III

      Митч приобнял его. Подошёл сзади и взял поперёк груди, сжал плечи. Майку показалось — пока брат дышал в его макушку, что-то произошло. Что-то началось.       И это никогда не должно было произойти.       Вот то, во что Майк никогда не заглядывал. Оно всегда было рядом. Тёмное пятно. Пакостная и юркая зверушка.       Что-то больное.       — Ко мне никто не прикасался. Там. Никто меня не трогал.       — Да. Пусть так и будет.       Майк положил ладони на руки Митча и подался назад. Митч глубоко вдохнул.       — Ты этого хочешь?       Хочет ли? По крайней мере, его тело ещё никогда не было так уверено, как в тот момент.       — Не знаю.       Митч напряжённо засмеялся.       — Значит, не хочешь. Если хочешь, то знаешь наверняка.       — Нет, не так, — Майк сжал пальцы. Обхватил предплечья брата — напряжённые, твёрдые, как камень. — Знаешь, я думаю, я больше никому не нужен.       Обычно Митч всё отрицал. Тогда, давно. Когда Майк был моложе. И когда он только вышел. Тогда Митч часто объяснял ему, что все не так просто, как кажется на первый взгляд. Мол, невозможно понять, почему люди не могут смотреть тебе в глаза, даже если вы друг другу не чужие.       Майк ждал, что скажет Митч. Надеялся, что не станет рассказывать о том, как все его любят. Не будет лгать, как обычно.       Но теперь Митч еле слышно шепнул:       — Я хотел бы, чтобы это было так.       — Но если я нужен тебе, то не все ли равно, как именно нужен. Что-то просто естественно. Ты не можешь хотеть этого или не хотеть, если это естественно. Ты не можешь хотеть дышать, ты просто дышишь.       — Естественно?       Майк склонил голову вбок и положил затылок на плечо брата.       Это было очень правильное чувство, такое, как когда смотришь на природу, на луг или лес, и все в ней ладно и правильно, и ничего лишнего, и иначе быть не может.       Все органично.       Но по отдельности каждая часть чертовски сложная. Вблизи, прямо сейчас, в моменте — невообразимо сложно. Каждая травинка.       — Что-то плохое для всех не всегда плохо для двоих. Если их всего двое. Никто не узнает, если их всего двое.       Митч прошёлся сухими губами по шее. Такой осторожный, невинный жест. Похоже, поцелуи поцелуями делает только слюна, и он знал об этом: пока губы сухие, это ещё ничего не значит.       Но Майк все прочувствовал. Шершавые губы, острая щетина на подбородке. Мурашки — уже то, что заметил Митч.       — Боишься?       — Да.       — Я тоже.       Оба дышали, как загнанные псы. Но не подавали вида. Митч наклонился ближе. Передал свой вес. Майк его чувствовал. Чувствовал всё.       — Давай ляжем.       Они легли близко. Митч шепнул:       — Черт. Черт. Я хочу тебя поцеловать.       — Это плохо, да?       — Да. Это плохо.       Они лежали рядом. На одной кровати. Близко. Только не трогать — не трогать, но хотеть, чтобы Митч дотронулся сам.       — Так и будем?       — Ты против?       — Нет, нет.       Майк молча двинулся. Нижней частью тела. Тазом. Двинулся так, как не должен двигаться, пока лежит рядом с братом — но Митч двинулся тоже, ещё хуже, сумасшедше неправильно, целенаправленно ткнул бедром ему между ног, и это нельзя списать на случайность, это точно не случайность, но гораздо правильнее им было бы причинить друг другу боль, чем это. Снова бороться в шутку. Кататься по полу. Но вместо этого они тёрлись друг о друга. Так яростно и быстро, что это напоминало подростковую дрочку — никто не станет так удовлетворяться, если ему не пятнадцать. Только в пятнадцать можно словить такой дикий кайф от простого трения. От того, что кто-то давит на твой член. Майк задержал дыхание. Сжал челюсть, чтобы молчать, потому что стонать хотелось нестерпимо. Лёгкие распирало изнутри.       Митч вдруг положил ладонь на его грудь, вдавил — Майк шумно выдохнул и не понял этого жеста, только опустился плашмя на кровать. Стоило ему повернуться к Митчу с вопросом, как их рты столкнулись.       Внутри все загорелось. Они терзали друг друга так резко и рвано, будто целоваться не умели оба, невпопад сталкиваясь зубами и торопливо облизывая языки.       Когда поцелуй оборвался, Майк наконец осознал, что это было. Он чувствовал кроткие вздохи Митча на влажных губах. Внутренности дрожали от паха до горла.       — Блять, Майк, это очень плохо, — совершенно серьёзно сказал Митч. Прямо ему в рот.       Дышать стало невозможно. Но Майк держался. За уши тёк пот. В голове не осталось ни единой мысли, и он не сразу понял, что услышал. Разобрал отдельные слова. Ответил:       — Плохо. Это охуенно.       — Плохо, что мы продолжим это делать.       Майк моментально кивнул. С этим было согласно всё.       — Не сможем остановиться, — подтвердил он.       — Нет. Не остановимся.       Митч запустил руку ему в штаны. Майк зажал себе рот ладонью. Митч дотронулся до члена. Рукой. Кожа к коже.       Накатили паника и стыд, как в первый раз. Стало щекотно изнутри.       — Ты уже весь сырой.       Майк не смог ответить ничего. Он уже не мог говорить. Слишком сильно хотелось. Но сделать что-то рядом с братом не мог. Терпел.       Низким и тихим голосом Митч добавил:       — Да и я тоже.        А потом почему-то вздохнул: «о боже». Майк ещё долго думал, был ли это вздох сожаления. Услышал ли он это на самом деле. Были ли это его собственные мысли.       Митч смотрел, как Майк расстегивал пуговицы рубашки. Они остановились. Зависли. Напряжение в воздухе билось током.       — Ненавижу рубашки, — нервно усмехнулся Митч. Разрядил обстановку. Это у него получилось. Но после напряжения в воздухе осталось что-то ещё.       Майк кивнул.       — Ты свою тоже снимай.       Митч снова усмехнулся:       — Все серьёзно, да?       Как будто ничего особенного не происходило. Как будто он не нервничал. Как будто они не поцеловались. Не отымели друг друга через одежду пару минут назад.       Теперь они молча расстегивали рубашки. Все двадцать пальцев отказывались слушаться. Их била дрожь. Они увлеклись этим делом. Игнорировали друг друга. Касались бедрами. По вискам Майка текли капли пота. Ему было жарко совсем не от рубашки.       Они смотрели друг на друга, не решаясь дотронуться. Митч был прав: это уже серьёзно. Когда вы оба голые и трогаете друг друга — это чертовски серьёзно. У этого не так много значений. Всего одно. И ни единого оправдания.       У Майка в голове плыло. Всё стало невесомым, как будто земля больше не держала. Никакой гравитации. Никакого значения. Никакого смысла. Никаких волнений и никаких забот, всё предельно просто.       Он коснулся первый. Осторожно опустил всю ладонь на бок Митча и прикрыл глаза. Под ладонью было горячо и потно, он чувствовал быстрое дыхание не в своих лёгких, слышал эхо пульса.       Митч наклонился. Поцеловал в шею. Опустился ниже, пока Майк медленно вёл ладонь по его спине. Ладонь не скользила, липла к коже, срасталась с ней, стоило задержаться хоть на секунду. Майк присоединил и вторую — пока Митч покрывал поцелуями от плеча до плеча, он дошёл руками до места между лопаток. Там, глубже, билось сердце, на этом самом месте.       Вдруг они одновременно потянулись друг к другу — Майк запустил пальцы в волосы Митча и в ту же секунду с удивлением почувствовал его пятерню в своих. Он отстранился и совершенно трезво спросил:       — Ты тоже так делаешь?       — Да, всегда.       Оба засмеялись.       Они знали друг друга лучше всех, но не знали ничего о сексе друг с другом. Майк никогда не интересовался, какой Митч любовник. Не представлял, каким любовником будет для него. Что ему понравится. Какими они будут после.       Он знал только, чего хотел бы.       Майк вдруг осознал всё это разом. Момент просветления среди лихорадки. Но Митч снова прильнул губами к его шее, так что додумать не удалось: обжигающе холодные поцелуи на раскаленной коже спустились к груди. Майк таял, как мороженое в жаркий летний день.       — Может, это неправильно. Может быть, так нельзя. Ну и похер. Да?       Митч замер и посмотрел на него. Ждал ответа. Майк воспользовался шансом и подтянулся к нему, чтобы поцеловать. Митч застонал прямо в губы. Это было уже слишком. Они оба голые. Митч застонал ему в губы. Майк мог бы кончить в воздух в тот же самый момент. Он старался думать о другом. А Митч покрыл поцелуями все его лицо и шею — когда снова дошёл до шеи, у Майка перехватило дыхание. О другом думать не получалось. Он уже не знал, о чем думать. О чем только думать в такой момент?       Митч облизал его подбородок и добрался до губ. Нежно и осторожно. Медленно. Как на первом свидании. Как будто был влюблен уже очень давно. У Майка в груди сердце задрожало. Рвалось на мелкие куски. Митч налег на него всем телом. Майк тоже не смог сдержать стон.       Он не знал, чего Митч захочет. Не знал, на что готов пойти сам, но это и неважно. Майк сделал бы что угодно. Даже то, что, казалось бы, не мог.       Митч пролепетал, как будто заглянув ему в голову:       — Я просто сделаю тебе приятно. Хорошо и приятно.       Похоже, и он не мог уже контролировать речь. Майку стало интересно, что у брата в голове.       — Делай что угодно. Что угодно, но делай это, Митч, сукин ты сын.       И тот двинулся вниз. Чем ниже остывали его поцелуи, тем жарче становилось внутри. Тем сильнее билось сердце. Тем меньше оставалось мыслей. Только жар, пульсация и губы брата, что жгли каленым железом — снова шею, потом грудь и ребра, и живот, и Майк закрыл лицо руками, прикусил ладонь, не хотел видеть — но губы Митча сразу перешли на внутреннюю сторону бедра.       Никто никогда так с ним не делал.       Майк захлебнулся нежностью. Он не мог содержаться — двинулся вперёд, ничего не касаясь и даже не желая этого, но лицо Митча было так близко, что его дыхание будто оседало на головке члена.       Но Майк всё ещё оставался в трусах. По собственному, вроде как, желанию. Как будто это что-то меняло.       — Вот так нравится? — с улыбкой спросил Митч и, не дожидаясь ответа, провел языком по тому же месту, спускаясь ниже к паху, а потом вдруг приподнялся и поцеловал низ живота — обхаживал все вокруг, не доходя до главного, и Майк предельно ясно понял, что Митч хороший любовник. Наверняка женщинам это нравилось.       Но в трусах становилось невыносимо. Майк болезненно застонал — Митч в тот же момент припал к нему щекой и потерся.       Он потерся о член щекой.       Майк знал, что это случится, он ждал этого и боялся одновременно. Это было неизбежно, но в тот же момент, как это случилось, он, казалось, лишился рассудка. Это уже слишком. Этого много. С того самого момента Митч был везде. Только Митч.       Митч держал за бедро. Можно подумать, его надо держать на своём месте. Наверно, это было не лишним — после того, как Митч наконец достал его член, Майк мог и не сдержаться. После того, как в первый раз провел языком — Майк даже и не подумал бы сдерживаться. Он больше вообще ни о чем не думал, потому что Митч лизал его член. Облизывал головку старательно, будто ничего вкуснее не пробовал. Лакал выступающие капли, будто мучился жаждой. Целовал нежно, как возлюбленного.       Это было что-то новое. Митч боялся обжечь его или обжечься сам.       Так Майку точно никто не отсасывал. Никогда.       Только бы не смотреть вниз.       Майк дрожал. Ему стало легче. Гораздо легче. Ему стало чертовски хорошо. Но вдруг Митч прервался.       Митч прервался и поцеловал его живот. Двинулся вверх поцелуями — вверх по рёбрам и по груди, провёл языком по шее до уха и шепнул:       — Ты солёный.       И Майк схватил его за голову, но поцеловать себя Митч не дал — двинулся обратно, вниз, снова, и взлохмаченные волосы защекотали живот, и теперь Митч без лишних движений наконец-то взял его в рот, подтолкнул навстречу, и Майк все-таки посмотрел.       Наконец-то отпустило. Пытка закончилась.       Митч проглотил. Поцеловал в бедро. Обхватил ладонью. Потерся.       Майк снова задышал. В голове прояснилось. Он приподнялся. Притянул к себе. Обнял за шею. Не дал брату ни единого шанса увернуться от поцелуя.       — Да, я солёный.       Майк навалился на Митча. Напирал до тех пор, пока тот не растянулся на кровати. Залез на него.       — Я не бревно, — сообщил Майк. — Чтоб ты знал.       Митч улыбнулся, но его дыхание сбилось. Он сказал — серьёзно, но гораздо ниже, чем обычно, и с хрипотцой. Майк прежде не слышал его таким. Ловил каждый вдох. Митч сказал:       — Я не сомневаюсь.       Майк смотрел на его губы, пока брат говорил, и совершенно спокойно, с полным пониманием происходящего думал о том, что может их поцеловать. И это правильно — поцеловать Митча. Теперь это правильно. Теперь это нужно сделать.       И он поцеловал. Невесомо прильнул лицом и выдохнул:       — Да? Серьёзно?       — Конечно, — подтвердил Митч с урчанием где-то глубоко в глотке.       Майк почти поцеловал снова — навис над ним и уточнил прямо в губы:       — Да?       Голос Митча дрожал, когда он надрывно шепнул:       — Да…       И Майк поцеловал ещё. Теперь он мог делать с Митчем все, что захочет, как это делал с ним Митч. Мысль превратилась в импульс и прокатилась мурашками по спине. Заколола внизу живота.       Похоже, его тело готово заниматься этим всю ночь.       И он тронул брата. Тронул сразу там, где нужно — не время для прелюдий, мужчин трогают сразу.       Конечно, Майк боялся сделать что-то не так. Он волновался. Чертовски волновался. Но Митчу нравилось — он тихо охнул, когда Майк всего лишь обхватил член рукой. Ещё бы. Они уже давно не ведут советскую беседу.       Собрав мужество в кулак, Майк надавил на головку члена, напоминая себе о том, что это не больно, нет, он не сделает больно, наоборот. Это приятно. Это приятно, когда вот так разминают пальцами головку или насаживают на него свернутую колпаком ладонь, сжимая всё крепче.       Митч сдавленно мычал, не открывая рта. Он всегда оставался старшим — не мог дать слабину при своих.       Стянутая к основанию кожа оголила нежное. Майку стало интересно попробовать на вкус. На ощупь. Это же Митч. Майк должен узнать всё.       Он плотно сомкнул губы. Обвел языком. Горячо, солоно, скользко от его же слюны. На язык попала горечь. Майк сглотнул. Провел вверх по члену сжатым кулаком, собрал крайнюю плоть и всосал кожу, сжимая губами, оттягивая, играя языком. Митч нервно, как от щекотки, засмеялся, а в горло вместе со слюной текло солёное и горькое, горько-соленое, и смех Митча перешёл в стон.       Майк аккуратно поднял край пальцами и поддел кожу языком. Проскользнул между крайней плотью и головкой. Обвел по кругу.       — Майк, блять…       — Я даже не знаю, что я делаю, — признался Майк, освободив рот.       — Черт, ты все делаешь правильно, ты делаешь охуенно, ты молодец.       Митч приподнялся и поманил раскрытой ладонью — Майк с готовностью потянулся навстречу, а Митч взял его лицо в ладони и со всей серьёзностью проговорил:       — Ты молодец, только не останавливайся. Не останавливайся. Продолжай с того же, на чём остановился.       У Майка отвисла челюсть, пока Митч вот так смотрел — только что достав член из его рта. Всё тот же Митч. Смотрел глаза в глаза. От этого в паху заметно потяжелело, и, когда Майк снова занялся делом, он уже не мог долго использовать рот. Кончалось дыхание. Он брал до основания, пытался унять дрожь, захлебывался и до последнего не отстранялся — в жизни бы не признался никому, что перекрывать себе кислород ему нравится. Затыкать горло членом брата. Держать до тех пор, пока оно не начнёт сокращаться. Пока не начнёт темнеть в глазах.       Митч называл его по имени.       — Майки… детка…       Майк подумал, что Митчу, должно быть, так же приятно видеть, что это делает именно он — не сами ощущения, потому что этот член наверняка сосали и получше. Двинув головой в следующий раз, он поднял глаза и поймал на себе взгляд брата. Митч задрожал. Майк выпустил изо рта и довёл рукой.       Когда на пальцы брызнуло — мокро, вязко, горячо — Майк наконец расслабился. У него получилось. Он справился. Митч глухо рычал, и Майк чувствовал, как дрожит всё тело под ним.       — Ты вкусный.       Митч сонно посмотрел на него. Еле открыв глаза. С разморенной, бессильной улыбкой.       — Детка…       Майк придвинулся, и Митч опрокинул его на кровать. Навалился сверху. Поцеловал. Остался на нём. Прикоснулся. Огладил. Не остановился. Поглаживания не прекращались, спустились между ног.       У Майка уже стояло, хотя, казалось, весь он был иссушен до капли. Как круги по воде расходилось желание, не утоленное, живое, зудящее до дрожи, и он надавил бедром на пах Митча, услышав тихий, измученный стон…       Майк открыл глаза утром. Почувствовал под собой жёсткое застывшее пятно и отодвинулся ближе к Митчу.       — Проснулся?       — Нет. Не хочу вставать.       — Тогда давай полежим.       Митч пригладил его волосы.       При свете все стало иначе. Ночные дела можно списать на что угодно. На случайность. Но нет, это не уйдёт от света.       Со всех сторон обступил утренний холод. Со всех, кроме той, которой они прижимались друг к другу. И, пока прижимались, забирали больную, непосильную тяжесть друг у друга. И обоим становилось легче.       Майк обернулся.       — Это же не должно быть так просто, да?       — Не знаю. Это никого не касается. А у нас с тобой все просто. Не жалеешь?       — Нет.       — И я нет.       — Знаешь… ничего и не изменилось как будто.       Но они смотрели друг на друга, как будто в первый раз. Как будто многовековое устройство их быстротечного мира длиною в одну общую жизнь перестроилось совсем иначе, в неведанную прежде, совершенную форму, и время, проходя через неё, тоже обернулось чем-то новым, уплотнилось и устремилось вспять с бешеной скоростью.       — Скажи, мы целовались в детстве? Ты помнишь?       — Конечно, помню. Как я могу забыть.       — Я думал, мне это приснилось.       — Да, приснилось нам вдвоём.       При свете все иначе. Видно гораздо лучше. Все обнажено. Но это уже не пугало. Они целовались с открытыми глазами.       Митч о чем-то думал, Майк чувствовал. На мгновение ему стало страшно. Это был не тот момент, когда катастрофы легко избежать. Все замерло, когда Митч посмотрел на него и спросил:       — Никто не трогал?       Майк не ответил. Но не отводил глаз.       Митч улыбнулся. И кивнул.