О дурных привычках

. . .       Итак, неужели Джонатана не сбил чёртов грузовик. Потому что чувствовал он себя хуже, чем если бы случилось именно это. В горле раскинулась пустыня, левая рука почему-то горела, в ушах звенело, а стенки желудка явно слиплись друг с другом. О голове и помыслить было страшно, словно от этого она сильнее заболела бы. Пришлось полежать неподвижно какое-то время, мысленно считая до двадцати и вглядываясь в темноту; потом Джонатан собрался с духом и сделал глубокий, неприятный в своей сухости вдох. Пора бы решить пару насущных вопросов. Совершив над собой мужественное усилие, Джонатан приподнялся на локтях, намеренный было осмотреться, но не успел проанализировать увиденное, потому как взгляд его натолкнулся на стоящее неподалёку ведро. Ведро романтично поблёскивало пластиковым боком, отражая тусклый свет из приоткрытой форточки. Болезненно напрягшись, Джонатан сообразил, что данный подарок богов предназначался для вполне однозначной цели, так что притянул ведро к себе и смиренно принял наказание организма за своё грёбаное поведение. Он не помнил, что именно сделал вчера после того как покинул комнату, но это было однозначно что-то настолько же необходимое в моменте, насколько жалкое сейчас. Впрочем, Джонатан готов был поспорить, что вчера он тоже был жалким. Ещё один такой день. Лучше не думать об этом, а то стошнит ещё раз… Честное слово, каждый новый раз в самом деле воспринимается хуже предыдущего, или именно вчера Джонатана таки сбил грузовик? Мутное зрение просигналило о шевелении фигуры на полу, которую Джонатан поначалу принял за кучу тряпья. Фигура села; Джонатан вытер губы ноющей рукой (щетина на подбородке, сегодня особенно жёсткая, царапала ладонь), помышляя малодушно спрятаться за ведро. Фигура глядела из потёмок, должно быть, безмолвно порицая.       — … Крайне выразительное, надо сказать, вышло порицание. Джонатан поставил ведро на место дрожащими руками, изо всех сил пытаясь собраться, но его последние извилины ещё не вернулись со вчерашних тараканьих бегов. Фигура чуть наклонила голову, и её витые волосы, немного засаленные и чертовски растрёпанные, упали на укрытое бурым плащом плечо. Смутно припомнилось, что вчера эти волосы были собраны в хвост, но выглядели не намного лучше. Необходимо было придумать, как бы завести разговор, но мыслительный процесс мучительно стопорился сам об себя. Джонатан медленно, осторожно сел, проводя по покрытой холодным потом голой ключице ногтями. Под ними осталось нечто неприятное, от которого страшно захотелось вернуть милое сердцу ведро. Господи, какая же он свинья. И вот такой он спал в чужой постели. Хозяин этой постели, по-видимому, спал на полу, и Джонатан отказывался думать, как оно так получилось. Следующие пару секунд текли в молчании, для Джонатана — гнетущем, для человека напротив, судя по едва различимому в темноте лицу —… Джонатан обратил всё внимание на это лицо. Подождите, лицо ему знакомо. Не слишком близко, но… Это Уилбур Сут. Почти наверняка. Ух ты. Ага. Он спал в постели Уилбура Сута. Прекрасно. Джонатан проснулся в постели ёбаного Уилбура Сута. Ёбаный рот. Со стороны Уилбура Сута вдруг потянулась рука, белая, как у манекена, казалось, даже шарниры видно — с невозможно длинными пальцами и острыми ногтями. Джонатан ничего не мог поделать, кроме как следить за ней, упустив из виду хозяина — она достала до края форточки и толкнула её, чтобы закрыть. Створка ударилась о паз и отлетела обратно к стене, с грохотом ударилась об неё тоже, и немного штукатурки с шуршащим звуком осыпалось за спинку кровати. Джонатан, пережив волну мурашек от всего этого зрелища, пригляделся к истерзанному месту на стене — там уже практически не осталось штукатурки, надо думать, за долгое время такого вот варварского обращения. Но самая главная часть состояла не в этом. В окне была дыра. Дыра зияла острым стеклянным краем и сквозила запахом мокрой апрельской земли да прибитой пыли; кирпичи здания напротив (единственное, что было видно сквозь дыру), вяло отражали лунный свет. Никакого смысла пытаться закрывать форточку при такой картине не наблюдалось.       — Вентиляция? — хрипло спросил Джонатан.       — Был зол, — лаконично ответил Уилбур. Джонатан посмотрел на него, потом обратно на окно.       — Понятно… Абсолютно нормальная вещь. Пауза.       — Я предполагаю, что ты не помнишь последние несколько часов? — произнёс Уилбур низким голосом. — Мы ведь уже заводили разговор об этом. Джонатан неловко поёжился. Он только сейчас заметил, что ему не жарко, как обычно бывает в похмелье, а зябко.       — …В точку. Ты такой проницательный, Уилбур, я впечатлён.       — Я не совсем уверен, было ли это задумано как сарказм или нет, но мне все равно… — Уилбур смахнул с носа раздражающий локон. — В любом случае, если ты хочешь узнать о вчерашнем то, надеюсь, нервы у тебя крепче, чем желудок.       — Почему ты это говоришь?.. — Джонатан нахмурился, чувствуя, как его охватывает странное беспокойство, пусть он и знал, что мог наделать хуйни. — Меня действительно сбил грузовик? Чувствуется, будто так и есть. Я впал в кому на двадцать лет? Правительство захвачено иллюминатами? Дрим трахал меня во сне? Он был не совсем уверен, хочет ли слышать ответ, но вопрос уже был задан, а Уилбура, очевидно, распирали эмоции по поводу последствий вечеринки, которыми ему очень хотелось обременить и их виновника.       — Хорошо, ну, для начала, тебя на самом деле не сбивал никакой грузовик, тебя просто накачали, — Уилбур сделал философскую паузу. — И, кстати сказать, я вроде как сделал это. Джонатан посмотрел на Уилбура так, будто тот подтвердил версию иллюминатов.       — Что? Уилбур, видимо, решив, что вопрос риторический, просто встал, выпутавшись из своего плаща — плащ пах хвойным спиртом, так что теперь и сам Уилбур пах хвойным спиртом. На нём тоже не было рубашки.       — Нет, подожди, — взволнованно позвал Джонатан, когда Уилбур направился к выходу из комнаты, кажется, довольный собой за данное исчерпывающее объяснение. — Подожди-подожди-подожди. Давай попробуем еще раз. Я… Ты что сделал? Я правильно слышу, ты меня накачал? Уилбур приостановился у двери, обернувшись, и невозмутимо кивнул.       — Ага. Ты недоволен? У меня была для этого очень веская причина. На секунду Джонатан потерял дар речи. Его отвратительное состояние получило своё объяснение, но вопросов от этого стало только больше.       — Очень веская причина, — медленно повторил он, глядя Суту в глаза. — Так. Я бы хотел услышать эту причину, чувак. И она должна быть действительно хорошей, потому что после твоего наркотического дерьма я чувствую себя хуже смерти.       — Я пытался помочь тебе, — спокойно ответил Уилбур. — Ты был в стрессе. Весь. Шёл дождь, и это довело тебя до истерики. Так что да, я тебя успокоил. Он сказал так, как будто это все объясняло. Джонатан помолчал мгновение, словно ожидая услышать что-то еще, но Уилбур закончил. Затем до Джонатана, наконец, дошла суть того, что он говорил. Один взгляд на свою исцарапанную руку всё подтвердил.       — Ой. Он снова растерзал свой шрам. Наверняка и остальные не оставил без внимания. Какой идиот. Память начала немного проясняться, хотя разум все еще был затуманен. Джонатан вспомнил теперь, что накануне его намерения по поводу грозы были вполне однозначными, но Кью пошёл на вечеринку Дрима (проследить, порвал ли его обожаемый Сапнап с Карлом, или получилось как обычно), и Джонатан какого-то чёрта тоже потащился с ним по странной слабости духа. Хотя Дрим обычно собирал людей из университета и не любил посторонних, Уилбур, вроде как, дружил с ним, и тоже был там. Видимо, они ушли вместе…? Интересно знать, что за херню Джонатан вытворял на самой вечеринке и сколько из этого видел народ с учёбы. Хотя нет, погодите. Ему не интересно. По крайней мере, не сейчас.       — А… хм… Окей. Хорошо, Уилбур. Прости, что тебе пришлось иметь дело со всем этим дерьмом. Обычно я просто сижу дома, но вчера, типа… Да. Кстати, что именно за наркотик я…? Это вызывает зависимость?       — Расслабься, — Уилбур сделал небрежный жест рукой. Кью как-то обмолвился, что у Сута не стоит брать даже простой табак, если только ты не сумасшедший. «Говорят, он сам делает свой стафф, а значит все его клиенты также его подопытные»… И вот, этот человек говорит Джонатану «Расслабься», после того как накачал его наркотиками. Просто потрясающей пиздецовости ситуация.       — А, — добавил Уилбур, и его лицо приобрело более раздражённое выражение, — какой-то идиот также дал тебе кальций на вечеринке, но это был не я. Сомневаюсь, что у тебя начнётся зависимость, и тем не менее, если начнётся, это не моя проблема. Как и твоё похмелье, кстати, это не я его вызвал, ты просто слишком много выпил. Пиздец ситуации из потрясающего быстро дорос до феерического. Джонатан спросил, да, но он понятия не имел, что такое этот кальций, и кроме того, Сут, похоже, не хотел больше ничего говорить об этом, что было очень красноречиво. Уилбур посмотрел в потолок, вздохнув, потом на порог, который так и не перешагнул.       — Твои раны выглядят так, будто болят.       — Да, выглядят. Здесь ответ Джонатана был хладнокровным. Ему никогда не нравилось говорить об этой своей черте. Типа, кому бы понравилось. Посмотрев на него долгим, чёрным в темноте взглядом, Уилбур внезапно вернулся к кровати и сел рядом.       — Как думаешь, что ты делал на вечеринке? Итак, началось. Джонатан попытался приготовиться говорить деловым тоном. Просто ещё один грёбаный позорный вечер, ничего нового.       — Что-нибудь слишком глупое? — сказал он, осторожно поднимаясь на ноги несмотря на бурю в голове (присутствие Уилбура слишком близко его напрягало). — Странное, безумное? То, чем обычно занимаются на вечеринках? Уилбур не торопился отвечать, и Джонатан, изо всех сил скрывая своё истинное состояние, принялся искать утерянную рубашку. Он не так часто ходил на вечеринки, но когда ходил, то был готов слышать про своё ебанутое поведение под градусом. Или не совсем готов, но куда деваться. Ох, блять, завтра ведь придётся идти на учёбу... А там, наверное, все видели ролик, на котором он лижет стол или что-то в этом роде. Хотя скорее всего он просто где-то прятался и жалел себя. Это было бы лучшим исходом. Либо кто-то спалил, как он ковыряет свой шрам. Хм. Подобное зрелище могло бы напугать впечатлительного студента.       — Ты сказал… — заговорил Уилбур за его спиной, — хм. С чего бы начать. Ты врубил колонку так, что все глохли. И сидел около неё, раскачиваясь, поэтому Джордж НотФаунд побоялся подойти и убавить звук. Пришёл Дрим и наорал на тебя, так что ты расстроился и спрятался в шкафу. Ники пыталась уговорить тебя выйти, но ты отказывался. Потом ты зашёл в комнату, где я и Алекс, кхм…       — Я понял. Видимо, с Сапнапом всё же получилось, как обычно.       — Да. Ну, в общем, Алекс был зол, но ему не хотелось с тобой ругаться, так что он просто ушёл. Дальше мы с тобой что-то пили, уже сам не помню, но тебя настолько волновал дождь, что я попытался спеть тебе один из голосов григорианского хорала. И потом ты разбил мою гитару. Джонатан обернулся, нахмурившись от разочарования в своей личности.       — Прости, — с горечью протянул он, сдаваясь на тему рубашки и обнимая себя за плечи. — Этого не должно было случиться. Я не собирался туда идти... Обычно я не опасен для других, но день был очень тяжёлый. Уилбур протянул ему чёрную майку-безрукавку — эта тоже пахла хвоей.       — Ты не был опасен. Ты дёрнулся в один момент и столкнул на неё шкаф. Потом долго плакал. Пофиг. Всё равно пел я хуёво… Джонатан вздохнул, перебирая в руках полученную вещь и представляя всю эту картину. Теперь он должен возместить ущерб. Сколько стоят гитары? У Уилбура была красивая гитара… Он даже по имени её звал, кажется.       — Ты, кстати, меня поцеловал, — добавил Уилбур тише, отведя взгляд. Услышав это, Джонатан секунду смотрел на него, а затем чуть улыбнулся и облизнул губы. Уилбур мог умолчать об этом факте. Но не стал.       — Что ж, — произнёс Джонатан, слегка наклонившись над ним, — будучи пьяным я могу потерять разум, но точно не вкус. Уилбур ничего не ответил и положил ему на щёку ладонь. Кажется, Джонатану удалось подцепить кого-то во вчерашнем состоянии? Удивительно. Может, всё не так плохо и вышло…       — …В чём причина того, что ты вредишь своему телу, Шлатт? Я уже спрашивал, но ты мне не сказал. Блять. Это наркоман-то будет учить его не наносить своему телу вред?       — Пошёл к чёрту.       — Сейчас такое время, что внутреннее человека давит куда сильнее, чем любое внешнее... И если ты не перекладываешь это на богов или судьбу, как раньше делали люди, нужно хотя бы говорить с кем-то, иначе оно тебя раздавит. Джонатан внезапно почувствовал, как его лицо сводит судорога от всего этого кошмарного разговора. Он внезапно вспомнил, что он тут случайно и вообще не должен с ним разговаривать.       — Послушай, чувак, — выдавил он из себя, — я очень ценю, что ты пытаешься помочь, но тебя это действительно не касается, так что отвали. После этих слов Джонатан осторожно, насколько это возможно с бодуна, отстранился от чужой руки, подобрал ведро и вышел из комнаты на трясущихся ногах, все еще чувствуя туман в голове после недавнего приема наркотиков. Ему нужно было найти ванную… Черт, где ванная? Он никогда не был в доме Уилбура Сута, поэтому, конечно, не мог этого знать, и от поисков ему стало только хуже. Дверей в этом доме было много, и за некоторыми из них, по-видимому, даже были люди. Кью, кажется, рассказывал, что Уилбур Сут живёт в коммуне… Вечность мучений спустя Джонатан остановился босыми ногами на холодном кафеле чужой прокуренной ванной и принялся мыть ведро, в которое наблевал, потому что странноватый светловолосый парень, встреченный в коридоре и представившийся Дэниелом Сутом, любезно проводил его куда нужно. Что за чудесная ночь, однако. В треснутом зеркале отражался человек опухший, с красными от слёз глазами и покрытой запёкшейся кровью щекой, потому как там, чуть пониже скулы, у Джонатана был второй из трёх его шрамов, и самый ненавистный от своей наибольшей заметности. Дрянь. Ему нужно отрастить бакенбарды или что-то типа того. Ирония такова, что подобная членовредительская привычка — следствие этой ненависти, желание избавиться, забыть, снять с себя, но она только усугубляет положение. Джонатан прекрасно об этом знал, но не мог остановиться.       — Наверняка очень больно в процессе, — раздался голос позади.       — Так и есть, — краем глаза Джонатан видел его лицо у двери, разделённое в отражении трещиной на два. — Но в этом-то и вся суть, не так ли? Уилбур молчал мгновение. Он заметил последний шрам Джонатана — тот, что на плече, переходящий на солнечное сплетение. И не подумал отвернуться, словно знать не знал, что такое такт, словно это его право. Вот урод.       — Можно взглянуть? — сказал он. Джонатан почувствовал, словно глаза Уилбура жгли его, поэтому резко подобрал с края заставленной какой-то рассадой ванны майку и надел, сжав зубы.       — Ты уже взглянул. Он сказал это, пряча под край одежды и запястье, с которого капала розовая от крови вода. Чёрт. К тому, что люди видят щёку, удалось кое-как приспособиться, по поводу руки этот процесс ещё протекал. Джонатан даже надел на чёртову вечеринку рубашку с коротким рукавом, но сделал это только потому, что уже давно держался без рецидивов, и на коже не было свежих следов. Обычно он объяснялся с любопытным словами по типу: «Я был молод, глуп и хотел внимания», просто для того, чтобы не объяснять правду. Но, чёрт возьми, такой фигнёй никого не обманешь, когда ты снова и снова вскрываешь одни и те же раны вместо того, чтобы делать новые, как все нормальные люди.       — Я остановил тебя вчера, — спокойно напомнил Уилбур, подходя и вставая у него за плечом. Слова вышли тихими, а глаза теперь были направлены в глаза отражению Джонатана. Заметив, тот отвернулся в раздражении. Его взгляд всегда блуждал, когда не хотелось отвечать на подобные вопросы.       — Вот он я, — выдавил Джонатан ядовито, — с местным наркоторговцем, проверяющим мой селфхарм после вечеринки, где он, по сути, накачал меня наркотиками и привез к себе в квартиру. Классическая комедия.       — Я не торговец, — возразил Уилбур, садясь на пожелтевший борт ванны, — кто тебе такое сказал? Аптекарь, это да. Но торговать — не торгую, и вообще своими творениями не разбрасываюсь. А, вот как. Ну, это, конечно, кардинально поменяло дело. Джонатан тяжело выдохнул, вытащил руку из-под майки и протянул её Уилбуру, не глядя ему в глаза. Всегда было больно показывать кому-то её после тех случаев, когда он снова впадал в членовредительство. Шли годы, он надеялся, что не вернется к хуйне, и каждый раз, когда что-то случалось, какой-то триггер, воспоминание об аэропорте или простая грёбаная гроза, он делал это снова. Затем он носил закрытую одежду и пластыри, которые ненавидел, отчаянно ожидая, пока заживут порезы, они с каждым разом заживали все хуже и хуже, и он чувствовал себя таким слабым, потому что всё ещё находился под контролем этого дерьма. Он хотел хоть что-то контролировать, но в итоге поддался слабости, пошёл на какую-то вечеринку и сошёл там с ума. Как обычно. Когда же всё кончится. Когда можно будет выдохнуть. Когда можно будет жить без страха. Уилбур с молчаливым вниманием смотрел на многократно расчерченный шрам, положив ладонь Джонатана себе на колени, и выглядел так, словно делал выводы.       — Я остановил тебе кровь, налив туда виски и обложив кучей ваты, — поделился он занимательным фактом.       — Лекции по первой помощи с биологии явно были теми, за прогулы которых тебя отчислили из школы.       — Я был накурен, — Уилбур невозмутимо пожал плечами. — Кроме того, я предпочитаю химию. Как долго ты этим занимаешься?       — Пять лет. Но в любом случае я не вижу причин, по которым это твоё дело, Уилбур. Уилбур посмотрел ему в лицо, потом на плечо. Джонатан закатил глаза, не зная, куда деть свою беспомощность. Возможно, идея безрукавки оказалась гораздо глупее, чем он думал изначально. И вообще идея этой тупой вечеринки. Уродовать себя там или на вечеринке? Велика ли разница? Он больше не был хозяином своего тела, сколько бы ни мучил его, пытаясь что-то доказать.       — Тебе не нужно никого убеждать, что ты сильный, — вдруг сказал Уилбур. После этого он отпустил руку Джонатана, встал со своего места и покинул ванную комнату. Джонатан проводил его оторопелым взглядом.       — Ты кто, грёбаный психолог? — крикнул он Суту вслед так твердо, как только мог, несмотря на спазм в горле. Ответа не последовало. Повернувшись к раковине, Джонатан опустил на неё руки и наклонился, задержав дыхание; слёзы рвались наружу, а он пытался остановить их. Блять. Он прошёл через несколько терапий — государственных и частных, выяснил, что особой разницы между ними не было; поменял целую кучу таблеток, образ жизни, своё отношение и подход к лечению, но в конечном итоге это привело его к задымлённой ванной с подозрительной рассадой под плёнкой и запачканной кровью раковине, в которую капали его слёзы. Пожалуй, утешения были худшей частью. Это было то чувство, когда за тобой следят и пытаются помочь при симптомах там, где саму болезнь вылечить невозможно. Отчасти поэтому он сбежал из Штатов… Людям вроде Джонатана, а именно больным придуркам, нравилось думать, что о них никто не заботится, но правда заключалась в том, что люди вокруг них на самом деле пытались помочь. И это было труднее принять, чем равнодушие. Потому что когда человек пытается помочь, ты всегда либо разочаровываешь его тем, что лучше тебе не стало, либо радуешь, притворяясь. Джонатан не мог сказать, было ли утешением то, что сделал Уилбур, но перенести это оказалось почти также тяжело. Как ему всё это надоело. . . .