О пополнении

      Разрешилось все совсем не сразу. Раскольников, так или иначе, болел, и что с ним делать ни Зосимов, ни Разумихин до конца не знали. Был бы он богатой томной дамой — на источники отправить и дело с концом, там и нервы подлечат, и все другое, что найдут, тоже. Но тут-то дело было совсем иное, и надо было как-то так, своими силами. Зосимов говорил, что, может, Раскольников до конца и не вылечится, на что Разумихин ужасно-разозлился и велел перестать ему глупости говорить, а не то он подумает, что тот тоже болеет. Но Зосимов не прекращал, а только продолжал: «Понимаешь, друг, он такой очень впечатлительный. Ты ему нож в крови покажи — так он снова решит, что убил кого-то. Напугай его, так он сразу в обморок». Разумихин пригрозил его поколотить, и только тогда Зосимов смолк. Речи его, в любом случае, Разумихину пришлось принять. Ну да, восприимчивый он у него, чувствительный, и вообще, все и вправду было бы несколько легче, оказавшись он богатой томной дамой. Но, немного подумав, Разумихин решил максимально Родю от всяких потрясений оберегать, даже книги, которые попадали ему в руки, теперь проходили тщательный осмотр Разумихиным — чтоб там не было всякий идей, способных возбудить уязвимый мозг. Вынужденное безделье, по мнению Разумихина, Роде тоже скорее вредило, от него добра уж точно не жди, и тогда, вскоре, Разумихин стал подсовывать Роде различные тексты для переводов, мол, деньги им-то нужны, так пусть делом и займётся. Раскольников в этот раз, к счастью, не стал носом ворочить. Не так давно он как-то окончательно прописался у Разумихина, и что-то не давало ему просто молча игнорировать плату за кров, еду, выпивку. Этот вариант ему даже был удобен — он просто работал над тем, что приносил ему Разумихин, а сам тот ни разу не пытался углубить его в расчёты, где и сколько уплачено, всеми деньгами распоряжался Разумихин и делал это куда более благоразумно, чем сам Раскольников. Так, шаг за шагом, Разумихин и достиг для них самого стабильного и спокойного положения. То есть, конечно, выверты Роди с тем, чтобы пойти уйти бродить куда никуда не девались, и Разумихину приходилось бегать и искать его. Иногда он даже боялся, что, со всеми своими больными мыслями, Родя в самом деле пойдёт, да и убьёт кого. Концерты всякие с внезапным холодом и отдалением Родя ему так же исправно устраивал, но они стали совсем мало трогать Разумихина — он просто знал, и знал искренне и наверняка, что Раскольников его любит, и никогда, никогда не бросит. По крайней мере, не в здравом состоянии ума… В своём помешательстве он вообще на многое был способен, и потому Разумихин оберегал его от различных потрясений, как мог.       И так, тихо, спокойно, Разумихин даже вернулся в университет. Первое время даже тревожно как-то было, что вот вернётся домой — а Роди нет. Или что тому просто в голову что-то взбредет, пока он один будет… Но все оставалось в рамках привычно, позже, когда Раскольников даже чуть окреп, то тоже стал вести детей. Сразу после выпуска и того, как Разумихин тут же, по ясным связям, устроился, уже Раскольников вернулся доучиваться. Разумихин даже как-то не верил тому, как все складывается хорошо!       — Ну, Родь, такими темпами можно и побольше снять жилище, а? — улыбнулся он, умываясь. Вообще вместе живя, стало намного легче, особенно теперь, когда деньги Разумихин получал стабильно, к тому же весьма неплохие, а дальше — только лучше! Порой он даже мечтал, как дослужится, как, может, даже и квартиру сможет получить! А там, может, и намекнёт Роде, мол, пора ж уже и род продолжать? Он припомнил, как задумывался об этом многим ранее, ещё даже в самое обострение состояния Роди, но сейчас он был рад, что этого до сих пор так и не случилось. Это ж всё-таки ещё один рот, попробуй прокормить! Да и Раскольников тогда бы в университет не вернулся… Да и он, Разумихин, тоже… Пришлось бы просто в срочном порядке работу какую искать, простую, но чтобы стабильно. Да уж, и в страшном сне не присниться!       — Побольше? — отозвался Раскольников, словно эхо.       — Ну да, чего нет? Средства позволяют! Если ты там снова себе не выдумаешь, что бабку убил, или чего еще не случиться, то можно уже, так сказать, на широкую ногу ступать! — и, шало улыбаясь, в пару шагов оказался подле Раскольникова, который сидел с книгой, и жарко его обнял. Работал он уже несколько месяцев, но каждый день пребывал все в таком же восторге, что теперь нынче на службе! Давалось ему порой не слишком, чтоб легко, но с его острым умом, он знал, не пропадёт.       — Не знаю. Посмотрим.       — Ну да, ты весьма, кажется, настроен на бабку… — задумчиво протянул Разумихин и, увидев строгий взгляд Раскольникова, снова весело рассмеялся, потрепал его по плечам, поцеловал в макушку зарылся носом в локоны. — Родь…       — Что, прямо сейчас? — Раскольников повернул к нему голову, смущенно потупив взгляд. Тот факт, что желания Разумихина угадывались лишь по тому, с какой интонацией он называет его имя, Раскольников уже выучил.       — Я ж тебя почти весь день не вижу, Родь… Это пока единственный, но такой страшный минус! А ты что, совсем не скучаешь по мне?       — Отстань, — кратко ответил Раскольников и отвернулся, чувствуя, как жаром обожгло щеки.       — Ну Родь… — жалостливо протянул Разумихин, погладил нежно по груди, снова поцеловал его волосы, носом скользнул по макушке. Он и вправду скучал, и от этой тоски страсть по Роде только крепла. Разумихин и представить себе того не мог, что можно было желать Раскольникова ещё жарче, ещё крепче, однако вот он, и, казалось, вся та страсть его и вовсе пожирала.       — Хватит, — отрезал Раскольников куда более сухо и твёрдо, и это было совсем не похоже на обычные заигрывания, так что Разумихин тут же выпрямился и поглядел на него с тревогой.       — Родь, не прихворал ли ты? — спросил он с опасной. На деле, близости у них не было уже больше недели, к тому же Раскольников будто бы стал холоднее и строже к нему, и, вместе с тем, капризнее.       — С чего бы? — изумленно спросил Раскольников, поглядев на него чёрными, блестящими глазами, а после вдруг приподнял брови, будто в каком-то неприятном изумлении. — То есть, вот так ты? В койку если с тобой не лёг, то сразу все, болен? Так ты меня в больницу сдай, там учат женщин, как мужей слушаться.       Разумихин оторопел. Родю он никогда ни к чему не принуждал, так, скорее заигрывал, да и сам Раскольников всегда отвечал с той же игрой и флиртом, просто по-своему, но это заводило Разумихина так же отчаянно, а тут такие выражение!       — Родь, ты вот порой забываешься, — сказал он в обиде, и даже отошёл от него, присел на кровать. — Я тебе никогда зла не делал, силой тебя не брал, а ты со мной так говоришь, будто я насильник какой-то!       Раскольников посмотрел на него странным взглядом, а после вдруг закрыл книгу и встал — Разумихин испугался, вдруг уйдет? Но тот только тихо подошёл к нему и как-то непривычно кротко сел подле, голову ему на плечо положил и вздохнул тихо. Разумихин мягко взял его руку в свою, погладил и спросил:       — Родь, душа моя, случилось чего?       — Нет, ничего, — ответил он тут же. — Просто дурное настроение.       — Я уж заметил, — вздохнул Разумихин, обхватив его своей лапой за талию, погладив нежно.       — И меня, кажется, ужасно-злит, что ты… Ты вот такой сейчас! — вдруг сказал он весьма эмоционально, и Разумихин даже дернулся. В общем он-то вроде давно привык, что в один момент Раскольников изволит начать топать ногами и говорить, как ему все надоели, но отчего-то сейчас, в весьма уязвимый момент, он того совсем не ждал.       — Какой, Родь?.. — пробормотал он сбито с толку.       — Такой! Весь день тебя не видать, а потом приходишь, и… и сразу в койку! Что меня, поцеловать, обнять и приласкать без койки уже совсем никак нельзя, да?       Разумихин оторопел, раскрыл было рот, и снова закрыл — минуту подбирал правильные слова, чтобы сейчас уж точно Родю не задеть. Он совсем не привык к таким выпадам! Родя ж всегда, скорее наоборот, сам голоден до всего того, что они делали в кровати, а уж с учётом того, что Разумихин был весьма изобретательным молодым человеком… И тут узнать, что, оказывается, это все неправильно и все не так!       И, пока он думал, что же ему ответить, Раскольников вдруг с жаром продолжил:       — И вот я тебе откажу, твоя правда, не насилуешь и силой не тащишь, и не злишься, уж и на том спасибо, наверное, иная девка вообще в восторге-то была и боготворила бы тебя, и правильно бы делала… А может тебе такая и нужна! Я тебя за то боготворить не собираюсь, только злюсь сильнее, потому что ты на то рукой и махнешь. Потом только между делом поцелуешь или перед сном обнимешь, а чтобы вот так просто, без койки приласкать, ты не можешь, оно тебе и не надо. А мне оно таким и не надо, чтоб ты знал. Только раньше оно все было, а теперь что? Теперь, выходит, раз ты кормишь и поишь, а уж теперь, тем более, на службе, то я тебе тут, кажется, только для одного дела, да? Другое, может, тебе и на работе всякие девки организовывают… Ну так они пусть и боготворят! Мне-то-ка…       — Родя! — прервал его Разумихин, понимая, что ещё хоть пару секунд этой ерунды и он с ума сойдёт, только если уже не сошёл. — Ты какой бред говоришь, а? Я тебя понимать перестал на второй минуте.       Раскольников посмотрел на него таким ясным взглядом, что Разумихину поплохело аж — он-то думал тот с горячки болтать начал всякое, а кажется, что нет, в своём уме!       — Да, знаю. Я тебе не на то, чтобы меня понимать, я тебе для койки.       Тут Разумихин аж дернулся. Так он и доказывать эту мысль взялся! Ну так с такими доказательствами можно что угодно доказать, было бы желание!       — Родя, ты меня не зли, а? Сам-то веришь? Моя вина, не подумал, что внимание уделить надо бы ещё иначе, но это не от того, что ты мне только для одного дела! От работы все, я где-то там в облаках витаю, уже представляю… Представляю всякое, — сказал он коротко, обойдясь уточнением того, что больше всего думает о ребенке, — с тобой представляю, будущее наше, ты бы меня одернул раз, и я б все понял.       Раскольников снова поглядел на него, и снова так странно, неясно.       — Я тебя вот сейчас и одернул, да только что-то ничего не произошло.       И отвернулся. Разумихин заметил, как глаза у него заблестели, и испуганно дернулся. Да, видел он его слезы — но то тогда, когда его силой взяли, там ясно вполне, чего ж он плакал, а тут! Неужели… Неужели вот настолько! А он ничего не замечал, ничего не понимал! Неужто в самом деле работа? Всего ничего с ней, а уже, выходит, так огрубел!       И он в каком-то отчаянии прильнул к нему, жарко, крепко обнял и будто бы в суматохе принялся покрывать его лицо поцелуями. Родя сначала морщился, будто отвернуться хотел, кажется, он даже сказал «отстань», но оно растворилось в тихом вздохе. Разумихин накрыл его рот своим, жадно целуя, и всего его сжал в своих руках, и сам блаженно закрыл глаза. Как ему самому вот того не хватало, даже если вот так просто, только целовать. Раскольников и сам к нему прильнул, на поцелуй ответил, зарылся пальцами в его волосы издал тихий, довольный вздох. Разумихин был твердо намерен его лишь только целовать и ничего более, чтобы показать, что ему всего-всего надо с Родей, все то, что тот ему только может дать, да только тот в итоге сам вдруг полез рукой к его ремню. Разумихин поражённо выдохнул, но препятствовать не стал, и совсем скоро уложил Раскольникова на лопатки, и тот сам отозвался, сам помог ему себя раздеть и даже обхватил его рукой, лаская. Разумихин издал довольный, шумный стон и, прежде всего, спустился ниже, чтобы приласкать Родю языком, подготовить. В этот раз своего пика Родя достиг аж трижды! Да, такое бывало, но бывало редко, и Разумихин был в бесконечном восторге! Сначала на языке, потом на пальцах, после — прямо вот так, на его члене! После Родя был совершенно без сил, и мог разве что лежать у того на груди, пытаясь отдышаться и прийти в себя, шало глядя на стену. В голове вдруг сразу как-то посветлело, ушли все обиды и боли, осталось только нега по всему телу и абсолютное удовлетворение всей его жизнью и особенно своим положением сейчас.       Он поднял голову, посмотрел на Разумихина, и тот с нежностью ему улыбнулся. Это было так странно, но даже от этой улыбки Раскольникову, невесть почему, захотелось плакать! На этот раз от того, какой Разумихин красивый, какой милый и любящий, как ему повезло!       С трудом прогнав все эти странные эмоции, которые в последнее время одолевали его по неясным причинам все чаще, он сказал:       — Прости, Мить.       Разумихин понимающе улыбнулся и, взяв его руку в свою, нежно поцеловал его пальцы.       — Все в порядке, Родь, я ж тебя знаю.       Про себя он, в общем, подумал, что, может быть, Раскольников в самом деле относился к тем людям, кому вот такая вот физическая близость ну просто необходима для ясности ума!       Раскольников вдруг сказал:       — Если честно, я какой-то странный в последнее время… Ничего не понимаю. Честно говоря, я тебя за день люблю и ненавижу примерно равное количество раз.       — А разве так не всегда было? — рассмеялся мягко Разумихин. — Родь, ты просто такой человек, но я люблю тебя.       Раскольников посмотрел на него с лёгким удивлением. А что, может быть он и вправду таким был совершенно всегда, но по-настоящему стал замечать это всё только сейчас? Что ж… Тогда, кажется, Разумихин в самом деле его любит. Потому что Раскольников стал замечать в себе все то беозрабазие всего пару недель как, а ему уже захотелось сойти с ума! А Разумихин вон, наоборот, весьма себе бодр и счастлив. Раскольников кивнул сам себе. Да, его любят по-настоящему… Он бы, наверное, себя удавил.       Однако ж вызванное их близостью равновесие долго не продлилось. Уже под утро он был ужасно раздражен, особенно тем, что Разумихин собирался на работу. Сначала его раздражало, что от этих сборов он проснулся, а после, глядя, как тот одевался, и факт того, что он уходит! Ну да, на работу… Он не мог туда не идти, к тому же, завтра выходной, и они непременно даже сходят куда-то — Разумихин всегда старался вывести Раскольникова прогуляться, порой и в театр могли сходить, если интересного чего показывали. Вот надо же о завтрашнем и думать, а вовсе не о том, что он уходит, да и не пьянствовать же уходит, а деньги получать! На которые Раскольников и ест, и пьёт, и живёт… Но все равно все то его ужасно раздражало. Он нахмурился и отвернулся, делая вид, что спит, так что Разумихин и не знал о всех тех бесконечных мыслях и чувствах, лишь тихо, перед уходом, склонился, поцеловал Родю в белый лоб и с нежностью убрал локоны с его лица, заправив за ухо. Дверь тихо закрылась. Раскольников открыл глаза. Ну вот… Поцеловал его! И даже не специально, не на показ, а лишь по тому, что по-другому не мог! И все равно… Все равно! Раскольников встал, быстро оделся и тоже спешно пошёл на улицу, чтобы главным образом освежить ум, и только спустя минут пять он обнаружил, что шёл за Разумихиным. И что это, выслеживать он его вздумал? Но с каким умыслом? Что он, не доверяет ему? И все-таки он продолжил идти, злой сам на себя, а когда дошёл до конторы, в которой Разумихин и скрылся, разозлился только сильнее. Да так ярко, что хотелось за Разумихиным побежать и ему все высказать! А что высказывать-то?.. Выходило, что и нечего… Сбитый с толку, он вернулся в комнату. Занялся было учебой, но прервался тем, что остро осознал, как ему горько и плохо, и совсем один он… Одернул себя. Не один же! И мамаша, и Дуня, и Разумихин… Не один же! И все равно, горько так, что хоть плачь. Он бы и заплакал, да только привычки такой не имел, так что зажмурился, потёр глаза и перевёл дух, прогоняя слезы. Что ж это такое?! То плакать, то ругаться, то любиться! И неужели он в самом деле совсем всегда такой был, если уж верить словам Разумихина? Но как-то оно все слишком непривычно, а с другой стороны не мог же Раскольников сам в себе всего этого столько времени не замечать? Он тяжело вздохнул, вернулся к книге. Ну ладно, может нездоровится просто… Он все сам себя не считал до конца выздоровевшем. То есть, конечно, он делал такой вид очень старательно, да просто в голове бывало всякие глупости засядут, или надумывать всякое начнёт, и тогда ему и сам он себе противен, и до того яро, что не хочется, чтобы его Разумихин трогал. Гм… Может от того он в последние дни ему в руки не давался? Только от чувства собственной ничтожности? А что ж, выдумал, что иначе Разумихин его трогать не хочет? А в общем — все складывалось. Наверное снова он там себе не так давно что-то придумал — а что именно так уже и не помнит — ощутил себя не достойным, и от того в руки не давался, а ласки от Разумихина хотел лишь от того, что это бы смогло доказать то, что Раскольников вовсе не жалок.       Ну да, точно — все складывалось! Значит, ничего и вовсе не поменялось, все так, как и раньше.       Это его окончательно утешило.       До конца дня он был в хорошем настроении, отходил всю учёбу и вернулся, высчитав, что Разумихин должен был уже и вернуться, но, к его приходу, не было ничего, кроме тишины. Раскольников поглядел на все растерянным взглядом и притворил дверь. И вдруг на смену весьма хорошему настроению снова пришла раздражительность и горькая обида, с которая он и не знал, как справиться. Он скинул чёрный плащ, уселся было за стол, хотел начать учиться, но не вышло — и сердцем, и мыслями он был с Разумихиным. Где он? Почему опаздывает? А может в самом деле с девкой какой, и вот, понял, что Раскольников обо всем догадался, и решил как-то все переделать, чтобы тот, в случае чего, ничего не смог найти и доказать. И он все злился, кусал губы и нервно глядел на дверь. Наконец — шаги, а после дверная ручка опустилась. Разумихин зашёл, улыбнулся ему весело:       — Привет, Родька.       Говорил он как ни бывало и начал снимать пальто, умываться, и болтать о том, что на работе сегодня задержался, с подозреваемым сегодня говорил, можешь себе представить! Жаль колотить их нельзя, — посетовал он, — у некоторых такое вот лицо, и такие повадки, что так и просятся, но нельзя, да и я не могу. Не на той я теперь стороне, а, Родь?       Он развернулся и встретился с совершенно угрюмым его выражением лица. Удивлённо поглядел на него, приподняв брови, быстро смекнув, что снова он где-то оплошал, да где и, главное, как? Он только зайти успел.       — Родь? Что это ты?       — По работе, так? — уточнил он сухо.       — Ну да, работа… Чего ж ещё может быть? Было бы что другое — так я бы и сказал это.       — А если я сейчас в контору пойду? И спрошу, что же ты делал и где был?       — Зачем? — моргнул он. — Тебе скажут то же, что и я тебе сказал.       — Подговорил, значит! — вскочил было он, возбуждённый, и тут же, будто бы осекшись, присел обратно.       Разумихин смотрел на него, определённо ничего не понимая. Да, вроде он уже и привык к припадкам у Роди, да только прежде это было скорее молчание и отдаление, а злился Родя только если начать к нему подступаться, говорить с ним. А тут чего он злился Разумихин и вовсе не понимал! Вдруг подумал: приласкать может надо? Не хватает ему нынче ласки? Ну, оно может и вполне себе ясно, Разумихин-то с утра до вечера пропадает в конторе, а утром Родя еде спит, вот и выходит… Выходит, что скучает по этому всему, а прямо не скажет, это весьма ясно, он всегда ж такой — легче обидеть, чем о любви высказаться. Вот и злится, что Разумихин сам ничего понять не может! Он отложил полотенце, стал подходить ближе, и Раскольников глядел на него из-под падающих на лоб локонов. Разумихин нежно погладил его по волосам — Раскольников вздрогнул — ладонь опустилась ниже, коснулась лица, и Разумихин склонился, поцеловав. И Раскольников ответил тут же — вцепился в ворот его жилета, подался ближе, и Разумихин, обхватив его талию своими ручищами, осторожно приподнял. Раскольников встал за ним, позволил увести себя к кровати и там уже Разумихин дал себе волю, но сильно многого не позволял, чтобы Родя снова не выдумал себе, что им только лишь пользуются. Он целовал его, гладил, сжимал в своих руках, прижимая к себе ближе, ласкал сквозь ткань одежды, игрался с волосами и снова целовал, шепча о своих чувствах, как любит его, как скучает каждый день, и со временем начал ощущать, как Родя в его руках расслабляется и успокаивается. Он вот так, в его руках и ласках, будто бы даже задремал немного, но всё-таки совсем в дрему не ушёл, и тогда Разумихин тихо привстал, но только лишь за тем, чтобы вернуться с книгой, чтобы время занять, и тогда Раскольников сквозь дрему пробормотал:       — Почитай мне.       Разумихин улыбнулся, подставил стул, раскрыл книгу и, зарывшись свободной рукой в его волосы, играясь с ними, лаская, начал читать — выразительно, но тихо, надеясь тем самым Родю убаюкать. И тот вроде бы даже и собрался спать, лицо его расслабилось, успокоилось, и Разумихин начал улыбаться, довольный, как быстро смог его успокоить, но радоваться ему вышло недолго.       Раскольников вдруг открыл глаза, посмотрел на него, прошептав:       — Прости.       И вдруг — заплакал. Разумихин оторопел. Он совсем не был привыкшим к слезам Роди, да и в общем знал, что плакать по глупости он бы не стал, а только по очень, очень страшному делу, а тут… Тут-то какое страшное дело?!       — Родь, ну ты чего? — спросил он ласково, отложив книгу и с нежностью погладив его по волосам. — Я на тебя не злюсь ни за что, с чего бы мне злиться? Все хорошо, Родь.       Он склонился, прижавшись губами к его виску, утешая, но Раскольников вдруг вскочил, посмотрел на него бешеными глазами и принялся расхаживать по комнате, активно жестикулируя руками.       — Нет, все совсем не хорошо! Я не понимаю, что, но что-то совсем не так! Но, Разумихин, я это чувствую! — сказал он, резко обернувшись к нему, глядя бешеными, чёрными глазами, и Разумихин уже стал опасаться, что, может, обострение у него началось, или ещё чего…       — Что чувствуешь, Родь?.. — спросил он сипло.       — Что со мной что-то совсем не так, — пробормотал он вдруг совсем обессиленно. — Чувствую, что во мне что-то совсем другое, новое, а я не понимаю, что именно! Но я чувствую это! И оно мне чужое, во мне этого раньше не было!       Разумихин покосился на него и встал, неуверенно подходя ближе. Да, точно — теперь он понимал. У Роди снова помешательство. Наверное что-то такое в учебнике вычитал, какой-то такой случай, который снова болезненно занял весь его ум.       — Родь… Давай я Зосимова позову?..       — Не нужен мне твой Зосимов! — вскипел Раскольников, взмахнув руками.       — Но ты же сам говоришь… Родь, пожалуйста, — заумолял он, вдруг схватив его за руку, и Раскольников дёрнулся. По правде говоря, с каждым годом ему только сложнее было как-то противостоять просьбам и мольбам Разумихина. — Чтобы не было, как в тот раз, с бабкой… Тогда же то несчастье с тобой и случилось, и беда та то же… Все от того. Давай он тебя осмотрит, все скажет, чтобы мы заранее знали. Ты ведь сам говорил, что тебе плохо.       — Я не то сказал, — грубо ответил он. — А только лишь то, что во мне что-то новое. Мить, я твоего Зосимова…       — Я тоже, Родь, но он человек честный, я ему верю. Я его позову, ладно? Так лучше будет, и тебе, и мне.       Раскольников поджал губы. Чхать ему было на то, как там ему самому лучше будет, но ведь если лучше Разумихину будет. Он ведь больше всего страдал лишь от того, что Разумихин, кажется, ничего не понимал, и страдал от поведения Раскольникова, попросту не знал, как с ним справиться, как поладить, и сам он… Сам он прощения у него просит от того, что все прекрасно видит. Видит, что ранит его нехотя.       И только от этого он согласился:       — Ладно… Ладно, зови Зосимова.       Лицо у Разумихина как-то сразу смягчилось, и он с нежностью прошептал, улыбаясь:       — Спасибо, Родя.       Поцеловал его спешно в щеку и так же торопливо заговорил:       — Я сейчас, Родя, я мигом, ты только будь здесь, никуда не ходи!       Как будто нынче было куда Раскольникову идти… Ему казалось, что он теперь без Разумихина никак, только благодаря ему живёт, а без него — умрёт. Тут только он хоть немного, но успокоился, легче стало, проще, и надо же было… Надо же было дальше стараться для него, для Разумихина, раз тот так старался ради него.       Зосимов уже даже чуть поменялся, казалось, плотнее стал, еще более сытым, чем прежде, однако сразу отметил вид Раскольникова будто бы совсем здоровым и что уже вот так приметно, что прежнего помешательства у него нет, но Разумихин все равно настоял как-то лучше осмотреть. Зосимов не стал отказывать, но даже после лишь растерянно пожал плечами. Уточнил:       — Может быть, вас снова какая-то идея волнует?       — Нет, не волнует, — спокойно и даже скучающе ответил Раскольников. Заметив, что Разумихин взялся за сигареты, тоже протянул руку.       Зосимов внимательно следил за тем, как Раскольников закуривал, а после тот, внезапно, как-то позеленел, поморщился и вскочил:       — Дрянь какая! Ты где их взял?!       Зосимов забрал у него сигарету, следя за тем, как Раскольников полоскал рот, а после выпил сразу целый стакан воды. Зосимов затянулся и пожал плечами:       — Вполне сносные.              Разумихин растерянно сказал:       — Родь, ты чего это? У нас всегда такие были, всегда такие курили.       — Значит надо сменить, — угрюмо сказал Раскольников, и вдруг резко, раздражённо добавил: — Не кури ты эту дрянь тут, меня от одного только запаха мутить начинает!       Разумихин поспешил послушаться, и даже у Зосимова сигарету вырвал, и тот усмехнулся, уточнив:       — А спите хорошо? Аппетит какой?       — Хорошо все, — кратко ответил Раскольников. — Со мной все хорошо!              Зосимов кивнул и вынужденно сказал:       — На самом деле, кажется, что да.       — Да как же так? — изумился Разумихин и присел подле Зосимова, посмотрев ему в лицо. — Он нервный, дёрганый! Выдумывает тут всякое…       — Ну, в этом-то ничего криминального нет. Будь он женщиной, я бы ещё понял что, ну а так, — он развёл руками.       — А что там с женщинами? — вдруг дернулся Раскольников.       — Склонности всякие, ну хоть к тем же истерикам, они существа такие, легко-возбудимые, но то ведь тоже ничего страшного, если диагноза какого нет. Так что… — он постучал пальцами по своему чемодану, поглядел на растерянного Разумихина, которого этого все совсем не утешило, — все весьма в порядке.       Разумихин тут уже не стал спорить. Если бы было хоть, хоть совсем маленькое, то Зосимов должен был понять, а если нет — значит и нет ничего. Но что-то же все это значило! Ведь и сам Раскольников сказал, что чувствует в себе что-то иное, а значит, все совсем не так просто! Что-то же есть! Что-то должно было быть… Но Зосимов только руками развёл, и вид ведь в целом у Раскольникова тоже был весьма здоровый, как и аппетит, и сон, это совсем не так, как был в те дни, когда Раскольников был бледен, неразговорчив и вовсе ничего не ел.       Разумихин был вынужден согласиться с Зосимовым, хоть и все ещё чувствовал — подвох был.       В любом случае, он сделал все, что смог, и теперь следовало только успокоиться и наблюдать. И, пожалуй, уделять Роде больше прежнего внимания и ласки, в ней-то Родя всегда успокаивался и принимал в целом миролюбивый, довольный вид. На том он и порешал: будет справляться сам, кроме того, он решил верить Роде касательно того, что никаких больных идей в его голове не было, ничего им не владело, а значит все определённо не могло быть так плохо, как было тогда!       В тот вечер все закончилось вполне себе мирно, а выходной, по обыденности, они провели вместе, а ближе к вечеру решили распить бутылочку вина, а уж потом… Потом у Разумихина на Родю были вполне ясные планы. К тому же весь день Раскольников был необычайно ласково с ним, что давало Разумихину основания полагать, что и сам Родя весьма расположен к такому времяпровождению. Разумихин наполнил бокалы, и они осушили их, и Разумихин решил тут же ближе подсесть к Раскольникову. Тот был совсем не против, и вроде бы даже тут же и сам прильнул, как вдруг подался назад, позеленел и спохватился, вскочив с кровати. Уже через секунд тридцать Разумихин удивлённо наблюдал, как того рвало в тазик, который тот едва успел схватить. Раскольников достал воды, прополоскал рот и резко сказал:       — Ужасная дрянь! Больше не буду её пить!       Разумихин удивлённо посмотрел на бутылку и как-то неверяще уточнил:       — Тебя от вина так?..       — Кажется, — согласился сбито с толку Раскольников. — Я как-то с первых глотков почувствовал, что мутит, но подумал, мол, кажется… А оно совсем не кажется.       — Что ж, понял, — кивнул Разумихин и, прежде чем упрятать бутылку, сделал несколько больших глотков, и даже от этого вида Раскольникову снова поплохело и он прикрыл рот рукой. — Ну, Родь, что-то твой организм взялся за праведный образ жизни, а? Скоро ж тебя так и от любви нашей тошнить начнёт.       Раскольников немного подумал, а после тихо сказал:       — Нет, тут наоборот… Как-то даже больше хочется.       — А что ж ты молчал? — изумился Разумихин.       Раскольников поглядел на него, поджав губы — заблестели как-то неясно чёрные глаза.       — Боюсь, что тогда только такая любовь и останется. И все. И другого не будет.       Разумихин удивлённо приподнял брови и, прежде чем подойти к нему, сказал:       — Дай приберусь хоть…       Раскольников смущённо посмотрел на тазик, хотел было уже сам, но не успел — Разумихин избавился от всяких жидкостей, сполоснул его и поставил на место. Раскольников снова прополоскал рот водой, а после вздрогнул — это Разумихин мягко взял его под локоть и потянул к себе. Раскольников поджал губы, но сделал шаг вперёд, подняв голову и заглянув Разумихину в глаза.       — Родь, ты такие глупости вот говоришь. А ещё меня уверял в том, что якобы у тебя никаких больных идей нет. Как же нет-то? Вот, ты же уверен, что мне якобы от тебя на самом деле только одного надо, да разве может такое быть, а? Я тебя люблю, и ты это знаешь. Знаешь же, а?       — Знаю, — тихо согласился Раскольников, не глядя ему в глаза.       — Ну вот, Родь, тогда к чему все эти страхи? Я о нашем будущем думаю, наше будущее и устраиваю, и тебя, как смог, тоже устроил, помог. Не только ж ради одного дела я бы так старался? Это все для нас, Родь. Ну а что к такой любви часто клоню… Ну это, Родь, у меня как-то вот само по себе, такой характер, наверное, но это только лишь от любви, вот и все. Я ж раньше, до тебя… У меня такого не было до тебя, Родь.       Раскольников посмотрел на него с лёгким отблеском сомнения, но на самом деле знал и чувствовал, что тот совсем не врал, говорил искренне, как есть, от сердца, и Раскольников все то знал, на самом деле, ещё до того, как он это все сказал, да только…       — Это просто что-то странное со мной, сам не понимаю. Это не так, как было раньше… Тогда мне никого видеть не хотелось, а впрочем… Знаешь, мне и сейчас от всех тошно, но теперь иначе. Теперь я никого не хочу видеть, кроме тебя. Но мне надо не просто тебя видеть, а всегда. И чтобы всегда знать, что только обо мне ты думаешь и что больше тебе ничего не надо.       — Конечно не надо, Родь! — возбуждено отозвался Разумихин, сжав его бока в своих руках, притянув невольно к себе ближе, и Раскольников пораженно охнул, не ожидал. — Не надо ничего, кроме тебя, я ж все только для тебя, для нас…       Раскольников все то и сам знал, да только ещё и другое знал: что главного желания Разумихин в нем не удовлетворит, того, чтобы видеть его всегда-всегда, чтобы всегда быть рядом, его видеть, чувствовать, но теперь так совсем не выйдет, только, может, после университета, да только Раскольников совсем не хотел идти в полицию, он в юристы думал, туда и собирался, но так, выходит, надо будет мириться, что встречаться они будут едва ли под вечер. Раскольников тоскливо вздохнул и положил голову на его плечо, понимая, что все слова будут бесполезны. Это ведь и вправду — очередная идея, овладевшая его разумом, которой бредил, которая им владела, и что с тем делать он знать не знал. И страшно было, что и Разумихин тоже не знал, но ведь ничего страшного не случится? Не зарежет же он Разумихина топором от ревности? Нет же?       Он поглядел Разумихину в глаза, нежно погладил по лицу и поцеловал. В любом случае, больше всего он сейчас нуждался в их близости, в их любви, и в эти моменты он ощущал себя самым любимым и самым желанным, ему мог отдавать себя полностью, до последней капли, со всей своей страстью, и все те глупые мысли вдруг пропадали, и не имели никакой важности и значения, важным была только близость Разумихина. Руки его способны были излечить от любой болезни и от любой боли, и он касался его так нежно и лишь с одной целью — доставить ему удовольствие, сделать ему так хорошо, как даже самому ему никогда не было. И никогда в эту близость Раскольников не позволял себе думать, что он тут лишь для одного, на деле именно в их близость он наиболее остро осознавал, как сильно его любят и как страстно в нем нуждаются. То, как Разумихин переплетал их пальцы, как страстно прижимался ещё ближе, как желал больше, брал больше и давал больше, и все это на самой грани, на остром, почти невыносимом пике удовольствия. Да, Раскольников соврал бы, если бы сказал, что смог бы хоть сколько прожить без их любви…       И в этот раз, во время их любви, он снова ни о чем не думал, ни о чем кроме, как хорошо ему в его руках, как сильно он влюблен и как сильно желал большего — желал вообще все то, что Разумихин только мог ему дать. С особой нежностью относился он и к всему тому, что было после. То, как Разумихин целовал его, как ласкал, и этим же показывал, как жадно нуждался в нем даже после, как любил и хотел. Бывало даже эти невинные ласки снова горячили их, и они снова отдавались страсти. Да, в самом деле — эту близость он любил особой любовью, и совсем неясно, откуда он взял страх, что его бросят, что Разумихину нужно лишь одно, когда подобные помыслы он не показывал ни взглядом, ни словом.       Раскольников постарался расслабиться, успокоиться в этот раз, отпустить все это и просто быть с ним. И врач же… врач сказал, что все с ним нормально, только, может быть… Раскольников поморщился. Может быть и была в нем женская натура по вполне ясной причине, и в этот раз она попросту взяла вверх. Значит, надо переждать, и все это недоразумение кончится. Тут главное было самому вытерпеть и с ума не сойти, потому что сам Разумихин, казалось, справлялся с повадками Раскольникова на отлично, волновался, конечно, но в целом был привыкший и весьма терпеливый.       Уже засыпая, гладя его лицо, Раскольников поцеловал его в щеку и сказал:       — Ты прости меня. И спасибо. За терпение спасибо. Я сам себя вытерпеть сейчас не могу…       Разумихин удивленно приподнял брови, поглядел на него немного сонно и мягко улыбнулся.       — Ну что ж ты, Родь, я совсем не терплю. Волнуюсь разве что — да и только. Мне ж главное одно, что ты рядом, что я помочь тебе могу, как вообще способен, а все прочее — глупости.       Раскольников кивнул и прильнул к нему ближе, обхватив его шею и устало вздохнув. Ну да, в самом деле, наверное после той его болезни Разумихину и вовсе ничего больше не страшно…       Но это все не значило, что Разумихин не думал и не пытался понять, не пытался решить. Раскольников продолжал казаться слишком странным и излишне драматичным. После он даже припоминал, как им воспользовались, и впал в острое отвращение к самому себе, и Разумихину пытался его навязать. Разумихин тогда весь вечер его целовал и горячо-убеждал, что он для него чист и телом, и душой, и ни одна часть его ему не противна, каждую он страстно-обожает. К счастью, Раскольников позволил себя в этом убедить, хоть и все равно после еще денька два пребывал в самом скверном настроении и особо не давал к себе подступиться. Решилось все вообще весьма-неожиданно (хотя к этим поворотам Разумихин стал уже привыкать) — он вдруг расплакался и заявил, что все-таки Разумихину он противен, раз у них не случалось близости. Разумихин в первые секунды хотел начать убеждать его, что все то глупость, и что крайне нелогично — ведь он намекал, а сам Родя его отталкивал! Но вдруг до него остро дошло осознание — Роде не нужны все эти слова, все это убеждения, как он не прав, ему нужно совсем другое, и Разумихин кристально-ясно понял, что именно.       Он тогда страстно схватил его за плечи, развернул к себе и сказал:       — Я бы скорее умер, чем позволил себе случиться тому, чтобы ты стал мне противен хотя бы на миг.       И так же страстно поцеловал. Раскольников, кажется, был в восторге — прильнул к нему в ответ, обнял крепко за шею и ответил со всей своей страстью к нему, со своей жадность. Именно в этот случай Разумихину подумалось, что, может быть, над Родей в самом деле вверх берет женская натура… Это ведь женщины любят такие порывы страсти, такие порывы нужды, им их вечно не хватает! Все-таки, наверное, проблема лишь в этом, но если все так — то и пусть! И слава Богу! Значит, Родя в самом деле весьма здоров, и с ума сходить не собирается, а все те повадки лишь признак вполне яркого здоровья и его любви к Разумихину. Для себя тот сделал вывод: чем больше таких выступлений — тем ярче нужна Роди к нему.       Но утешения он нашел для себя совсем ненадолго, потому что уже спустя неделю его огорошило еще одно подозрение и оно показалось ему куда более правдоподобным.       В тот день он вернулся с работы и обнаружил небрежно брошенные на стул штаны Раскольникова. В общем, как люди, которые медленно, но уверенно набирали хоть какие приличные деньги, у них уже имелось несколько пар костюмов, так что, очевидно, без штанов тот не ушел, да только и бросать вот так одежду никто привычки не имел. Разумихин хмыкнул, сложил их в шкаф и решил выпить пива в ожидании Роди. При нем он пить не мог — того мутить начинало только лишь от вида алкоголя, так что Разумихин мог позволить себе выпить только в трактире каком, где особо задерживаться ныне не хотел.       С одной бутылкой он закончил как раз к приходу Раскольникова, однако…       — Это ж что, мои брюки? — изумился Разумихин, сразу заметив, что брюки на нем несколько… болтались, что ли, в общем, было весьма видно, что они ему не по размеру.       — Кажется, я располнел! — заявил Раскольников. — Уже какой день свои брюки на мне застегиваются с божией помощью. Сегодня совсем туго шло, пришлось сдаться и надеть твои. Ничего, завтра схожу, отдам в ателье, что-нибудь придумаем. Или похудеть просто стоит.       — Да какое худеть, Родь? Ты и так щепка! — Разумихин определенно точно не заметил никаких изменений в его теле. Такой же худенький, тонкий, косточки пересчитать можно! Иной раз он и вовсе боялся, что сломает его в постели в порыве страсти. Оперевшись на руки, он встал с кровати и подошел к нему ближе, погладив по бокам. — Ну вот, худющий же, Родь.       — Не знаю, Дим, брюки-то уже не налазят! — возмутился он, сурово на него глядя, и все те взгляды всегда Разумихина весьма умиляли.       — Чудо какое-то… Неси в ателье. А есть меньше ни в коем случае не смей! — предупредил он его строго и, склонившись, поцеловал. Раскольников сегодня, видно, находился в чудном настроении и тут же ответил, обнял и ответил на ласку.       На те брюки Разумихин бы и внимания не обратил, а только уже в постели, уложив руку на его живот, вдруг изумленно замер. Ну да, точно… Там, где обычно впало, вдруг было… совсем не впало! И осознание его как кипятком обдало, он пораженно раскрыл глаза. Так оно же… оно же выходит… Раз только тут прибавилось, а нигде больше… И то, что его тошнить вдруг начало… И какой он нервный… Плаксивый… Это же все точь в точь, как капризные дамы в положении!       — Дим?.. — позвал его Раскольников, когда ласки вдруг прекратились. — Ты чего?       — Я… Нет, ничего, Родь, ничего, — он поднял голову, посмотрел тому в глаза, не до конца веря, что оно… что оно в самом деле и так, и все равно не смог сдержать шалой улыбки. Если же в самом деле все так… Если он… Если они уже ждут ребенка? Да, рано, раньше, чем Разумихин бы того хотел или планировал, но случилось же уже! А значит лучшего момента быть и не могло!       И Разумихин поцеловал его со всей той нежностью, что вспыхнула в нем от этого осознания, которая наполнила его и не оставила места ни для чего прочего. Раскольников растерялся такой нежности, но сам скоро ответил в таком же настроении, зарывшись пальцами в его темные волосы, лаская, пока что совсем не подозревая о том открытии, какое обнаружил сейчас Разумихин…       В этот раз он был с ним… не так, как всегда. Раскольников это сразу заметил, и совсем не понимал, что с ним сегодня такое? Он был беспредельно нежным, таким, будто бы и коснуться ему его страшно было, а после вдруг срывался в дикую, бесконечную страсть, но на все Раскольников отвечал в том же темпе и в том же желании. Разумихина накрывало то желание, то нежность — то он задыхался в осознании положения Роди, что они уже ждут ребенка, и ему хотелось холить и лелеять Родю, то это осознание переполняло его столькими эмоциями, что они могли найти выход только в страсти, жарких поцелуях и дикой хватке его рук.       Раскольников, определенно, был в восторге. Лежа после, в его руках, когда Разумихин все продолжал с жаром осыпать поцелуями его лицо, он шало улыбался, закрыв глаза и наслаждаясь этой лаской, наслаждаясь истомой по всему его телу, понимая, что, возможно, это была одна из лучших их близостей, будто бы он одновременно побывал на совершенно разных гранях удовольствия. Он плохо понимал, что же такого случилось с Разумихиным, но сейчас он даже дышал с трудом, так что сил, чтобы спросить, не нашлось. Разумихин же молчаливо, но с мягкой, блаженной улыбкой, укачивал его в своих руках, с нежностью разглядывая, и будто бы вот-вот хотел что-то сказать, но — молчал.              Раскольников так и заснул в его руках, а Разумихин остался наблюдать, рассматривая его, с нежностью играясь с его волосами, уже думая: кто у них будет? Девочка? Мальчик? Отчего-то Разумихину хотелось девочку, но он в любом случае будет бесконечно рад! А на кого похожа? Вот бы на Родю! Он вдруг так четко ее представил, такой нежной и красивой, что у него даже глаза заслезились и он быстро проморгался. Это же чудо! Самое настоящее чудо! И он снова с нежностью коснулся его живота. Снова ощупал, будто бы убеждаясь: не почудилось? Но все было, как прежде, небольшая выпуклость, едва ощутимая, и такая важная! Он судорожно вздохнул и погладил его живот. Чудо! Настоящее чудо!       К утру, правда, трепетное волнение чуть улеглось и теперь, собираясь на работу, он смотрел на спящего Родю с волнением. Как же… как же ему об этом сказать? Они ведь никогда не обсуждали рождение ребенка, так, пару раз, между слов, и Родя всегда твердо говорил, что с ним — никаких детей! Разумихин, конечно, соглашался и не думал никаким образом давить или, тем более, подстраивать, и даже сейчас все вышло, ей-Богу, через какое-то чудо, ведь Разумихин всегда был крайне аккуратен в этом вопросе. Но сейчас же все уже произошло, и даже без их явной воли, но ведь Родя… Родя этого, кажется, никогда не хотел. И теперь Разумихиным, вместо еще недавнего чувства счастья и легкости, овладел страх перед тем, как же объяснить все случившиеся Роде? Тот явно отрицал это до последнего, иначе бы понял все давно и уж тем более раньше Разумихина! Сам говорил, что «во мне теперь что-то другое», значит, он все чувствовал, все понимал, но не хотел это принять и тем более полностью осознать, для него это было чем-то столь невозможным, что подобный вариант он даже не рассматривал!       Мрачный, он ушел на работу.       Так начался еще один период их ныне сложных отношений. Случилось, наверное, то, чего Раскольников не ждал еще более, чем свою возможную беременность. Та, он понимал, рано или поздно может случиться, а вот задумчивый, хмурый и будто бы холодный, но скрывающий свою холодность за лаской Разумихина, он не мог представить даже в самой больной фантазии. Случилось это все тем же днем, когда Разумихин утром осознал, что случившиеся не только радость, но и много, слишком много вопросов. Весь день он думал о том, как сказать, как объяснить, и, самое страшное, пришел к мысли, что Родя, быть может… захочет отказаться от ребенка вовсе. Он не побоится обратиться к нужным врачам, чтобы те его от бремени избавили хоть завтра, и от этого варианта Разумихину вдруг стало так холодно. Да, это была лишь фантазия, но только от нее он вдруг ощутил себя брошенным, хоть и знал, что не имел никакого права просить Родю оставить его. А если и родит… Захочет в приют сдать. Но там — ничего. Разумихин себе оставит, сам вырастит, пусть и один, но — справится. И все это было так тяжело, так страшно об этом думать и уж тем более понимать, что, возможно, ему в самом деле придется пройти через это! И домой он вернулся ужасно-хмурый и тяжелый, хоть и старался не подавать вида. Зашел с улыбкой, на веселе и тут же по обычаю нежно поцеловал Родю. И Раскольников в этот самым миг вдруг отшатнулся на него, и поглядел в ужасе. Еще в секунду, когда Разумихин зашел он почуял что-то неладное, а когда тот его поцеловал, то все, что смог почувствовать Раскольников — это вдруг обжегший его холод.       — Родь, ты чего? — спросил Разумихин нарочито ласково, и эта нарочитость так сильно сбила Раскольникова с толку, что ему едва удалось сдержать себя.       — Все хорошо. Ну а ты как? Как работа? — он тут же поспешно встал, стоило Разумихину отойти к шкафу, чтобы сбросить пальто.       — Отлично, Родь, — улыбнулся он, и Раскольников, как стоял, так и сел. Ему хватило, кажется, около минуты, чтобы все понять. Все раздражение Разумихина, всю его холодность и даже искры отторжения. И решил, что это к нему, из-за него, что он… Ну а разве не думал он об этом? Не опасался? Порой, в бессонные ночи, еще в болезнь, он смотрел на Разумихина, затаив дыхание, и боялся, так сильно боялся, что ему все это надоест, он уйдет, бросит его, не сможет больше терпеть! После все это как-то сгладилось, сошло на нет, и вот… и вот, они здесь, и все Раскольникову было ясно.       Разумихин устал от него.       Он больше его не хочет.       Раскольников молча отвернулся к столу, дописывая сочинение, и Разумихин ничего такого и не заметил, наоборот, был рад, что Родя сегодня весь в учебе и ему не надо что-то из себя строить. Он снова поцеловал его волосы и устроился на кровати, взяв для вида книгу, когда, на самом деле, снова погрузился в тяжелые, мрачные мысли о всех вариантах их возможного будущего, и снова ему было страшно.       Возможно, так же страшно, как в этот момент Раскольникову, ведь он думал, впрочем, почти о том же самом: что Разумихин готов его вот-вот бросить, что все между ними кончено, что он, Раскольников, просто невыносим, и терпеть дальше Разумихин больше не мог. Он даже порывался раза два или три вскочить, и потребовать, чтобы Разумихин заявил о своих намерениях прямо, но, каждый раз, только привстав, обессилено садился обратно в резком осознании того, как ему это страшно, и что если Разумихин в самом деле скажет, чтобы он уходил, то это его погубит. И, не решившись, он остался за столом, с замиранием сердца слушая каждый скрип кровати.       Легли они по необыкновению тихо. Разумихин вроде совсем как прежде притянул к себе, поцеловал и даже вон, игриво к бедру полез, но Раскольников сказал:       — Не сегодня, Митя.       Разумихин не стал настаивать, посмотрел ласково, поцеловал, а Раскольникову хотелось отчаянно закричать. Ему даже привиделось, как он вскочил с кровати и взревел: «ты думаешь, я не чувствую?! Я же все понимаю, всю твою холодность в твоей ласке фальшивой чувствую! И лучше бы ты меня толкнул, ударил, прямо бы сказал, как тебе тошно, и это бы и в треть не было бы так страшно, как чувствовать твое отторжение ко мне через твои поцелуи!». Но, моргнув, он нашел себя на кровати, молчавшим, с тихим сопением у уха, и он досадливо поджал губы. Впрочем, оно в самом же деле так — даже удар был бы мягче и слаще, нежели все эти натянутые, будто бы насильственные поцелуи.       Ничего не изменилось и на следующий день, и после тоже, и Раскольников смотрел на Разумихина, который будто бы и вида не подавал, что что-то не так, и думал, что вот-вот совсем умом тронется. Ведь не было дано ни слова, ни даже одного взгляда, чтобы Раскольников мог усомниться в чистоте его чувств, однако… однако чувствовал он совсем не то, и оно разрывало его изнутри, он уже не понимал, любит ли его на самом деле Разумихин или ненавидит!       И вот уже вечер пятого дня, и снова нежный поцелуй, кажется, все тот же ласковый взгляд, и Раскольников словил себя на том, что чуть не закричал, когда Разумихин обнял его. Все казалось таким фальшивым, грязным, испорченным! Он чувствовал, что Разумихин холоден и отстранен, что ему нет будто бы до Раскольникова никакого дела, а показывал совсем не то, и это все сводило его с ума, терзало, и…       Едва Разумихин взял книгу, едва успела проскрипеть кровать, как он тут же подскочил, услышав сдавленный сип.       — Роденька?.. — позвал он его задушено. Нервы у Разумихина тоже были натянуты, он надумал себе столько ужасов, столько страшных сценариев, что совсем ими измучился. Он уже видел в своей голове, как все между ними рушилось, как они бросают друг друга, как все кончается с появлением новой жизни. И он видел темные глаза их дочери — совсем как у Роди — и они терзали его, и винили. И вот этот всхлип…       Он прозвучал финальным, самым тревожным аккордом, развязкой, которой оба ждали в ужасе.       Однако это был совсем не тихий плач отчаявшегося сердца — нет, Раскольников был совсем не таков. Он вдруг резко встал и обратил пылающимся, диким и полным боли взгляда к Разумихину. Тот аж обратно на кровать присел, рвано вздохнув.       — Знай, что ты трус, Разумихин! — выкрикнул в отчаянии Раскольников. — Думаешь, что я глуп и слеп, что я ничего не вижу, а я все вижу! И если… и если я тебе противен, то скажи это прямо здесь и сейчас, и я покину тебя и больше, клянусь, не побеспокою! И даже не ради тебя, а от того, что…       Разумихин не дал ему договорить. Резко встал и взревел:       — Что за чушь ты несешь?! Я бы ни за что, слышишь, ни за что тебя не прогнал! Особенно сейчас!       — Особенно сейчас?.. — рассеянно спросил Раскольников, вдруг затихнув.       Разумихин поджал губы. А впрочем… черт с ним! Не мог он снова убеждать Родю в том, что и так ясно, что он любит его и обожает, и что ничего и никто ему больше не нужен так, как Родя, не хотел он повторять то, о чем уже говорил много-много раз, к тому же… Да, он прекрасно понял, что не смог скрыть тяжести своего состояния, и что оно терзало Родю, и этот крик — это крик отчаяния, того, что тянуть им больше было нельзя.              Вдруг похмурев, он мягко взял Раскольникова за руку — и тот едва не расплакался от того, что, наконец, ощутил в этом касании неподдельную нежность и осторожность к нему. Он так же ласково провел его к кровати, усадил, и ласково, утешая, заглянул ему в глаза. И Раскольников готов был простить все ему, все принять и понять, потому что он снова видел необходимые ему нежность, привязанность и любовь, которых так ему не хватало все то время, и говорить не о чем ему больше не хотелось. Хотелось отдаться Разумихину со всем отчаянием, которое только накопилось в его теле.       Но Разумихин вдруг сказал:       — Родя… Роденька, я думаю… То есть, мне кажется, что я прав, что мне не кажется, но не буду утверждать, что я совсем прямо-таки прав. Может, и не прав. Родь, я за все те дни столько об этом думал, что уже совсем ни в чем не уверен, но я должен сказать… Не могу молчать.       — Да о чем ты?       — Родь, — он глубоко вздохнул. — Мне кажется… кажется… мы ждем ребенка, Роденька.       Раскольников поглядел на него совершенно спокойным взглядом, и это спокойствие даже испугало Разумихина.       — От кого? — наконец, спросил Раскольников, и Разумихин моргнул.       — Как от кого? От тебя… От меня… — не знал он как правильно выразиться.       — Я не понимаю, о чем ты, — нахмурился Раскольников раздраженно. Да, и пусть в свою возможную беременность ему верилось несколько больше чем в день, когда Разумихин к нему охладеет, и все-таки эта идея была от него совсем далеко, и он совсем не понимал, о чем была речь.       Разумихин поджал губы и понял, что говорить надо совсем прямо. В лоб.       — Родь… мне думается, ты беременный.       Была недолгая пауза, в которую Раскольников смотрел на него все так же спокойно, и Разумихин подумал, что Родя, быть может, немного… немного сошел с ума. Но тот вдруг широко раскрыл глаза, вскочил и вскрикнул:       — Как?!       — Я не знаю, Родь… — пробормотал Разумихин. — Но ты стал капризен, тебя тошнит, штаны твои на тебя больше не налезают… Все как-то сходится.       Раскольников смотрел на него немигающим взглядом, бледняя и… Разумихин едва не вскрикнул, и тут же подскочил, успев перехватить повалившегося обморок Раскольникова в свои руки. Все такой же напуганный, он аккуратно уложил Раскольникова на кровать и мягко похлопал по белым, холодным щекам.       — Роденька… Роденька, ну что же ты… Тебе же нельзя… — бормотал он и тут же вскочил за водой.       Привел в себя он его через долгие пять минут. Раскольников раскрыл глаза, и вдруг показался таким бледным, таким больным, что Разумихину стало нестерпимо его жаль.       — Родя… — прошептал он и, не сдержавшись, поцеловал. Просто от того, что эмоций в нем стало так много, что он не знал, как с ними сладить.       Раскольников издал тихий, уставший звук и коснулся его лица, погладив, и облегченно выдохнул. Разумихин чуть отстранился, пристально посмотрел ему в глаза и прошептал:       — Все хорошо?..       Раскольников слабо кивнул и медленно привстал, оперевшись на руки, и вдруг — встал!       — Родь, ну ты куда?! — испуганно спросил Разумихин, тут же встав за ним и сжав его плечи.       — К врачу, — быстро ответил Раскольников. — Я ведь не могу… не могу в самом деле!.. — бормотал он, не поворачиваясь к нему. Разумихин, стоя позади него, сглотнул.       — Можешь, — прохрипел он и, взяв его руку в свою, плавно опустил вниз, на живот. Раскольников растерянно ощупал свой живот и так же резко одернул руку.       — Нет!       И тут же кинулся к шкафу, схватив пальто. Разумихин выругался и резко взял свое, поспешив за Раскольниковым. Тот то просто быстро шел, то срывался на бег, а после совсем медленно зашагал. Он молчал, сжав губы, выглядя больным. Кожа бледная, взгляд растерянный и будто бы помешанный, Разумихин пытался с ним говорить, но тот не отзывался, и все, что он мог — это сжать его холодную руку, показывая, что он тут. На прикосновение Раскольников вздрогнул, посмотрел на него шалым взглядом и снова ускорился.       К врачу удалось попасть. К нему он заходил весь бледный, будто бы ничего не слышал, и Разумихин даже и вовсе хотел с ним зайти, но вовремя одернул себя. У Раскольникова же там не горло больное! Тут он… тут он не может быть. Он отвернулся и зажмурился. Все прошло так быстро и скомкано, что и сам Разумихин толком будто бы ничего не понял. Тряхнув головой, он принялся ходить по небольшому помещению, сжав кулаки и губы, хмурясь. Ему было так нестерпимо, и так плохо, и так ужасно и… И он просто был зол, что новость о новой жизни, о чудесной жизни, об их ребенке, она… она была встречена всем этим страхом, ужасом, болезнью! Спешкой, беготней, растерянностью, и все, что оставалось Разумихину — бережно хранить момент той первой радости, что он испытал, едва осознав, и страстно-желать подарить хотя бы кусочек той радости с Родей!       Он вышел тихо, бледный и больной. Подняв взгляд, он тихо сказал:       — Пятый месяц…       И свалился снова в обморок. Разумихин подхватил его быстро и ловко, и был вынужден снова ввалиться в доктору, чтобы Родю привели в чувства быстрее, чем за те долгие пять минут. Врач растерялся данной картине, но в момент, когда Разумихин едва успел уложить Раскольникова, тот открыл баночку и сунул тому под нос. Раскольников медленно раскрыл глаза, а после поморщился и отвернулся, закашлявшись. Врач и Разумихин внимательно посмотрели на него, и молодой врач спросил:       — Припадки часто случаются?       — Раньше… раньше было часто, но он болел. Последние года два ничего, а за сегодня… как узнал о положении — дважды.       — Нормально, — кивнул он спокойно. — Это все физиология, у них всегда иначе, чем у женщин. Но ничего, это ничего страшного — все разрешается чаще всего весьма благополучно.       Разумихина эти слова утешили — значит, Родя все сможет сам! Но долго радоваться не вышло — Раскольников вскочил и бешено уставился на них.       — Я не буду! Я ни за что… Слышите, ни за что на это пойду! Я не буду!              Разумихин побледнел. Доктор, однако, и внимания на припадок не обратил, зато, сжав плечо потрясенного Разумихина, который, как бы ни готовился, все равно оказался не готов к этим словам, чуть увел в сторону и мягко прошептал:       — Это нормально, это нервное. У таких юношей часто такая реакция, им сложно, они как бы… не до конца принимают свою природу и от того такая реакция. Вы это все просто не слушайте, оно само пройдет, но дайте тому накричаться.       — Эт вы… Это вы Родю не знаете, — пробормотал Разумихин, глядя на врача. — У него… склонности.       И они обернулись, глядя, как Раскольников вскочил, запахнул пальто и бросился к двери. Разумихин тут же бросился за ним, но едва поспевал, больше всего боясь, что Раскольников прямо… прямо сейчас пойдет себя от бремени разрешать! Но, к счастью, тот просто вернулся обратно, домой, и Разумихин, весь дерганный, за ним. Едва закрылась дверь, как Раскольников закричал:       — Ни за что! Я ни за что не буду этого делать! Я не могу… не хочу!       Разумихин замер, глядя в его белое лицо и шалые глаза. Он сглотнул, сжав руки в кулаки. Да, это был худший, самый худший вариант — единственный, к которому он так и не придумал выхода, единственное, что не мог решить, не мог повлиять. Он чувствовал и знал: не имел права давить на Родю, принуждать его к этому. Это ведь… его тело, и только его, и он не мог решать. Знал это.       Он немного помолчал, набираясь сил, и, в итоге, сказал самые страшные свои слова:       — Хорошо, Родя… Хорошо. Если ты хочешь избавиться от ребенка, то хорошо… Я… Извини, но я не смогу найти врача тебе для этого. Это единственное, в чем я не смогу тебе помочь, Родя. Прости меня.       И плавно сел на кровать, сжав губы и кулаки, опустив голову и зажмурившись, прогоняя слезы. Дурак, какой же дурак… Не надо было столько молчать! Сказал бы сразу и дело с концом! Нет, дурак, ходил днями, думал, выдумывал, и убедил же себя практически в том, что все-таки сможет найти какой-то выход, сможет решить сам! Повисла тишина, и Разумихин с трудом поднял голову, глядя на Раскольникова. Тот, пораженный и удивленный, плавно сел на стул, подле кровати, поглядел на Разумихина и бескровными губами пробормотал:       — Избавиться…       Разумихин снова опустил взгляд. Как же это было тяжело! В сотню раз тяжелее, чем он выдумывал себе!       Вдруг Раскольников спросил сдавленно:       — А тебе так хочется, да?       Разумихин дернулся и вдруг не смог сдержаться. Вскочил, взревел:       — Да как ты можешь говорить такое вслух?! Обо мне?! Уже черт с ним, какого ты обо мнения, черт с тем, что ты обо мне думаешь! Но ты… ты либо последний негодяй, либо бесконечно туп, раз… раз смеешь так говоришь обо мне! Я бы больше жизни хотел этого ребенка!       Раскольников шало заморгал.       — Так отчего же так легко согласился с тем, что я говорю?..              Разумихин поглядел на него, резко затихнув.       — А как я могу… как я могу тебя заставлять?       — Зачем заставлять?.. — пробормотал он. — Я же просто напуган, вот и все! Конечно мне страшно, а все, что ты можешь — соглашаться с тем, что я говорю? А что, скажу сейчас «пойду утоплюсь», а ты что? Позволишь мне?! — злился он.       Разумихин сел обратно, совсем ничего не понимая, но вдруг утешился тем, что Раскольников, кажется, не понимает еще больше его! Ну да, он же все так же капризен и эмоционален, а еще все так же болезненно-сильно нуждался в нем, в Разумихине. Да, тяжело это было — внезапно стать центром его мира, но Роде-то еще тяжелее. Сегодня вся его жизнь перевернулась с ног на голову, он узнал то, к чему не был готов, и теперь боялся, и теперь был напуган, а главное — ведь эта новая, беспомощная жизнь была в нем, внутри, и ему от того тем более было страшно. И только сейчас Разумихин заметил, что одну руку Раскольников прижимал к своему животу — будто бы защищался.       — Родь… — позвал он его обессиленно и, взяв за руку, усадил подле себя. Крепко прижал, обхватил своими ручищами и принялся рассказывать. Как понял, о чем думал все те дни, как придумывал, что он сделает, чтобы и их сохранить, и ребенка, и что очень, очень его ждет. — Я ведь, Родька, его жду уже года эдак три… — задумчиво протянул он, гладя худую спину. — И рад был, когда все понял. Чуть не заплакал, как понял. Это же… это же наш, Родька. Твой и мой. Выходит, плод нашей любви… Для меня быть ничего дороже не может ни тебя, ни… ни его. Я думаю почему-то, что это девочка. На тебя похожая. Так кажется мне. Я бы очень хотел девочку… хотя с ней сложнее, но все равно бы — хотел.       Он вдруг всхлипнул и тут же удивленно замер, поняв, что плакал… И сам не понял, от чего: то ли от облегчения, что все рассказал, то ли от мысли о положении Роди, то ли от того, как сильно его сердце начинало щемить в нежности только от мысли о девочке с темными кудряшками и черными, блестящими и печальными глазами Роди. А, расслышав свой всхлип, тут же дошел и всхлип Роди — и тут же ощутив, что плечо уже и промокло все. И сколько он так говорил? И все варианты перечислял, где в каждом — или почти каждом — они обязательно счастливы и с ними их чудесная дочь, или, может, сын.       Раскольников поднял голову, посмотрел на него заплаканными глазами и совсем нехарактерно для него, тихо, кротко сказал:       — Я люблю тебя, Мить…       — И я тебя люблю, Родя, — жарко отозвался Разумихин, смаргивая слезы с ресниц и утирая горячие, мокрые щеки Раскольникова, и вдруг склонился, скоро их сцеловывая, слушая рваное, судорожное дыхание, и вот так замер, прижавшись губами к горячей, мокрой щеке. — Родь… Ты же не хочешь на самом деле… на самом деле от него избавиться?       — Не хочу… — прошептал он, а следом еще тише: — Страшно, Мить…       — Ничего, Родь, это нормально, — зашептал он, сжав вдруг его руки, начав расцеловывать пальцы. — Но я помогу, я со всем помогу, все сделаю, все хорошо будет, со всем справимся.       — А учеба?.. — бормотал он, и Разумихин, подняв взгляд, встретился с напуганными глазами. Точно ведь… Это тогда, в болезнь, учеба Роде противна была и не интересна, а как на ноги встал — так и интерес был, и старался изо всех сил, на отлично все сдавал, а тут…       — Ничего, Родь, мы что-нибудь придумаем. Тебе немного там осталось, я поговорю, все решу, упрошу кого, если надо, все сделаю, — шептал он так же горячо, целуя его пальцы.       Какое-то время было тихо, только сбитое дыхание да тихие сипы — и не ясно, чьи именно. И только после голос Раскольникова:       — Так что… ребенок, получается, будет?..       И выглядел он так изумленно, будто бы только сейчас полностью осознал все свое положение. Разумихин поднял на него взгляд и, наконец, оторвался от его зацелованных рук, продолжая мягко их гладить.       — Будет, Родь. Мы его ждем. Уже сейчас.       Раскольников кивнул и совсем стих. В тот вечер Разумихин сам уложил его в кровать и долго не выпускал из рук, целуя, наглаживая и обещая, что он со всем-всем справится, все для него сможет, во всем поможет. Раскольников слушал, как в полусне, а в конце совсем заснул. На утро он проснулся с жаром, и Разумихин страшно испугался. Он в тот день и на работу пришел сильно позже, и то, лишь для того, чтобы отпроситься и, запинаясь, говоря, что у него… у него там в положении… он не может вот так… решительно не может! Все всё поняли крайне смутно, но Разумихин всем уже представлялся как человек ответственный и пунктуальный, значит, что-то же в самом деле случилось, и отпустили. В то утро Разумихин, в общем, думал, что сойдет с ума. Родя был горяченный, шептал всякий бред, а Разумихина и вовсе отталкивал. В ужасе, Разумихин привел Зосимова и на ушко, у двери, шепнул, что Родя в деликатном положении. Он не знал, как по-другому объясниться, думал, что пойдут вопросы, но тот только поглядел и спросил:       — Беременный, что ли? Так и думал.       Разумихин чуть аж так не упал.       — Как?! Ты знаешь?       Он-то, в общем, положения Роди никогда не смущался и знал, что все примут спокойно, но ведь сам Раскольников всего этого боялся ужасно, и Разумихин скрывал.       — Э как, Разумихин, ты порой таким дураком бываешь… Думаешь, кто-то не понял еще? Ясно же, какого рода Раскольников молодой человек, у таких все на лице написано, и чувствительность у них все от того же. А когда вы как «друзья» вдруг вместе жить стали, к тому же на одной койке, все тем более ясно стало. А про беременность я еще в тот раз подумал, как его от сигар затошнило.       — И не сказал! — рассердился Разумихин и уже было занес руку, но только махнул ею. Зосимов рассмеялся.       — А я хотел… Да при Раскольникове — ни за что! Он бы меня прибил, и ты бы не оттянул. А после как-то и забылось, да и ты весь в делах, задумчивый всегда, момента не было.       — Момента! Тьфу ты, — выругался он и толкнулся Зосимова за дверь, в комнату.       Зосимов широким шагом заглянул внутрь. Раскольников и от него отбивался, нес околесицу, а после — вдруг заснул! Разумихин все суетился недалеко, ходил от стены к стене, ломая пальцы, и в конце не выдержал:       — Ну, что там?       — Да все то же. То же, что и в прошлый раз, — спокойно сказал Зосимов, складывая все обратно в саквояж. — Это у него снова от потрясения, ты его главное выхаживай сейчас, одного никуда не пускай, да и в общем из кровати не пускай. Кормить не забывай, поить, и пройдет все.       — А то что он… Ну, — Разумихин сглотнул, — это же ничего?       — Думаю, ничего, — кивнул Зосимов. — Раскольников только разве что психикой слаб, а телом вполне себе здоров и бодр. Так что ты не волнуйся, — и вдруг добавил: — папаша.       Разумихин весь вздернулся, поглядел на него зло и решительно подошел к нему в два шага, заявив, глядя в глаза:       — Ты только… ты только еще раз посмей посмеяться над этим, и я тебя!..       — Знаю я, что ты, но я от чистого сердца. Потом отпраздновать надо будет, — сказал он вполне серьезно. Но Разумихин внезапно дернулся.       — Нет! Потом праздновать будем… Потом, когда родится, когда хоть сколько поживет… Тогда будем.       — Что это ты? — изумился Зосимов, но Разумихин не ответил, только хмуро глядя на него исподлобья, умолчав, что боится. Боится, что Родя не сможет выносить, или что мертвым родится, или что умрет через неделю-другую… Он все то слышал, все то знал, и даже от одной мысли все в нем холодело. Нет, праздновать будут потом!       Он только сказал:       — А того, что праздновать будем, когда я в самом деле отцом стану, когда делом докажу, а пока — никто я.       Зосимов весело приподнял брови.       — Даже жаль мне, порой, бывает, что все-таки не достался ты какой-нибудь даме.       Разумихин только хмуро посмотрел на Родю, зная, прекрасно зная, что он достался ровно тому, кому нужно, а без него бы он совсем пропал! И Разумихину никакая дама не нужна была. Одна лишь грешная мысль была, когда он сестру Роди увидел, но и та исчезла, стоило ему лишь услышать снова голос Раскольникова.       Зосимов ушел, Разумихин мигом в контору и снова — домой. Просидел он так с ним три дня, и весь извелся, и порой даже плакал вот так, у кровати, думал… думал, вдруг совсем все? Он сейчас сам был чувствительный и напуганный. И даже не обращал внимания на слова Зосимова, который приходил дважды в день, он все равно был страшно-напуган. К счастью, Раскольников вскоре посмотрел на него ясным взглядом, за что Разумихин тут же его расцеловал. Наконец, он даже нормально поел и вдоволь напился. Разумихин все насмотреться на него не мог, сия.       — Ну ты как, Родь? Легче?       — Легче, — кивнул тот. — Легче, — повторил, скользнул вдруг рукой под одеяло, будто бы замерз, посмотрел в потолок и, чуть пошарив, сказал: — Точно… Круглый.       Разумихин дернулся и, тоже будто бы только сейчас в себя пришел, сунул руку под одеяло, столкнулся ею с холодными пальцами Раскольникова и снова мягко нащупал небольшую выпуклость. Весьма скромную, впрочем, для такого срока, но Разумихин узнал у Зосимова, что некоторые аж до конца срока не имеют особо сильно отличаемого живота, и рожают вполне себе здоровых детей, так что тут Разумихин был спокоен. Они вдруг поглядели друг на друга и почти что синхронно заулыбались. Разумихин привстал и, не убирая руки с живота, поцеловал Раскольникова, вдруг ощутив внутри покой и уверенность в их будущем.              Весь этот день Разумихин его еще выхаживал и говорили, в основном, о будущем.       — Я буду учиться, пока живота не видно, — говорил Раскольников, и сам не замечал, что все то время гладил живот. Разумихин даже поразился тому, как быстро беременность захватила Раскольникова! С момента, как он проснулся, они говорили только об этом и, хоть и Разумихин был этому крайне рад, он все поражался тому, что и сам Раскольников обсуждал это с жаром и бесконечно касался живота.       — Это хорошая идея, Родь, но ты еще на свое состояние смотри, чтобы ты себя хорошо чувствовал.       — Это конечно, — согласился он спокойно и посмотрел на свой живот — сквозь одежду его и вовсе видно не было. — Не верится мне все, Мить, что вот он… что он… что мы…       — Я знаю, Родь, знаю, — прервал он его вдруг, сев рядом и тоже погладив живот. — Но он уже тут, с нами, и все хорошо будет, я постараюсь. А ты главное о себе думай. И о нем.       Черные, блестящие глаза задумчиво скользнули от его лица снова к животу.       — Девочка, значит?       — Я не знаю, Родь, ну мне просто… просто так кажется, — неловко сказал он. — Я же в любом случае рад буду. Я же так боялся, Родь, что ты не захочешь, и когда ты сказал, что просто боишься… Я чуть так и не заплакал от облегчения, Родь.       — С чего ты взял, что я вот радикально не захочу? — изумился Раскольников.       — Ты ведь говорил… Говорил, что с тобой детей не будет.       — Ну, я так думал… А в итоге все случилось, и вот он с нами, как же я от него… Как же я его оставлю, он же уже наш?..       — Наш, Родь, наш, — улыбнулся широко Разумихин. Он пока не знал, как много в самом деле поменялось в Раскольникове с этим известием. Да, ему было страшно от этого всего, страшно и думать о таком, но оно уже случилось, и оно, словно новая яркая идея полностью овладела им, и теперь ничего, ничего не было в мире, кроме его, Разумихина и их ребенка, о котором он уже хотел заботиться фанатично-сильно, из последних сил, сделать для него все, эта мысль, и эта любовь уже овладела им всем и полностью, и он вдруг даже изумился: как же он жил без этого раньше? Но теперь все на своих местах.       После ужина и бани, они, наконец, оказались в постели, и Раскольников почти тут же, со всем своим жаром, на него едва ли не накинулся. Почему-то один взгляд на Разумихина тут же будил в нем острое осознание, что он отец его ребенка и, да простит его Бог, это вызывало в нем жаркое и жадное желание.       — Ох, Родь, — прошептал пораженно Разумихин, он и моргнуть не успел, как Раскольников оседлал его бедра и медленно, ласково о них потерся. Инициативу Раскольников проявлял в редкие моменты нестерпимого желания. — Ты же только-только выздоровел и…       — Ведь здоров же, да? — прошептал он, склонившись к нему, целуя, а Разумихин, конечно, ни разу и никак не умел и не хотел ему отказывать в таком вопросе.       Он выученными движениями раздел его и тут же с нежностью посмотрел на едва округлый живот. Его затопила такая волна нежности и он, не сдержавшись, подался вперед, поцеловав его. Раскольников тихо хихикнул от щекотки и погладил того по волосам. Разумихин схватил его за талию и быстро уложил на лопатки, продолжая расцеловывать живот и бедра, шепча о том, как любит его, какой он красивый и нежный. Губами опустился еще ниже и, наконец, коснулся его там, где Родя уже был такой приятно-влажный, и жадно провел языком, слизывая смазку и почти тут же коснувшись языком возбужденной бусинки. Раскольников охнул, дернулся и снова расслабился, положив руки на его макушку, прижимая ближе к себе.       Разумихин был с ним так нежен, как только мог, лаская бедра и его меж ног языком, вылизывая. Смазка хлюпала, стекала по подбородку и Разумихин больше всего обожал эти ощущения, и то, как Раскольников отзывался на эти ласки, как ближе к нему подавался, как молил дать больше. Но самое сладкое было уже в конце, потому что, ближе к оргазму, Раскольников жадно прижал его к себе, крепко обхватив его бедра ногами, и да, Разумихин все понял. С грудным рычанием он кончил внутрь, и Раскольников издал тихий, довольный выдох — это было… Боги, это было очень хорошо, это было что-то, чего бы он хотел повторить еще очень много раз. Разумихин проморгался и посмотрел на Раскольникова сытым взглядом. Они довольно улыбнулись друг другу, и Разумихин склонился, потеревшись своим носом о его.

*

      Уже через неделю Раскольников послал письмо матери и Дуне. Те, конечно, о некой связи догадывались давно, но уж такие новости… К такому они едва ли были готовы, но, однако, они обе всегда желали Роде счастья, а уж с этим мужчиной без счастья обойтись было нельзя! Это они тоже поняли весьма точно, и отослали ответное письмо, где обещали скоро приехать. Разумихин от этой новости вдруг стал каким-то беспокойным.       — Ты чего это? — приметив его волнение, спросил Раскольников. Сам-то он был весьма себе спокоен. После болезни что-то в нем будто переменилось и он всегда находился в приподнятом настроении, порой даже весело улыбаясь сам себе, о чем-то думая. И стал, внезапно, очень страстным и жадным до близости. То, что он стал лезть каждый раз перед сном для Разумихина было привычным делом, но уж то, что он начал такое проворачивать и с самого утра! Тут Разумихин никак подобного ждать не мог, однако отвечал со всей страстью, и всегда с одним и тем же финалом, от которого оба приходили в чистый восторг.       Разумихин поглядел на него и ответил:       — Нормально все. Просто давно их не видел, да и не знали же они никогда наверняка, а тут сразу столько потрясений!       Раскольникова только пожал плечами.       — Я думаю, они обо всем догадывались, а мать, и того больше, наверное молилась на наш союз. И на тебя в отдельности. Очень уж ты им понравился. Ну не красней, — вдруг рассмеялся Раскольников, глядя, как Разумихин, смутившись, отвернувшись. — Ну а кому ж ты не нравишься? Наверное, и на работе тебе отбоя от дам нет?       — Глупости не говори! — разозлился невесть чего Разумихин, хоть и тут же испугался своей злости, и стих, а Раскольников только снова рассмеялся. Его всегда веселила эта черта в нем: что тот будто бы до сих пор не мог признать, как сильно он нравился женщинам, каким привлекательным на самом деле был.       — Какой же ты забавный, Мить.       Разумихин только фыркнул, опустив взгляд — все еще стыдился, что поднял голос, и даже не заметил, что самого Раскольникова это совсем не смутило.       — Ну, говори? Дамы к тебе особенно милы?       Разумихин потупил взгляд, совсем раскрасневшись.       — Разные бывают. Но мне нет до них никакого дела!       — Я знаю, Мить, — широко улыбнулся Раскольников. — Но меня то и радует, если честно. Что всем им ты нравишься, а тебе до них никакого дела. Иди ко мне.       Разумихин глянул на время — семь вечера, до сна еще несколько часов, а Раскольников уже… разошелся в своем желании. Но, впрочем, все это Разумихину весьма нравилось — он всегда был голоден до Роди, и сейчас был особенно рад, как тот к нему тянется, как требует к себе внимания и ласк, и Разумихин горячо ему это давал, в конце оставляя Раскольникова с довольной, широкой улыбкой.

*

      Дунечка с Пульхерией Александровной приехали уже через неделю, и встреча прошла самым чудесным образом — совсем не так, как в тот, прошлый раз, когда Пульхерия Александровна была напугана до смерти, а Дуня вся была в нервной, в боевой готовности отдать всю себя для брата, для семьи. Она будто стала еще красивее, расцвела, стала нежнее, и Разумихин задержал на ней взгляд, поджав губы. Она словила его, улыбнулась смущенно, и он дернулся, резко отвернулся, чем почти обидел ее. Раскольников это заметил, приподнял брови, но уже было снова отвлекся на слова мамаши. Та сообщила, что Дунечка совсем скоро вот замуж выходит.       Раскольников приподнял брови:       — Как в прошлый раз?       — Ой, ну что ты говоришь такое! — едва не подскочила Пульхерия Александровна. — Это чудесный, чудесный и хороший человек!       — Да, — Дуня даже улыбнулась. — Родя, это совсем не как прошлый раз. Он мне нравится, больше, чем кто-либо еще. И он хороший, очень хороший человек с добрым сердцем, — и с этими словами она снова посмотрела на Разумихина. Тот дернулся, с трудом посмотрел на нее в ответ, будто в стыде, и она вдруг сказала: — Совсем как вы, Дмитрий Прокофьевич.       Ну, такого Разумихин уже не смог вынести! Он как подскочил, оглядел всех бешеным взглядом и вдруг, найдя какой-то глупый предлог, выскочил из комнаты. Пульхерия Александровна проводила его сбитым взглядом:       — Что это с ним?       — Он такой нервный уже как неделю, как я сказал, что вы приедете, — пробормотал Раскольников. — Так а что, Дуня, любишь ты своего жениха? — вдруг спросил он со странным напором.       — Люблю, — ответила она тут же, спокойно и уверенно. — Как и ты Дмитрия любишь, Родь.       Раскольников дернулся, покраснел и отмахнулся. И зачем-то сказал:       — Глупости.       И сам не понял, к чему он то сказал… Вернувшийся Разумихин вдруг настоял, чтобы еще раз вот так собрались, вечером как-нибудь, но уже серьезно, он все устроит! Раскольников решительно ничего не понимал, а давешние их переглядки только сильнее его напрягли. Вдруг… Вдруг вот это и есть Дунин жених?! И сам чуть не рассмеялся. Глупости какие! Дуня бы такого никогда не сделала. И Разумихин… и Разумихин тоже!       Однако весь оставшийся день Раскольников был в нервном напряжении, и все глядел на Разумихина с недоверием. Нет, было ясно — у Дуни какой-то другой жених, которого она, дай Бог, любила, но он же видел! Взгляды те видел, и смущение видел, и вдруг подумал он о по-настоящему страшном. Если все-таки все их чувства совсем как прежде и оба лишь жалеют о том, что тогда все упустили, а теперь уж слишком поздно? Долго он о том думал, и сам себя довел едва не до нервного припадка, и от того не смог смолчать ближе к вечеру.       — Ты, Разумихин, знай, что если все-таки сомневаешься… во мне, и в нас, то, знай, я тебя не держу. Один справлюсь.       Разумихин воздухом чуть не подавился, и резко встал, поглядев на Раскольникова бешеными глазами, уже было разозлился, что Родя снова о нем такую грязь думал, но одернул себя. Нет уж, нет, никакой злости! Родя у него всегда был существом капризным, а уж в беременность и подавно эта капризность у него выросла в разы. Так что то, что он глупости говорит разные — ну, пусть говорит! Это ж все у него только от страхов разных. И в миг от этой мысли Разумихин смягчился, подсел ближе и коснулся его живота.       — Я вас ни за что и никогда не оставлю. С чего бы мне? Я вас люблю. Тебя, Родь, люблю. И его люблю, хоть он еще не родился.       Раскольников посмотрел на него мягче, но все еще с сомнением.       — Ну же, Родь, ты чего? С чего ты снова глупости надумываешь? Ты же еще недавно говорил, что все знаешь, что мне кроме тебя никто не нужен.       — А я видел, — вдруг с вызовом сказал он, еще так, будто бы на что-то решился, на что-то очень страшное. — Видел, как ты на Дуню смотрел!       Разумихин приподнял брови, а после вдруг рассмеялся, и Раскольников растерянно на него поглядел.       — Ну ты и дурак, Родь, еще и такое надумать можешь? Что я и к тому же с сестрой твоей? Э как, Родь… Ты завтра вечером все поймешь.       — Что пойму? — вдруг побледнел Раскольников.       — Все, — спокойно кивнул он. — И не бойся ничего. Я рядом с вами, я пообещал, — и с нежностью поцеловал его в лоб. Обещания Разумихин всегда держал, и не было причин ему не верить, но Раскольников сейчас вдруг сильно напугался, подумал, что завтра вечером… все будет кончено! Он предчувствовал это, и вдруг крепко, со всех сил прижал к себе Разумихина, и жарко поцеловал — и целовал, как в последний раз, и все от мысли, что они с ним прощаются, и это наполнило его таким отчаянием, с которым Раскольников был не в силах бороться, и потому мог только жарко его целовать, прижимать к себе и пытаться запомнить каждый их — разумеется, последний — момент во всех красках. Каждый миг, каждый вздох! И снова едва не расплакался, но удержался.       Весь следующий день Раскольников провел, будто в болезни, был бледен, слаб, неразговорчив, и бросал в сторону Разумихина снова и снова печальные взгляды, но не винил, нет, не мог винить. Ему, Разумихина, от Раскольникова ничего, кроме брани никогда не доставалось, так разве можно винить, что тот уже просто не мог держаться? А что до Дуни… то и ее он вовсе не винил! Как винить даму в том, что та не могла отказаться от кого-то, как Разумихин? А впрочем… впрочем, он сам, первый, толкнет Разумихина к ней, ибо только тогда они будут счастливы! И все эти мысли, словно бред, становились настолько тяжелы, что это уже не скрылось от других.       — Родь, неужто ты снова болеть надумал? Если так, то, может, нам ужин перенести?..       — Нет! — вскрикнул Раскольников будто бы в припадке. — Я еще ждать не смогу… Не вынесу!       — Чего ж тут не вынести?.. — пробормотал Разумихин, сбитый с толку.       — Всего, — прошептал Раскольников и отвернулся.       Разумихин смотрел в его затылок тупым взглядом долгие секунд тридцать. Он моргнул, покачал головой. Родя этот… ну Родя! Что ж тут еще скажешь? Разумихин все не мог к его капризам привыкнуть, ко всем этим резким выпадам и выступлениям. А привыкнуть бы надо было… Хотя, наверное, это удивление лишь от того, что Родя стал нынче еще более капризным от очевидного своего положения. Разумихин мягко подошел к нему, прилег на кровать и крепко обнял, сжав в своих руках — Раскольников никак не отозвался, только лишь сжался.       Ужин все-таки состоялся, и тут Разумихин расстарался, будто бы праздник какой-то, но Раскольников к еде не прикоснулся, сидел бледный и напуганный, молча дожидаясь, когда же ему вскроют всю правду, когда кончат его мучить!       — Родя, ты так бледен… — пробормотала испуганно Пульхерия Александровна. — Ты, может, приляжешь?..       — Родь, и то правда, ты же явно болен! А тебе сейчас лучше… не мучить себя. Лучше отдохнуть! Я же ему предлагал, давай отложим, нет, сказал, что ждать не сможет!       — Потому что… потому что ты уже во всем признайся и дело с концом, — вдруг резко, с вызовом отозвался Раскольников.       — Как… ты знаешь?.. — пробормотал Разумихин, и Раскольников от того побледнел еще сильнее, сжав губы и кулаки. Вот оно… значит не выдумал! Значит все правда! И зачем таил? Сразу бы сказал, нет, ему мучить его надобно было!       Разумихин вдруг весь подсобрался, заерзал под изумленные взгляды Дунечки и Пульхерии Александровны, и вдруг уверенным и даже спокойным голосом начал:       — Я это представлял несколько иначе… С более здоровым видом Роди… Но все равно, дальше ждать уже нельзя.       Раскольников побелел еще сильнее, смотря на свои руки, сложенные на коленях. Вдруг Разумихин коснулся его руки, сжал, и это касание далось так мучительно Раскольникову, так страшно, и он хотел было уже одернуть его руку, как тот заявил:       — Раз уж сложились вполне ясные обстоятельства… И более нам нечего скрывать…       Разумихин поглядел на его белое лицо.       — Родя… прошу тебя выйти за меня замуж. Прошу при матери твоей и сестре твоей.       Разом все дрогнули, Дуня с матерью заулыбались, но радоваться долго не вышло — Раскольников вскинул голову, поглядел на него бешеными глазами и свалился в обморок. Дуня испуганно вскрикнула, Пульхерия Александровна схватилась за сердце, а Разумихин, уже к этому выученный, тут же подхватил его на руки и торопливо, неся к кровати, начал их утешать:       — Это нормально! Это у нас уже в порядке вещей! Он так всегда от волнений!       И, уложив Родю на кровать, под торопливый шум шагов, схватил соль, которую он прикупил после рекомендации врача — Раскольников пришел в себя через минуту, посмотрев на Разумихина мутным взглядом. Тот крепко сжал его руку, сверху нависла Дуня с мамашей, и Разумихин торопливо заговорил:       — Ну что же ты, Родя… Что ты так занервничал? Ты ведь сам сказал, что уж знаешь… знаешь, я собирался…       — Я не то знал… — пробормотал Раскольников, все еще будто бы и не в себе. — Я только знал… что ты к Дуне уйти хочешь…       Тут Дуня даже не выдержала — едва не вскрикнула, но быстро подавила порыв и заговорила:       — Родя, брат, ты что говоришь такое?! Как бы он… да как бы я так смогла! Мы все уже давно с Дмитрием Прокофьевичем объяснились, а даже если бы не объяснились, я все про вас почти что сразу поняла, и не позволила бы! И Дмитрий Прокофьевич… такой добрый, такой хороший человек, он бы ни за что и никогда! Родя… только от любви к тебе я сейчас сдерживаться, чтобы не сказать, как ты себя сейчас ведешь!       Раскольников вдруг даже ужасно смутился этих своих слов и даже пожелал снова упасть в обморок, но уже не получалось. И он растерянно посмотрел на Разумихина. Тот глядел на него, поджав губы, и впервые Раскольников углядел в его глазах неясный блеск боли. Но тот лишь прошептал:       — Я бы никогда, Родя. Ни за что.       Раскольников слабо кивнул и сказал:       — Да…       — Что да? — не понял Разумихин.       — Выйду за тебя, Мить… — пробормотал он, зная, что только это он и мог сейчас сказать, чтобы никого не вывести из равновесия. Судя по лицу мамаши та уже думала последовать примеру своего сына и свалиться в обморок.       И тут же все забыли о недавнем инциденте, все лица в миг засияли, посветлели и будто бы все здесь стало ярче. Разумихин суетливо полез в свой карман и вскоре достал небольшое, но чистое, красивое кольцо.       — Откуда это?.. — пробормотал Раскольников, меньше всего ожидав еще и кольца!       — Ну не украл же, — рассмеялся Разумихин, и сейчас глаза его блестели, кажется, слезами. Раскольников протянул руку и почти что удивленно смотрел за тем, как его жених надевал кольцо. Оно красиво блеснуло в свете огня, и Дуня издала тихий, влюбленный вздох. Мамаша прошептала тихое: «Слава Богу» и зачем-то перекрестилась. Раскольников с глупой улыбкой глядел сначала на кольцо, после — на сиявшего Разумихина.       Далее все, к счастью, прошло весьма хорошо и даже счастливо. И Раскольников вдруг полностью отдался кольцу на своем пальце, и еще снова вернулся к счастливым мыслям о жизни внутри него, но после, когда уже все было убрано, он разглядел странное лицо Разумихина, такое непривычное для него выражение, и так, в свете одной лишь лампы, выглядел он почти пугающе, стоя у окна и глядя куда-то в одну точку в полу.       — Мить?.. —тихо позвал его Раскольников. — Ты чего?       Разумихин дернулся, поглядел на него удивленно и, тряхнув головой, присел на кровать, зарывшись пальцами в волосы. Вздохнул:       — Родь… Вот такой я человек в твоих глазах? Который… который бы к сестре твоей ушел, да и тебя беременным бросил, так? Вот кто я?       Раскольников замер, неловко прижав руку, на которой было кольцо, к груди. Вот о чем был тот блеск глаз, который он заметил…       — Нет, это не про тебя, — уверенно заявил Раскольников.       — Но этого же ты ждал? Этого хотел? И этого боялся? — спросил он в странном отчаянии, глядя на него исподлобья.       — Не этого… — прошептал он еле слышно и медленно подошел ближе и вдруг сел на пол, напротив него, опустился плавно. Разумихин дернулся, схватил его за плечо.       — Родя! Встань! Ты чего это?! — испуганно заговорил он, шало моргая.       — Потому что место мое у ног твоих. Я тебе за всю жизнь ничего, кроме ругательств и боли и не дал, и вечно укорял тебя во всем, винил в том, чего не делал, и сейчас даже вот… верил, и, о, как я верил, Разумихин, верил, что ты к сестре моей уйдешь. Видишь, какой я? Нравится мне о том думать, нравится в такое верить, даже в мыслях нет у меня никакой благодарности, а ты не злишься, ты всепрощающий, а значит — Бог. Для меня ты и есть Бог, и без тебя мне делать нечего, без тебя погибну, и, зная это, я даже в мыслях порицаю тебя, грязью обливаю, потому что иначе не мог.       Разумихин смотрел на него шалыми глазами, выругался себе под нос и сам резко осел на пол, схватив Раскольникова за плечи, прижав ближе и заглянув в его черные глаза.       — Если ты на полу, значит, и я там же. Я твоих речей, Родь, не понимаю и понимать не хочу. Я знаю, что ты меня любишь, другого мне не надо, а от чего ты выдумываешь всякое я тебе не скажу… Не знаю я, чего тебе такими мыслями тешиться нравится. Может ты в самом деле верен идее, что ничего кроме ругани ты мне не дал, но то совсем не так. Я тебя люблю, и поэтому у нас сейчас все так. Потому ребенка ждем и потому замуж позвал. Иначе бы не стал. Потому что люблю тебя и, знаю, ты любишь меня. Но ты, наверное, и впрямь себя недостойным меня считаешь, и от того фантазируешь о том, как я тебе боль причиняю… Может, ты так справедливость себе выдумал, мол, ты мне когда-то больно сделал… Но до этого дня ничего такого не было. Никогда ты мне боли или неудобств не причинял. Сегодня… сегодня, быть может, своего ты добился, но уже и сам, я вижу, себя наказал. И раз я Бог для тебя… пусть так. Все лучше, чем подлец, — и усмехнулся тихо, глядя Раскольникову в глаза.       Тот глядел в ответ печально, но мягко, и сам будто бы весь смягчился, и вдруг мягко подался вперед. Обнял его, прижался, голову на плечо положил и вздохнул тихо.       — Люблю тебя, Мить.       — И я тебя люблю, — и, найдя его руку, поцеловал тот палец, на котором было надето кольцо. Раскольников тихо вздохнул.       После случившегося Раскольников вдруг совсем успокоился. Разумихин даже от этого напрягся как-то! Он привык, что то так, то иначе какой-то повод найдется, что-то Раскольникова возмутит, а тут — тишь да гладь. Они спокойно обручились, став законными супругами — Раскольников оставил фамилию свою при себе, и Разумихин совсем не стал противиться. Наоборот — он бы удивился, если бы тот захотел ее сменить, и в целом в этом было что-то будто бы инородное, чужое. Раскольников продолжал учиться, по приходе Разумихина домой встречал всегда его с жаром, целовался и лез в объятья и почти сразу же просил большего, что Разумихин ему с жаром давал.       — Знаешь, Родь, я скоро подвох искать начну, — сказал Разумихин в постели, лаская Родю уже после, гладя по волосам и целуя.       Раскольников раскрыл глаза и посмотрел на него.       — В чем? — и ощутил, как его рука легла на живот, погладила заметную округлость, но все равно, для его срока, весьма скромную. Он не сдержал улыбку. Разумихин вообще очень часто его живот трогал, даже когда обнимал первым делом клал ладонь на живот, гладя его с довольной улыбкой и восторгом.       — Ты стал подозрительно тих, — неуверенно ответил Разумихин.       — Разве этот не хорошо? — для него самого было большим счастьем наконец успокоится и прийти в себя. Он будто бы выдохнул и сказал сам себе: «хватит». Вот он, вот его муж и их ребенок. Вот деньги, учеба, работа, все скромно, но всего хватает, он чувствует стабильность и знает, что все будет хорошо. Так к чему это? К чему так яро даже в своей голове делать из Разумихина врага народа? А ведь ответ-то и сам Разумихин невольно назвал. Он же только в том, что Раскольников сам себе настолько противен был, что не мог поверить, что Разумихиным с ним от всего сердца, чистый и влюбленный, и никогда не причинял и не причинит ему боли. А сколько выступлений было от лица Роди? Сколько раз он его ранил и ругал? И вот, отчаянно фантазировал, якобы и ему тоже делают больно, и зачем-то все эти фантазии отчаянно пытался натянуть на реальность, обвиняя Разумихина невесть в чем. И будто бы отпала нужда все эти сценарии спешить претворить в жизнь. В своей голове он просто доводил их до финала, где все друг друга прощали, целовались и все было прекрасно — и, главное, оставался абсолютно удовлетворен! К тому же чем круглее становился живот, тем больше забот в этом плане появлялось. Он думал о том, как это будет, кто у них в итоге появится, каким он будет папой? Как он вообще с этим справится? И, на самом деле, куда больше и чаще он фантазировал теперь именно о появление их ребенка.       Разумихин поерзал рядом и, приподнявшись, заглянул ему в глаза. Зажевав губу, он сказал:       — Хорошо. Но мне вдруг стало боязно, что ты это… просто теперь в себе носишь. Волнуешься, надумываешь всякое…       Раскольников покачал головой.       — Нет. Я просто… знаешь, я понял, что в самом деле, что везде зачем-то пытаюсь тебя оболгать. Когда я это сказал вслух, то полностью это осознал. И понял, что так больше не могу. На самом деле, кажется, что-то поменялось во мне когда мы обручились… Ты мой муж, отец моего ребенка… Не знаю, не могу больше все это выдумывать, — сказал он, не договорив ту частью, где порой предается таким фантазиям, но в конце там все совсем хорошо, и волноваться не о чем. К тому же, фантазировал он всегда о таком с чистым, иногда немного больным, но удовольствием.       — Точно, Родь?.. — недоверчиво спросил Разумихин.       — Точно, — он кивнул. — В конце концов, я теперь весьма точно вижу, что беременный, так что… так что, если честно, думаю только о нем. О нашем ребенке.              На эти слова Разумихин странно оживился и вдруг закивал, сжав одну из рук Раскольникова в своей.       — Я тоже, Родь, я тоже… Так много думаю о нем! Не понимаю, как мы раньше… вот так… без него?! Я сейчас только о нем и о тебе могу думать. Вот на работе Порфирий бывает начнет что-то говорить, да все по делу, по уму, а я уже и не слушаю его толком, и… Родь, ты чего?.. — прервался он, заметив его бледность.       — Ничего, — кратко отозвался он. — Твой этот Порфирий… — сказал он тихо, но со злостью. Порой он вспоминал все те речи, какие тот ему вверял, и что именно из-за этих речей вера Раскольникова в преступление, которого он не совершал, только крепла.       И Разумихин в миг опомнился. Точно. Ему как-то Раскольников рассказал, как на самом деле ему та убежденность далась — да и о чем речь, если Разумихин сам все видел? Видел его болезнь, бледность, как тот похудел, каким диким стал, сам себе на уме, холодный, вечно-испуганный, напряженный… И что именно из-за этого убеждения… его… с ним… с ним случилась такая беда! Когда Разумихин это все осознал, то чуть Порфирия не поколотил, и держался только лишь из того, что знал — работа такова, и Порфирий ведь не имел понятия, что все так случится, он лишь на психологию полагался. К тому же, тому и самому было весьма стыдно за то, что он так ошибся, и что давил на невиновного, что не смог заметить психической болезни, что одурачил и себя, и других, а, главное, такой вред нанес ему! Может от той вины он так легко взял к себе Разумихина, так живо учил всему, что знал сам, и на те выходные расщедрился… Да, не деньги же тогда совать — на, мол, грязные бумажки, восстанови ими уязвленную честь! Нет, Порфирий дураком не был…       Разумихин поджал губы и с нежностью погладил Раскольникова по волосам, а после поцеловал в висок.       — Родь, он до сих пор за это себя стыдит… Совестливо.       — Я знаю, — сказал он сухо. — Просто не говори о нем, — попросил он вдруг так ласково, что что-то в Разумихине приятно заныло и он влюбленно вздохнул. Сейчас же он и сам замечал, что, вместе с тем, как у Роди рос живот, сам Раскольников становился будто бы мягче и спокойнее, может, не только от идеи осознания того, что он Разумихина всегда пытался обвинить в чем-то, может и от того, что в нем росла новая жизнь. И жизнь эта — плод их любви.       Разумихин склонился и с нежностью поцеловал его, снова погладив по животу. Следующие дни он просто наслаждался тем, каким Раскольников вдруг оказался ласковым и любвеобильным. Все темы непременно касались их малыша, они гадали, какого он будет пола и на кого похож, Раскольников порой озадаченно глядел на свой живот и так же рассеянно его трогал, будто бы был удивлен своим положением, а после вдруг улыбался и как расцветал. Он был так же жаден до ласк в постели, и в эти моменты Разумихин был особенно рад, что живот у Роди совсем миниатюрный, иначе… ну как бы он смог?! Как бы он смог по-всякому Родю крутить, целовать и ласкать, когда такое яркое напоминание о его положение! А так вроде и даже ничего, крохотный, порой и не заметишь, если специально не глядеть. Глядел он уже после близости, с нежностью его оглаживая и целуя, и все нацеловать не мог. Порой он и вовсе говорил с ним, и Раскольников не скрывал того, как глупо с этого хихикал. Вид этого всего его весьма умилял, и он не мог сдержаться.       Однажды, во время того, как Разумихин снова все не мог натрогать и нацеловать его живот, пока Раскольников почти что задремал и лишь лениво гладил его волосы, перебирая локоны, они ощутили это.       Он толкнулся.       Раскольников широко раскрыл глаза и уставился в потолок и, по правде говоря, первым его желанием было подскочить и в ужасе закричать. Оно в нем толкается! Нет, конечно… Конечно он чудесно понимал, что это его ребенок в нем толкался, но это так… так странно… И от того, чтобы все-таки вскочить и в ужасе убежать его остановил Разумихин. То, как он вскинул голову, как посмотрел на него шалыми, блестящими глазами, как болезненно будто бы заулыбался и еле слышно пробормотал:       — Толкается… Родь… толкается!       И его искренняя радость, и его блеск глаз в миг успокоили Раскольникова, и его растерянность сменилась вдруг мягкой улыбкой и он лишь спокойно кивнул. Разумихин снова прижался ладонью к его животу:       — Эй, привет… Ты же так впервые с нами поздоровалась! Ой… Что это я? Может все-таки «поздоровался!». А впрочем, неважно… Родь… Ты ведь…       Он прервался, дернулся — ребенок снова толкнулся, и Разумихин так и оборвался, снова принявшись гладить круглый живот и о чем-то болтать с ним. Раскольников снова хихикнул и, как ни в чем не бывало, откинул голову обратно на подушку — Разумихину так могло и показаться, что Раскольникову и вовсе все равно на такие важные жесты, но рядом с его рукой вдруг оказалась ладонь Роди, и он понял: нет, ему это весьма важно. Издав тихий, влюбленный вздох, Разумихин расслабился, продолжая гладить нежную кожу.

*

      Были, конечно, и свои сложности, которые Разумихин пытался тщательно скрывать от Роди, хоть и понимал, что рано или поздно придется и его посвятить в вопросы денег и того, что вещи для ребенка уже надо покупать. Разумихин присматривался к ценам, высчитывая, сколько уйдет на люльку, всякого рода погремушки, сорочки и пеленки. И с облегчением выдыхал, понимая, какое счастье, что все случилось, когда Разумихин уже был на службе, а сам Раскольников активно подрабатывал переводами и учениками. Так что нормально… К тому же с учебой все складывалось отлично. Живот был небольшим, Роде он неудобств не причинял, разве что Разумихин договорился, чтобы Родя чуть раньше всех сдал — он всех убедил в этой необходимости, и, к счастью, к нему пошли на встречу, так что последний месяц Родя проведет уже отдыхая, а там до учебы будет время, чтобы решить, что делать дальше. В общем, Разумихин все устроил и теперь думал, где бы люльку взять… К счастью, тут ему подсобил все тот же Порфирий. Про Раскольникова он уже все знал — благодаря Свидригайлову, а учитывая близость с ним Разумихина, то дважды два сложить было легко. И когда по конторе прошелся слух, что у Разумихина супруга в положении, он уж точно все понял.       — Значит, супруга у вас в положении, а? Так говорят, — и поглядел на его правую руку. Кольцо появилось не так давно, но уже стало предметом обсуждения многих дам.       — Да, — спокойно сказал он и поглядел удивленно. — А вам что до этого?       — И без праздника свадьбу сыграли?       — Праздник был. Для своих, — кинул он.       — А у Родиона как дела?       Разумихин хмуро на него посмотрел — он-то и сам начал понимать, что Порфирий о всем явно догадывался. Человек он не глупый.       — Он отлично. И по здоровью ныне весьма крепок.       — Ну да, так говорят, что иногда и здоровье укрепляется… — сказал он рассеянно, и сам будто бы дернулся удивленно от того, что сказал. Разумихин только хмуро на него смотрел. — В таком случае… Хотел бы поздравить, поддержать молодых, так, сугубо по-родственнически…       Разумихин шало уставился на билеты, уложенные на стол, и раскрыл рот. И первее, чем понял, сказал:       — Родя не примет.       Дернулся — сам не понял, чего испугался. Он-то… он, конечно, скрывал, потому что так просил Родя, но сам он вовсе не боялся, если кто узнает, тем более если родственник! И что же с того? Узнал, конечно… Так в любом бы случае узнал рано или поздно?       — А вы ему не говорите, — спокойно отозвался Порфирий, ничуть не удивившись, и Разумихин полностью убедился в том, что тот все знал.       От денег, впрочем, отказываться он совсем не стал…       И к вечеру у них в комнате уже была чудесная кроватка! Раскольников удивленно на нее глядел:       — Ты где ее украл?       — С чего это украл? Это нам подарили! Друг один мой… Узнал о свадьбе, и том, что у меня… супруга беременная. И вот он, подсуетился!       Никакого вранья Раскольников не приметил, да и не ждал его, а на деле, даже если бы и понял, что это на деньги Порфирия, то только бы поругался для вида, но отказываться бы тоже не стал. До своего положения — тогда, впрочем, и стал бы, он чудесно без денег, без хоть чего, главное, что Разумихин рядом, а сейчас… Рука невольно коснулась живота. Сейчас же все для него, все ему, так что, впрочем, и можно и от Порфирия даже. К тому же кроватка ему весьма понравилась и даже вызвала у него прилив каких-то весьма сентиментальных чувств, с которыми даже не до конца понимал, как сладить.       Он рассматривал ее внимательным и нежным взглядом, и улыбался, думая о том, что тут… тут же будет спать их малыш! Прямо вот тут, рядом с ними! Он влюбленно вздохнул, проведя пальцами по каемке и с нежностью посмотрел на Разумихина. Все чаще он смотрел на него, как на отца своего ребенка, и Разумихин это чувствовал, и от того хотел стараться еще сильнее для них, для их семьи, для Роди и их малыша.       — Спасибо, Мить, — вдруг поблагодарил он. — А то я сижу и ничего не делаю.       — Как это ничего?! Ты… ты ребенка делаешь! — вскрикнул Разумихин и, сжав его талию, вдруг притянул к себе и страстно поцеловал, будто именно в этом поцелуе хотел вложить всю свою страсть, всю свою любовь и благодарность. Раскольников довольно выдохнул в его рот и поглядел из-под ресниц, улыбнувшись, довольный. Да, в самом деле, Родя становился все более непривычно-ласковым и нежным с ним, возможно, все из-за новых ролей, в которых они внезапно оказывались, но Разумихин чувствовал — все весьма верно.       Вскоре он приобрел погремушки, пеленки и распашонки — что-то ему внезапно подарили на работе, чему он был бесконечно рад. И особенно был рад тому, как вечерами Родя внимательно рассматривал приобретения, с такой непривычной, мягкой нежностью во взгляде, что Разумихину оставалось разве что томно вздыхать.       К восьмому месяцу живот вдруг начал стремительно расти, чем весьма озадачил Раскольникова, который нынче даже в жару не снимал плаща, скрывая живот, порой из-за духоты ему даже становилось плохо, но он упрямо продолжал чинить своеволие. Разумихин не выдержал и уговорил в университете принять Родю еще раньше, еще и пригрозил, что иначе он у них прямо в аудитории и родит! В конце концов, вопрос был улажен, и Раскольников был весьма этому рад. И Разумихин, впрочем, тоже — ему все неимелось беременного Родю уложить в кровать отдыхать, а не шастать туда-сюда, да еще и в плаще! То есть шастать весьма надо было, но без плаща и медленным, прогулочным шагом, отдыхать и наслаждаться сладким, мягким запахом весны! А этот что себе удумал-то? Так что, в конце концов, Разумихин успокоился. Теперь Родя и вправду очень много отдыхал и весьма жаловался на скуку. Возможно именно от той скуки Родя набрасывался на него, стоило Разумихину только закрыть за собой дверь. Разумихин как-то пытался лепетать, что сейчас, когда живот такой большой, ему это все как-то вот… непривычно! В ответ Раскольников побелел и спросил, не противен ли он ему теперь в этом плане? Разумихин в миг похмурел и так же быстро доказал, что о таких чувствах и речи идти не могло! Ну а живот… Разумихин учился не думать о положении Роди в эти моменты, в конце концов, где ребенок, а где они?! Да и как бы он смог отказаться Раскольникову в такой ласке, особенно в такой период, когда он, казалось, особенно в нем нуждался? Теперь, когда у него ныла спина, бедра, он много спал и был почти всегда в дурном настроении, единственной для него отдушиной стал Разумихин. Только с ним он был счастлив и спокоен, и куда тяжелее прежнего переносил разлуку. Разумихин был весьма понимающим и, по приходе, отдавал всего себя Роде, его мыслям, нежности, его страсти и всем его желаниям.       Чем ближе к концу был срок, тем более неспокойным становился Раскольников. Уже лежа в кровати, когда Разумихин почти задремал, Раскольников приподнялся и спросил:       — А что мне делать?       Разумихин раскрыл глаза и поглядел на него сонным взглядом. Уточнил:       — Сейчас?       В конце концов, его нынче стала мучить бессонница, так что Разумихин бы не удивился, если Родя уже просто устал смотреть в потолок и искренне спрашивал, чем бы ему заняться?       — Какое сейчас? — нахмурился в ответ Раскольников. — Когда… ну… когда начнется, — сказал он тихо и уложил свою руку на живот. Разумихин слабо, но с нежностью улыбнулся, и тоже погладил тугой живот. Все чаще малыш толкался, и все активнее! Раскольников очень страдал от этих толчков и уже даже, запасясь анатомическим атласом, пытался угадать, куда же нынче его пнуло их обожаемое дите? В конце, с вздохом, он подытожил: кажется, ему очень нравятся мои почки. Конкретно левая. Он сказал это с простой обыденностью, а вот Разумихин сильно побледнел. От мысли, что его бы кто-то пихал изнутри… Он бы не выдержал! И, в порыве благодарности к Роде за его крепость духа, он расцеловал его руки и осыпал комплиментами, в конце назвав его святым за эту муку. Раскольников только рассмеялся и погладил его по волосам. Раскольников вдруг добавил: — Ты же будешь на работе! Ты всегда на работе. А мне тут что, одному?..       — Ты просто пошли за мной, Родь, я уже обо всем договорился, что еще два выходных себе возьму, Порфирий услужил, и я все решу. Тебе надо будет делать только одно и самое сложное.              Раскольников поморщился и снова улегся на подушку. Вздохнул:       — Не хочу.       — Понимаю, Родь, я бы тоже совсем этого не хотел, — он повернулся на бок, к нему лицом, погладил по щеке. — Но придется постараться. Для нас.       — Я с тобой больше спать не буду, — вдруг вполне серьезно заявил Раскольников. Разумихин моргнул. — Не смотри так. Мне хватило развлечений. С кем хочешь спи, но не со мной.       — Ну, значит ни с кем, — спокойно сказал Разумихин, уже будто бы и смирившись со своей долей, и крепко прижал Раскольникова к себе. Чуть подумал и сказал: — Люблю тебя, Родь.       Раскольников выдохнул.       — И я тебя, Мить.       Впрочем, посылать за Разумихиным не пришлось. Все случилось ровно в срок, как ему доктор и сказал — только Раскольников ожидал днем, а все случилось в ночь на назначенный день. Раскольников растолкал Разумихина и даже слова не смог сказать. Просто смотрел дикими глазами. Разумихин, однако ж, все понял, быстро подскочил и в темноте принялся быстро одеваться, успокаивая не то себя, не то Родю:       — Я сейчас, быстро, один миг… Очень быстро! Ты даже не заметишь, что меня нет, Родь!       И убежал с дрожащими руками. Акушерку они выбрали изначально, да и выбирать особо нечего было — на слуху была одна, самая хорошая, на нее Разумихин с самого начала отложил. А какая бабка после ходить будет — неважно, акушерка обещала сама этим всем озаботиться, у нее связи были. В эту ночь Разумихин испытал за себя великий стыд, ибо, как оказалось, наблюдать страдания Роди ему было невыносимо тяжело и, еще хуже, что он никак, ни капли не мог ему помочь! Только держал за руку и шептал всякое, пока Раскольников на него ругался и, кажется, раз сто обещал, что больше ни за что с ним в одну койку не ляжет! И акушерку он слушать не желался, Разумихин уже было испугался, но та была женщиной наученной и, каким-то образом, спустя час Раскольников уже во всю ее слушался и даже, порой, смотрел умоляющими глазами, доверяясь ей, зная, что она знает, как нужно. К моменту, когда Разумихин уже было будто бы привык ко всему происходящему — к страданию Роди, выучил, что нужно говорить, как трогать, когда водой напоить, когда погладить — его выгнали из комнаты. Разумихину ничего не оставалось, кроме как подчиниться, тем более Роде, кажется, уже не до него было… Выйдя в прохладный коридор он дернулся и шумно выдохнул. Крепко зажмурился и тряхнул головой. Вышел на улицу на пару минут и в удивлении смотрел на то, как начало светать. Немного подышав, он вернулся. Время длилось долго, тягостно — звуков особо никаких не было, хотя Разумихин хотел было подойти к двери, прислушаться, но одергивал себя. Не просто же так его выгнали!       Он так ждал момента, когда разрешат войти, что, когда дверь раскрылась и акушерка сделал ему знак, он замер, и будто бы позабыл, как это — ходить. Та рассмеялась:       — Ну что, сбежать, что ли, думаешь?       Разумихин как опомнился. Тряхнул головой и резко, в пару шагов оказался в комнате, и от увиденного он чуть не упал на колени, зарыдав, но силой воли смог сделать несколько шагов по комнате, которая уже оказывалась в объятьях рассвета, и, склонившись над Родей и над маленьким, недовольно шлепающими губами личиком, завернутым в белую ткань и, наконец, расплакался. Раскольников поднял голову, взгляд у него был немного потерянный — когда ему вручили его ребенка, он будто и не мог понять, где он и что он, оглушенный болью. Но, увидев лицо Разумихина, по щекам которым скатывались слезы, он вдруг все осознал. Ошеломленный, он снова уставился в детское личико — и вдруг как вспышка, которая лишила его тело боли, оставила легкость и бесконечное счастье от того, что он видел перед собой это детское личико с короткими, темными вьющимися волосами. Акушерка поглядела на эту идиллию, усмехнулась и отмыла руки в тазу.       — Бабка к завтраку придет, — сказала она, но оба только кивнули, будто бы и не слышали ее. Она снова усмехнулась, покачала головой и ушла, закрыв дверь.       Разумихин, дрожащий, присел на край кровати и, наконец, неуверенно коснулся кончиками пальцев щеки младенца. Тот издал странный звук и снова зашлепал губами, хмурясь.       Раскольников вдруг предложил:       — Хочешь подержать?       — Я… нет! Как же я это так… Родь, он ведь такой маленький! Он еще меньше, чем я думал! Нет, я не смогу… он у меня сломается! — затараторил он, испуганный, и Раскольников, глядя на его лицо, рассмеялся, и снова вернул свое внимание младенцу. Вдруг накатили покой и умиротворение, он позволил себе удобнее устроиться на подушке и прикрыть глаза, пока Разумихин, чуть придя в себя, расцеловывал его лицо, царапая щетиной, и шепча слова любви, слова благодарности и нежности, и снова неуверенно поглаживал детское личико.       Пришедшая бабка ребенка умыла, запеленала, как правильно, прибралась, справилась за здоровье у Раскольникова, но тот, на удивление, чувствовал себя великолепно — только ерзал, когда бабка ребенком занималась, все назад хотел, и Разумихин за всем смотрел напряженным взглядом, будто боялся, что та сейчас его или уронит, или сломает! Малыш у них, впрочем, оказался весьма тихим и спокойным, почти и не кричал, довольно причмокивал губами и порой смотрел будто бы неосмысленным взглядом то в лицо Раскольникова, то Разумихина, а после, не слишком увлеченный этим, снова засыпал.       — Ой… а у вас-то кто? — вдруг спросила бабка, уже собирающаяся уходить и предупредив, что зайдет вечером.       — Как кто? Девочка, — изумленно сказал Разумихин. Об этом ему акушерка сказала, он это помнит.       — Так как понять-то? — она поглядела на Раскольникова. — Может же и мальчик?..       И, увидев их озадаченные лица, поняв, что и они ничего не знали, вышла. Разумихин посмотрел на Раскольникова, тот — на него, и вместе снова на младенца.       — Родь… а как твоя мама поняла-то, что ты не девочка?..       — Не знаю… Я напишу письмо, справлюсь у нее за это…       — Может же и мальчик… — пробормотал Разумихин. — Но мне кажется, что девочка!       — Это потому что ты и в мою беременность был уверен, что девочка.       — Смейся аль нет, а она мне даже снилась.       — Чего смеяться-то? Ты ж о ней думал всегда, вот и снилась… А как назвать-то теперь?       — Я Софью хотел… — пробормотал Разумихин.       — Только не Софья! — воскликнул Раскольников.       — Ты чего это? А… все это… — кивнул он понимающе, и вдруг осознал, что такой судьбы для их дочери он тоже не хотел, а тут еще и сам Разумихин на службе… Ну нет, плохие совпадения! — Давай Александра, может? Ну, если вдруг мальчик окажется, то будет Александр. А так Саша. Санечка.       Раскольников подумал и уверенно кивнул.       — Да, мне нравится. Пусть Саша, — и, склонившись, оставил на лбу малыша нежный поцелуй. Он улыбнулся, когда это сделал, и тихо, влюбленно вздохнул. Разумихин смотрел за ними самым влюбленным взглядом.       Все свои выходные Разумихин провел подле Роди с малышом, с жадностью замечая, что Родя весь и полностью теперь был только в нем, в их долгожданном первенце. Он мягко целовал ее, укачивал на руках, сюсюкался и даже активно разговаривал с ней, и будто бы ничего ему больше не было интересно, только он, их дочь и его муж. Разумихин видел, что все это очаровало его и овладело так же, как и та, другая, болезненная идея, теперь он был весь только в этом, в своей новой роли, которая в миг наделила его смыслом. Да, теперь Разумихин смог полностью успокоиться, видя, что Родя теперь думал только об одном: об их дочери, и больше ничего, ничего не имело для него смысла, только она.       Все эти дни Разумихин не отходил от них, целовал и кормил Раскольникова с ложечки, ласкал его и шептал, какой он молодец. К вечеру первого дня он даже наконец решился взять дочь на руки! Это было очень страшно, страшнее, чем он фантазировал, но это стоило всего — когда он взял их дочь на руки, то стал будто бы намного счастливее, и едва смог сдержать слезы радости. Господи! Их малышка! Такая маленькая, на его руках, которая глядела на него так спокойно, совсем как Родя! С дрожащими руками и шалой улыбкой, он мягко укачивал ее, рассматривая, и не мог все поверить, что она настоящая. И после он с жаром поцеловал Раскольникова и так же жарко его поблагодарил, шепча, как любит его, как он ему важен, как бесконечно рад, что он смог подарить для них такой великий подарок.       Расставаться с ними, даже просто чтобы уйти на работу, было невыносимо, но делать было нечего — деньги были нужны в первую очередь для их малышки. И, поцеловав спящую дочь и Родю, который с большой болью укладывал на ночь малышку в кроватку, он с тяжестью вышел, понимая, что к столь неприятному действию придется просто привыкнуть. Ради них.       Дело с родительством в основном шло просто очаровательно. Разумихин и вправду немного боялся, что Раскольников быстро устанет, ему надоест, он не сможет это выдерживать, что угодно, но все происходило ровно наоборот! Родя был без ума от дочери, не спуская ее с рук и отдавая ей всего себя, и с таким рвением, будто бы ничего кроме этого ему и не нужно было. Дочь, и без того с весьма спокойным нравом, на руках, у теплой груди, почти никогда и не кричала, а только шлепала губами, кряхтела и издавала другие, самые умилительные звуки. Из письма мамаши, Раскольников сообщил Разумихину следующее:       — Узнала она, что я мальчик, только по голосу… Когда я чуть подрос. А до того думала, что девочка.       И, с тяжким вздохом, посмотрел на Александру, которая спала на его груди.       — Ну и кто же ты тогда у нас, а?       — Родила царица в ночь не то сына, не то дочь… — протянул в задумчивости Разумихин.       — Да ну тебя, — отмахнулся Раскольников, впрочем, весьма весело. Он и вправду повеселел теперь, с дочерью на руках.       — Значит, пока будет дочерью… Делать больше нечего. Кроме того, я все-таки уверен, что у нас дочь.       Раскольников снова посмотрел на личико дочери и коснулся темных завитков. Выбора у них в любом случае было не слишком много — к тому же, сердце Раскольникова так же подсказывало, что у них все-таки дочь. Он с нежностью поцеловал ее в лоб и медленно положил голову обратно на подушки, продолжая ласково гладить дочь по хрупкой спинке. Разумихин сидел рядом, на кровати, глядя на дочь и на Родю с нежностью, улыбнулся вдруг довольно, склонился, поцеловал обоих в лоб.       — Люблю вас, Родь, безумно. Вы у меня чудесные.       Раскольников приоткрыл глаза и посмотрел на него внимательными, черными глазами. Он заметил, как Разумихин изменился после рождения дочери — в самую лучшую сторону. Он и не думал, что можно было быть еще нежнее с ним, еще более ласковым, еще более влюбленным, а Разумихин был! Наконец, Раскольников улыбнулся.       — И я тебя люблю, Мить. И спасибо тебе.       — За что? — изумился он. — Я вообще почти ничего не делал!       Раскольников спокойно сказал:       — Я бы другому рожать не стал, вот и все. Знаешь, с другим я бы просто пошел и утопился. Да, так бы и сделал.       Разумихин аж побледнел, и резко тряхнул головой, избавляясь от этих ужасных картинок, которые всплыли у него перед глазами, и даже нахмурился как-то, и Раскольников рассмеялся от того, как забавно он выглядел, защищаясь невесть от чего.       — Не хмурься ты. Как видишь, я тут. И она тут.       — Просто не говори глупости, — попросил он и потянулся вперед, целуя его. Раскольников ответил, погладил по щеке и довольно улыбнулся. В последнее время он так часто улыбался, что Разумихин уже стал привыкать к этому! Было решено теперь вызывать эту улыбку как можно чаще, тем более он видел, что это весьма возможно!       — Ложись рядом, не сиди, как бедный родственник.       Разумихин поспешил послушаться и спешно устроился рядом, скинув верхнюю одежду, прижался к нему, поцеловал в плечо и поглядел на спящую дочь. Сказал уверенно:       — Девочка.       Раскольников тихо хмыкнул и погладил его по волосам.       Впрочем, Разумихин оказался прав, и Александра как была Александрой, так ей и осталась, и выросла она точь в точь, как из всех фантазий Разумихина — с темными локонами, бледной кожей, вдумчивыми, печальными глазами Раскольникова, но — с лучащейся, солнечной и самой счастливой, влюблявшей в себя улыбкой Разумихина. И, к счастью, с мальчиком, родившемся в семьей уже прокурора и юриста мук попыток понять, кто же у них уже не было — он был мальчиком с самым явным и характерным признаком, чему оба родителя были бесконечно-рады, ибо хорошенько намучились в воспитании Александры, пока пытались убедиться, что у них точно-точно дочь!