что Разумихин замер, пораженный.       Вот оно… Есть же что-то, есть!       У самого внизу все уже неприятно ныло, но ему не было до себя дела. Сам факт, как хорошо он мог сделать Роде, просто свел его с ума, накрыл с головой, и он потерялся в этом, принявшись аккуратно ласкать его там пальцами. Он чувствовал там небольшой бугорок, словно бусинка или жемчуженка, и из-за ее размеров Разумихину, с его большими, грубыми пальцами, было очень сложно к ней приспособиться, но он был весьма старательным, слушая стоны Раскольникова, видя, как он ерзал под ним. Дыхание у обоих сбилось, стало тяжелым, Родя застонал, выгнулся, прильнул к нему ближе и принялся двигать бедрами, сбивая этими движениями Разумихина сильнее, но тот крайне старался.       Раскольников выстонал в его рот:       — Господи, да-а-а…       И Разумихин уже не сдержался — не мог. Он убрал руку и спешно приспустил с себя штаны с бельем. Член стоял каменно, внизу неприятно тянуло и он навис над Раскольниковым, жадно поцеловал и, почти что не думая, на каком-то странном рефлексе, плавно потерся членом по расщелке — это оказалось приятно для них двоих, и оба они застонали. Раскольников вцепился пальцами в его плечи, рассудок у него совсем помутнел, он уже не соображал и ничего не понимал. Взмокший, дрожащий, внизу так сладко и приятно тянуло, и он хотел только Разумихина, он нуждался в нем до того, что если бы тот встал и ушел, то Раскольников бы полз за ним, умоляя вернуться, до того жадной была эта страсть.       Разумихин потерся снова, и снова, а после, не выдержав, помогая себе рукой, толкнулся — Родя охнул, мотнул головой, зашептал что-то…       Разумихин расслышал тихое, потерявшееся в рваном дыхание:       — Больно…       И, испугавшись, Разумихин тут же подался бедрами назад, перевел дух. Не то, значит… Можно же это как-то исправить? Ведь женщины как-то рожают детей, да, тоже через боль, но не может же быть такого, чтобы им даже от члена больно было?..       Разумихин закусил губу, заглянул в его глаза и снова приласкал пальцами там, где было влажно и мокро, и Родя снова застонал, сам потерся о его пальцы, и они соскользнули ниже, и… Разумихин замер. И скользнул двумя пальцами внутрь, ощутив то, каким Раскольников оказался жарким, мокрым, тесным. Тот только охнул, замер на миг, а после сам жадно подался к его пальцам. Внизу заныло сильнее, для Разумихина это было почти пыткой, но он терпел, знал, что иначе просто не мог.       Зашептал рвано:       — Роденька… какой ты узенький, мокрый… Так хочу тебя…       Голос у него дрожал, он выцеловывал его плечи и шею, так хотел больше, но пока мог только ласкать его пальцами. Почти интуитивно он, лаская его внутри, прижался большим пальцем к бусинке — теперь находилась она совсем легко, а до этого, казалось, пряталась где-то!       И тут случилось что-то…       Родя захныкал, бедра у него задрожали, а после тот взвизгнул, сжался, каменно зажал его руку меж бедер и так вцепился в его плечи, что расцарапал.       — Родя… Роденька, больно?.. Тебе больно?.. — зашептал он испуганно, чувствуя внутри странную пульсацию, которая здорово его напугала. Он плавно вынул пальцы, приподнялся, заглянул в его лицо. Родя медленно поморгал, показался таким расслабленным, а Разумихин испугался, что тот вот-вот потеряет сознание! — Роденька… — застонал он, испуганный.       Раскольников шумно выдохнул:       — Хорошо… Мне так никогда не было…       И лицо его растянулось в блаженной улыбке. Он протянул руки, обнял его за шею, притянув к себе, лениво поцеловал, и спрятал свое лицо в его шее. Как-то без слов Разумихин понял, что все. Дальше у них ничего не будет. Но возмущения он совсем не испытал, он-то сам справится, один, а Родя!.. Ему, кажется, был так же хорошо, как и ему, Разумихину, вчера, в самом конце, значит, все весьма хорошо! Все очень хорошо!       В восторге, он расцеловал его лицо, а сам обхватил свой член. Кончил он быстро, и сам задрожал от того, как сладко и нужно это ему было. На тело тут же накатила слабость — кажется, такая же, как и у Роди сейчас, и он, ложась рядом, вдруг понял, что смог все-таки все понять и даже довести его до пика наслаждения, какой и сам Разумихин испытывал ни раз. Но он… он сам! Сам Родю до такого довел! Наслаждение от этого осознание ласкало сильнее того, что он сам только что до пика дошел.       А еще то, что Родя сейчас лежал рядом и смотрел на него сытыми глазами и слабой улыбкой, явно довольный и, уж точно, без всяких теперь глупостей, что это больно, плохо и что таким не надо заниматься. Надо! Очень надо! И теперь Родя это понял, теперь он не будет бояться, а Разумихин знал, как не причинить ему боли, а только удовольствие.       Уже через несколько минут Раскольников так и засопел, оставив Разумихина разбираться со всем тем безобразием, что они оставили. Он зажег лампу, смочил губку в теплой воде и нежно обтер Родю. Так хотелось мягко раздвинуть его бедра, разглядеть, какой же он там, но в идее делать это, пока Раскольников спит и сам того не хочет, он нашел что-то больное и неправильное, так что и все желание сошло нет. Обтеревшись сам, он выключил свет и прилег рядом, обняв Раскольникова и поцеловав в плечо. Теперь все было правильно.       Но все самое неожиданное ждало его на утро.       То, какой Родя оказался с ним ласковый и нежный по утру, каким был весьма редко, и Разумихин даже испугался.       — Родь… — прошептал он пораженно, глядя, как Раскольников лежал рядом, с нежностью перебирая его волосы. Лицо у него было расслабленно и спокойно, улыбчивый, с нежностью во взгляде, Разумихин его даже и не узнал. Тот приподнял брови, посмотрел на него, мол, ты чего, но Разумихин вдруг обнаружил, что все это глупость, а самое важное оно здесь, сейчас, и он только прошептал: — Люблю тебя, Родь.       Раскольников улыбнулся, подался вперед, поцеловал его в уголок губ и сладко вздохнул. Нежный после сна, теплый и мягкий, он манил даже сильнее, чем обычно, и Разумихин, сжав его в своих ручищах, притянул к себе ближе, чтобы кожа к коже. Раскольников поцеловал его в плечо, прикрыл глаза — да, в эти моменты нежности и без того молчаливый Родя говорил еще меньше, если вообще говорил, но Разумихину было достаточно его взглядов, он все понимал.       И тем более он понимал, что сделал вчера все правильно, теперь Раскольников не будет думать о всяких глупостях. Все хорошо будет. Теперь Разумихин все знал…       Он поцеловал его в лоб, вытянулся на кровати, подложив руку под голову и решил дать им насладиться этим утром. Спешить некуда. Теперь некуда.