Философия над мыльной водой

. . .       Какова душа у человека, что ему совершенно плевать на себя? У него нет и не может быть перспектив. Он существует инертно. Его легко назвать пустым местом — так и есть; легко предсказывать бесславный конец и кликать отвратительным созданием. А вот исправить эту ситуацию уже немного сложнее. Кажется, сам живущий должен найти свой смысл жизни, но ты заходишь в тупик, потому что не имеешь никакой мотивации его искать. И это слабость. Все понимают. Ты сам понимаешь, и даже не осуждаешь себя, потому что на это тоже нет мотивации. Один из учителей однажды сказал Уиллу, что с таким отношением, таким тотальным отсутствием амбиций его жизнь станет бесконечным круговоротом боли, из которой нет выхода. Уилл ответил, что ему всё равно. Потому что если он уже тогда не чувствовал смысла существовать, то о будущем думать было просто незачем. Сейчас кое-что изменилось, он выпустился из школы, нашёл работу и немного повзрослел. Количество страданий чуть-чуть уменьшилось, только жизнь не стала понятнее от этого. Впрочем, Земля продолжает крутиться, вселенная расширяется или сжимается, а отдельно взятый человек может делать, что хочет, или не делать ничего, если не может. Уилл мыл пол от крови Чарли (потому что Джордж не занялся бы этим даже под страхом смерти), вытирал жаркий пот со лба, то и дело откидывая назад лезущие в глаза локоны, и думал о том, что его друг, брат, как они себя называли в Сутхаусе, возможно, больше не вернётся домой. Два дня назад Чарли смешал джин с трамалом, и Техно забрал его, как случай передоза. Техно не говорил, что прогнозы ужасны, но он также не говорил и обратного. Уилл всё понимал. Уилл был накурен тогда и сейчас тоже накурен, но понимает. Уилл видел, как Чарли застлало глаза маслом, и что-то сломалось внутри него, и пол после этого стал окровавленным. Вот так кто-то жил, имел значение хотя бы для маленькой нездоровой семьи Сутхауса, а теперь он может просто взять и исчезнуть, и останется от него только пара вещей в захламлённой комнате, которую он делил с Джорджем Монтагу. Уилл убирал здесь, чтобы о Чарли не думали плохо, если кто-нибудь из властей сюда заявится. Больше некому. Когда Уилл убирал, его частенько посещали тематические мысли. Например, почти гордое: «Теперь я могу умереть в ближайшее время, и сажевым не будет противно разбирать вещи в моей комнате». Уборка — это стирание следов жизни. Уилл находил большое удовольствие в том, чтобы не оставлять следов своего пребывания, но стирать следы Чарли оказалось совсем неприятно. С другой стороны, кровь — это скорее след смерти. (Возьми себя в руки, не надо хоронить брата заранее, блять…) Бульк — тряпка плюхнулась в ведро. Уилл снова не слишком эффективно вытер лоб о ткань рубашки Шлатта, наклонив лицо к плечу, и опустил руки в тёплую воду. Мыло защипало ободранные заусеницы, царапины после кошачьих когтей и ссадины от столкновения с Дримом. Такая хорошая рубашка. Очень удобно, что у неё короткие рукава. А Шлатт хотел её испортить. Амбиции, да?.. Уилл не знал, как заставить себя хотеть жить. И если он доживёт хотя бы до болезненного будущего, это будет уже победа. Впрочем, праздновать её всё равно некому. Есть такая штука — синдром отложенной жизни. Болезнь поколения, так говорят. Это когда ты бесконечно откладываешь свои лучшие вещи и лучшие мысли, по определению готовишься непонятно к чему, проводишь на фейковом низком старте каждый свой сегодняшний день и не-живёшь в «завтра», которое никогда не наступит. Мэтт так себя вёл (каждый в Сутхаусе имел уникально хуёвый стиль жизни). Уиллу же сложно было даже представить себе подобный день. Он не понимал, как должно выглядеть его «завтра». Зато он ничего не откладывал. С другой стороны, у него ничего и не было. Он мог бы сесть в тюрьму и не чувствовал ничего по этому поводу. Возможно, даже наверняка, в тюрьме он пересмотрел бы свои взгляды, но сейчас не мог придумать, как принудить себя сделать это заранее… Мелодия звонка пиликала звуками «Notches», по меньшей мере, минуты две, прежде чем Уилл осознал, что это за звук. Он снова повис. Это плохой знак.       — Да, Техно? — выдохнул Уилл, зажав трубку между плечом и ухом, чтобы продолжить уборку. Он не стал готовиться к тому, чтобы услышать плохие или хорошие новости. Он вообще никогда не готовил себя к новостям.       — Здравствуйте, мистер Голд… — ответил незнакомый голос. — Это я, Филза. Дэйв занят, поэтому попросил позвонить и рассказать про состояние вашего друга за него. Уилл на секунду остановил движение тряпки по полу, услышав это; потом возобновил, равнодушно наблюдая за появлением и исчезновением разводов. Он видел этого Филзу пару раз, кажется, тот был другом Техно, однако тот факт, что чувак зовёт Техно «Дэйв» — это какое-то уродство.       — Меня никто не называет мистером Голдом, — сообщил он спокойно, не желая, чтобы уродству подвергали ещё и его.       — Как, в таком случае, Вас называют?       — Уилл. Уимпфред. Уилбур Сут. Гельмо. Этот парень, Тот парень.       — Что ж, будем знакомы, Уилбур Сут… Почему именно Сут, кстати говоря? Вас всех так зовут в этой… группе?       — Это семья, а не группа. Не всех. Кто захотел, тот называется общей фамилией. Некоторые оставили старую.       — О… — протянул Филза и помолчал, видимо, обрабатывая эту сложную для восприятия информацию. Уилбур тоже ничего не говорил, он натирал пол.       — Кхм, — снова заговорил Филза, — так вот… Ситуация Чарли Сута действительно тяжёлая. И поскольку нет прямых родственников, которым я мог бы позвонить, Дэйв сказал сообщить Вам. Моя смена закончилась, так что это не считается официальным звонком, просто Дэйв хотел предупредить. Уилл сел ровно, положил тряпку в ведро и поднял влажную руку к трубке. Он не был ни главным, ни старшим в семье, он просто был, и не нёс фактической ответственности за её членов. В Сутхаусе никогда не было лидера. Каждый был каждому братом, и Рианна — сестрой им всем, и это значило, что они, восемь погорельцев из мест временного содержания, причастны друг к другу в равной степени. Уилл знал, что так будет не всегда. С их-то образом жизни… С тем, что именно этот образ жизни и собрал их вместе.       — Понятно, — сказал он. — Что именно ты имеешь в виду под «тяжёлой ситуацией», лекарь?..       — Чарли впал в кому на несколько часов. Сейчас вышел из неё, но нельзя сказать, как надолго. Дэйв на дежурстве, следит, но мы вряд ли сможем помочь, если юноша вернётся к прежнему состоянию.       — Ясно. Повисло молчание. Уилл сидел на полу, сжимая свободной рукой ткань джинсов над коленом, и задавался вопросом, почему первым должен был стать именно Чарли. Уиллу всегда казалось, что у Чарли было больше шансов на жизнь, чем у остальных — что-то чувствовалось в его личности, может ещё тлеющий огонь в глазах, может на долю менее пассивное поведение — если бы Уиллу пришлось делать прогнозы, кто из них не умрёт до двадцати семи, то он выбрал бы Чарли. И всё же, Чарли был в тяжёлой ситуации. Не Дэвид, половину своей жизни проводивший под травой. Не психонавт Мэтт, не Рианна с её алкоголизмом, не Джордж и не Дэниел, у которых зим выходило больше, чем им на двоих лет, не Джек, лечащий свою тревожную депрессию морфином и, в конце концов, не сам Уилл, у которого были грибная ферма, космические пространства и ебучие эксперименты.       — Это под влиянием семьи Вы делаете эксперимент из своей жизни?.. — донеслось из динамика, и Уилл внезапно понял, что говорил вслух.       — Я позволяю жизни сделать эксперимент из себя, — поправил он, приминая пыль в гнезде трубки подушечкой пальца. Судя по вздоху, Филза ответ не оценил.       — Оно того не стоит… Вы ещё так молоды. Уиллу нечего было сказать на это, он щёлкнул зажигалкой и вдохнул. Горячий воздух привычно обжёг его лёгкие.       — Потом ведь будете жалеть, — прокомментировал медик печальным голосом, словно знал, что происходит. Или, может быть, Уилл снова говорил вслух случайные вещи.       — Понимаешь… Филза… очень сложно думать о том, будешь ли жалеть потом, если ты ничего не понимаешь уже сейчас. У меня чёткое ощущение, что всё… Что я еду на поезде, а впереди строят железную дорогу. Я потом выхожу на какой-нибудь станции, оглядываюсь и не понимаю, где я нахуй. Ведь дорогу, как оказывается, прокладывают шизофреники, меняя решение каждые тридцать метров… И вот, в какой-то момент я моргаю, а в следующий — поезд летит прямо на меня.       — Если на Вас летит поезд, Уилбур, Вы можете просто отойти с рельсов. У Филзы был мягкий голос. Уилл беспомощно огляделся, сам не зная, почему ищет собеседника взглядом, волосы упали ему на глаза. Он откинул пряди ладонью, те благополучно упали обратно.       — Надо бы обрезать их к чёрту... Надо бы...       — Кого? рельсы? — не понял Филза. Можно было бы положить трубку и не обсуждать с незнакомым человеком такие вещи, однако Чарли, возможно, умрёт сегодня, и несмотря на то, что Уилл делил ношу с остальными, он не мог не признать, что это заставляет его душу дрожать.       — …Он сорвался как раз потому, что в нём была жизнь, — предположил Уилл после паузы, поднимая голову к потолку, чтобы сила притяжения сбросила кудри с его лица сама. — У него было то, чего нет, например, у меня. Кто бы мог подумать, что надежда может погубить человека… Штука в том, что раз ты надеешься, значит тебе есть, что терять. Когда ты потеряешь это, когда надежды разобьются, ты разобьёшься вместе с ними. Чарли убила вера в лучшее.       — Нет, Уилбур, не убила, — тихо возразил Филза, — и я надеюсь, что он выкарабкается. Нельзя говорить о человеке, как о мёртвом, пока он ещё жив. И, прежде всего, вред ему нанёс препарат, а не мысли о том, что мир не такое плохое место.       — Он мечтал о мире, которого нет… — Уилл сделал последний затяг и медленно наклонился над мыльной водой, разглядывая мутный блеск того, что должно было быть отражением. — Его счастье было в том, чтобы уехать в какое-то «куда-то», которое не существует. Так не протянуть долго… Это парадокс, но ты проживёшь дольше, если смиришься. Наша природа такова, что разуму всегда видится некий лучший способ жить, хотя он сам не знает, чего хочет. Все его желания порождены обычным эволюционным механизмом — я на самом не прогуливал биологию… Чего там хотят люди? Не стареть, например? Это грёбаная статичность, состояние, в котором невозможно жить в физическом смысле этого слова. Свобода? Абсолютная свобода — это просто пустота. Полнейшая пустота. Смысл жизни, божья воля? Если бы у мира была цель на всех, она была бы важна для каждого человека конкретно? А были бы тогда вообще отдельные друг от друга людские сознания?.. Человека ведь формируют его стремления. Уилл встал, чтобы посмотреть в окно. Улица. Уродливая и серая, но улица. Окно в комнате Уилла же смотрело в стену... Недавно это увидел Алекс — он был в ярости, что такие окна существуют, его это расстроило до крайней степени. Самому Уиллу было всё равно, куда выходит его окно.       — Я когда-то хотел понять других людей, — продолжил Уилл, помахивая телефоном у себя перед лицом в качестве выразительного жеста. — Я думал, что нехватка понимания — источник бед человеческих. Но штука ли, на самом деле понять другого человека? Почувствовать то же самое, что и он… Сердце одного человека, в реальности, такое маленькое, что не может вместить и его собственной боли. И нас таких миллионы, миллионы зомби, ищущих понимание. А ошибки? Люди всегда хотят исправить свои ошибки. Представь себе мир, где все ошибки можно исправить. И как жить в таком? Я, например, дитя двух буквальных бездомных. Определённо ошибка. Или надо сразу рождаться, где надо? Был бы тогда я? В другой семье, в другой стране… Например, люди, страдающие от рака или похоронившие ребёнка. Они всё бы отдали, чтобы избежать случившегося, но эти страдания уже стали частью их личности. Единственное, что они могут сделать — принять это. Просто держаться так долго, сколько смогут, и не плыть против течения, которое всё равно убьёт их, но позже, а не раньше. Вот и вся разница, которая доступна такому жалкому существу, как человек. Было тихо. Уилл снова прижал телефон к уху плечом, чтобы освободить вторую руку и открыть окно. В горле было сухо и горько. Вдруг подумалось, что Филза, должно быть, не слушал его или не понял. Или Уилл выключил звонок посреди своего потока мыслей… Он часто нажимал случайные кнопки после курения.       — Жизнь не идёт против тебя, Уилбур… — всё же ответил Филза доброй и ласковой, но печальной интонацией. — Она не питается твоей болью и страхами. Она просто идёт. И в великом множестве этих случайных болезненных вещей, которые случаются с людьми, есть как те, что причинят тебе боль, так и те, что принесут что-то хорошее. И надежда нужна не чтобы сильнее разочаровываться, а чтобы помнить об этом факте. Не то за громадой принимаемого горя ты забудешь, зачем она тебе, вся эта жизнь.       — И зачем?.. Пауза.       — Сложный вопрос, приятель. Уилл закрыл лицо рукой, и разочарование укрыло его, словно волна — утопающего. Он прижался к пыльной москитной сетке, тяжело вдыхая холодный лондонский воздух — снова и снова. Такова была его жизнь. Раз, два, раз, два. Вдох-выдох, ещё час. Раз, два, раз, два, вдох-выдох, ещё пятьдесят минут. Жизнь не давит на тебя, просто ты давишься ею, ты делаешь вдохи, которые отравляют тебя, и не можешь победить это, поэтому не возглавляешь, нет — ты присоединяешься и начинаешь травить себя напополам с безжалостным Лондоном. Можно уехать из города, как хотел Чарли. Из себя не уедешь.       — Все говорят не забывать, что важно, — задыхаясь, пожаловался Уилл, — но у меня такое впечатление, что никто не помнит сам. Либо этого важного не существует и вовсе. Филза молчал какое-то время и заговорил только тогда, когда Уилл уже не ждал ответа.       — Вот, как обстоят дела, малыш. Для меня важно благополучие моих близких, время, проведённое с любимым сыном и лучшим другом. Мне также важно помогать окружающим по мере сил и… просто наслаждаться миром. Хорошей погодой, искусством, его устройством. Но я не могу просто объявить эти вещи, как главные ценности человечества, которым ты должен следовать. И никто не может, потому что у тебя для этого твой собственный опыт и жизненные ориентиры. Отложи на минутку свой пессимизм и назови шесть вещей, которые тебе нравятся прямо сейчас. Сбитый с толку, Уилл отклонился от окна, широко распахнув глаза.       — Твой голос, — сказал он.       — Так, ещё?       — «Crywank». Тёмно-бирюзовый цвет… Химия.       — У тебя прекрасно получается.       — Церковные росписи... Один парень с вечеринки. Но ему не нравится то, что я связан с веществами.       — …А-кхм. Что ж… Я рад, что твоя симпатия не направленна на кого-то, кто утащит тебя глубже, Уилбур. Ты мог бы, э... разорвать пару связей с ними, раз человек, чьё мнение для тебя важно, это не одобряет?.. Хм, ну да, звучит логично. С другой стороны... Как там говорят, подстройка под партнёра?.. Но Шлатт ведь ему не партнёр... Наверное, это не считается. В голову неожиданно пришёл вопрос, точно ли вообще стоило это говорить. Уилл моргнул.       — Мне, наверное, не стоило это говорить.       — Что ты, — неловко посмеялся Филза, — продолжай. Расскажи о нём — кто это? Почему он тебе нравится? Уилл положил ладонь на щёку, чувствуя, как краснеет, и непонятное чувство обернулось вокруг его сердца. Он никогда не рассказывал о своих влюблённостях кому-то старшему, только людям из Сутхауса и иногда, если дело касалось секса — Дриму. Это всё было каким-то странным, если честно.       — Ну… Я не знаю. Он меня поцеловал и теперь я не могу выбросить это из головы... Он боится дождя и я не знаю, почему, и это меня просто убивает…       — Уилбур?       — Да?       — Ты можешь его спросить.       — Сложно...       — Просто имей в виду такую возможность, хорошо? Задумавшись, Уилл попробовал представить, как разыскивает Шлатта и задаёт ему такой вопрос. Он уже вёл себя бесцеремонно со студентом, чего тот категорически не оценил. Но это также значит, что ещё один бестактный вопрос не должен сильно испортить ситуацию.       — Ладно.       — Мы только что нашли несколько причин, по которым тебе не стоит страдать, не так ли? — сказал Филза, и улыбка звучала в его голосе.       — Видимо, так...       — Дэйв уже давненько ждёт свой телефон назад, но я попрошу его отправить тебе мой номер, хорошо?       — Почему?..       — Потому что ты очень умный и чувствительный молодой человек, и я хотел бы, чтобы тебе было, куда позвонить при надобности. Вдобавок, о тебе заботится Дэйв, а друзья моего друга — мои друзья. Часто моргающий Уилл кивнул, глядя в окно и чувствуя себя очень странно от всего этого дня.       — Ладно. И после того, как линия прервалась, от Техно в самом деле пришёл контакт под именем «Вороний отец». По наверняка курильщическим причинам Уилл решил, что он, должно быть, воронёнок. А потом он вспомнил про Чарли. И вся беседа показалась ему жуткой в своей беззаботности, потому что в следующий раз они, вероятно, будут обсуждать не ментальное здоровье, а время смерти Чарли, и- Вдох-выдох. Нельзя говорить о нём, как о мёртвом. . . .