100(0) и 1

[Ему потребовалось сотни признаний, чтобы признаться самому.] [— Ты мне нравишься. Он впервые говорит это при первой встрече вместо "здравствуй", как это делают нормальные люди. Тогда Кеша непонимаюше уставился на белокурого парня перед собой, пытаясь понять, какого черта происходит. — Хочешь стать друзьями? Иннокентий несколько раз моргнул, прежде чем осознать вопрос. — Что? — Ты хотел бы стать друзьями? Довольно странный способ заводить друзей, но он не осуждает. Он понимает, что у иностранцев другие обычаи, поэтому воспринимает это спокойно и согласно кивает, мол, да, ты мне тоже нравишься, мы поладим, и пожимает руку своему новому знакомому. Когда это происходит во второй раз, он все ещё не придаёт этому значения, но слегка дёргается и оправдывает все происхождением нового друга. Тогда Тучка приходит к нему в гости, чтобы познакомиться поближе. Они вместе пьют чай и рассказывают друг другу свои увлечения. Тогда Кеша увлечённо рассказывает о своём новом изобретений, отчаянно жестикулируя и даже несколько раз вставая со стула, буквально захлебываясь слюной от энтузиазма. Тогда Тучка с искренним интересом слушал весь рассказ нового друга, постоянно путавшегося в словах и использовавшего какие-то сложные термины, которые он потом обязательно поищет. Тогда в конце он внезапно рассмеялся. Искренне, по-доброму, прикпыв глаза, а потом опять повторил это "Ты мне нравишься", не переставая улыбаться. Он не помнил третий раз, но отчётливо знал, что в тот момент он начал считать. Тогда он встряхнул головой, пытаясь забыть об этом, перестать, он попытался отвлечься на несколько пробирок особо опасных веществ, пытался не думать об этом, забытьзабытьзабыть. Но он не забыл. Поэтому просто не обращал на это внимание и продолжал считать, продолжал записывать цифры в углах чертежей и на полях тетрадей. Это его не волновало, он не пытался понять, почему его это волнует, потому что это его не волновало, нет нет. Седьмой, восемналцатый, сорок третий и пятидесяти шестой он не помнил. Зато он помнил, как услышал это, когда порвал нитку с приманками у дома Тучки с тал неловко извиняться. Он помнил, как услышал это, когда проиграл ему в шахматах, хотя он никогда не проигрывал, и начал "очень мило" злиться. Он помнил, как услышал это, когда они решили собирать вместо грибов листья. И ещё много-много раз. В какой-то момент он понял, почему стал считать. Потому что это было странно — слышать что он кому-то нравится. Никто никогда не говорил ему это. Потому что слышать обратное было привычнее. Неприязнь казалась естественной, она всегда была его опорой, скалой, которая протыкала его, была вместо части органов и служила заменой самооценки. Он не позволял себе думать о самом себе и отношении других к нему. Потому что это приносило боль и заставляло намеренно совершать ошибки в элементарных вещах, чтобы причинить себе боль. "Меньше думай, больше делай" — был его девиз. Он одновременно спасал от намеренной боли, но предоставлял другую, случайную. Он не знал какая была лучше. Он не знал, что быть собой - нормально. Что он может кому-то нравится таким, какой он есть. Именно поэтому, когда кто-то сказал ему это, он был выбит из колеи, его опору вытолкнули из под него, как если бы он был инвалидом, упавшим со своей коляски, но внезапно осознавщий, что все это время мог ходить, но ему просто не давали этого делать. Он начинал чувствовать себя полноценным. В восьмидесятый раз он сказал ему это, когда Кеша предложил слетать ему на шаре ещё раз. Тогда они стояли все чумазые, уставшие до чёртиков, в грязи и пыли и смеялись, почти истерично. Тогда Кеша показалось, что Тучка повторил это несколько раз. Чаще всего он слышал это, когда получал раны. В сто семьдесят третий раз, когда он обжегся паяльником и получил волдырь. Намеренно. Тогда Тучка обработал его чем-то "неизвестным доселе науке", как выразился Иннокентий, потому что он избавился от большей части последствий, и сказал очень тихо, смотря на место ожога. — Пожалуйста, будь осторожней. Мне нравятся твои руки. Это был не первый раз, когда Тучка говорил, что ему нравится что-то конкретное в нем. Это был первый раз, когда Кеша перестал наносить себе раны намеренно. В двести восемнадцатый раз он получил несколько синяков, кровотечение из носа и пару глубоких порезов. Его очередное творение в очередной раз напало на него и ему пришлось быстро бежать сквозь кусты с острыми ветками. Тогда Тучка обрабатывал царапины перекисью, услужливо одолженной из аптечки бурого. Тогда Иннокентию было очень больно, а обезболивающее как назло закончилось, поэтому он скулил и шипел каждый раз, когда спирт обжигал рану. Тогда Тучка начал подбадривать пострадавшего, а после быстро коснулся его лба губами, что-то говоря про "боли - не боли" и очередное "нравишься". Кеше было уже не так больно. В трёхсот первый раз Тучка пытался расчесать волосы Кеши. Те были сильно отросшими, сильно кудрявыми и сильно немытыми, будто они намеренно стали такими в протест против расчески. Та же приносила боль обладателю этой шевелюры, о чем он неоднократно напоминал постоянными вскриками и шипением. Простым решением могла бы стать бритва, потому что Кеше было не принципиально как выглядели его волосы, главное чтоб не мешались, даже если бы это означало бы стать лысым. Но Тучка был категорически против и просто продолжал драть волосы своему другу, принося много боли и очень мало прогресса. Кеша считал, что его волосы невозможно расчесать. Тучка считал, что кому-то просто нужно их чаще мыть. Тогда Кеша не понимал, почему Тучка так сильно возился с его волосами, поэтому он попытался спросить, когда беловолосый закончил. — Почему? — Потому что мне нравятся твои волосы И Кеша подавился, пытаясь вдохнуть как можно глубже. Ему одновременно нравился и не нравился этот ответ. Ближе к пятисотому, где-то за двадцать до него, Кеша внезапно понял, что начал задыхаться от постоянного "нравишься". Воздуха совершенно не хватало, потому что сердце просто не давало вдохнуть достаточно глубоко, постоянно ударяясь о грудную клетку изнутри. Он не мог дышать. Это нравишьсянравишьсянравишься буквально забивало его горло и он постоянно им давился. Он пытался понять, почему он слышит постоянное "нравишься". Он хотел спросить напрямую, но не мог. Вопрос казался странным. ]