Ночь независимости

. . .       Это была середина ночи, когда пришло сообщение от Уилла. Сообщения от Уилла всегда приходили среди ночи, причём выбираемые им ночи были, конечно же, самые странные. Небо над головой Джонатана было блестящим и антрацитовым, а воздух пах снегом — и это летом, сентябрь начнётся как раз завтра. Джонатан пытался выучить что-то к завтрашнему дню, сидя на балконе своего университетского общежития в тонком одеяле, потому что у Кью в комнате была внезапная деловая встреча с Карлом и Сапнапом. Судя по звукам, встреча проходила плодотворно. Так, значит, разрешалась их драма, м? Оба ревнивца оказались слишком привязаны к Сапнапу, чтобы послать его за такое вот вопиющее предложение? Ведь это совсем надо не иметь гордости… Впрочем, чужие отношения, кто их знает… Сообщения от Уилла всегда приходили в такие ночи, когда ты и сам не знаешь, спишь или нет. Либо же сообщения Уилла делали всё таким странным, Джонатан пока не решил.

«тебе доверили нож на вечеринке» — написал Уилл.

«1. буду резать торт

2. буду резать людей

3. буду резать себя

4. мне не доверили нож»

Прочитав это, Джонатан вздохнул и отогнул в тетради страницу, чтобы проверить, сколько ещё конспекта осталось. Полученная информация расстроила его. Сообщения Уилла также заставали Джонатана тогда, когда ему хотелось сделать что-нибудь несовместимое с жизнью, или ещё вариант — не было такого времени, когда ему этого не хотелось. «Инвестиционное проектирование подождёт?» — напечатал он, потирая зудящие от усталости глаза. Ответ пришёл сразу:

«заниматься прекрасным и бессмысленным дерьмом тоже нужно. иначе бессмысленным дерьмом станет всё остальное».

Из комнаты через дверь донёсся чей-то особенно несдержанный писк, и Джонатан, поморщившись, подвинул свой стул, дабы не дай бог чего не увидеть через стеклянную дверь и висящую на ней полупрозрачную простыню — жалкое оправдание шторы. Пожалуйста, Уилл, спаси меня со своим бессмысленным дерьмом, потому что я как обычно не способен жить эту жизнь. Так это называется… Пробежавшись по вариантам глазами ещё раз и хмыкнув на то, что этот прикол в понимании Сута — что-то прекрасное, Джонатан попытался перенастроить мысли. Итак, что ему делать с ножом на вечеринке. После небольшого размышления в диалог полетело креативное: «5. Меня не пригласили на вечеринку». Дрим, например, больше не приглашает. Сообщение сразу отметилось, как прочитанное; Джонатан отложил тетрадь на борт балкона и потянулся. Затёкшее тело отозвалось нытьём связок. Он учился дни напролёт в последнее время, потому что в конце апреля оказался на грани отчисления за неуспеваемость. Всё его истерики виноваты, из-за них было хуй сосредоточиться…

«я бы порезал людей»

— ответил Уилл беззаботным текстом. Джонатан хмыкнул снова. Он не стал говорить, что сам на самом деле резал бы себя, потому что шутка должна быть неправдой или хотя бы тем, о правде чего прекрасно осведомлены не все участники беседы. Джонатан отправил: «Злой ты».

«я парень из криминального мира»

— мгновенно отозвался Уилл. «В чём твои преступления, кроме членовредительства?»

«возможно, незаконные эксперименты над людьми в лабораторных условиях. или это были крысы» «не уверен»

Здесь Джонатан снова на секунду задумался о том, насколько шутки реальны. Общаться с Уиллом на отвлечённые темы было довольно просто, но в такие вот моменты по спине отчего-то пробегал холодок. Джонатан старался отмахиваться от мыслей о своих опасениях большую часть времени. «Живодёрство, — отправил он. — Так и запишем».

«беру и делюсь подробностями криминальной жизни!.. ты такой единственный»

С этим сообщением преступник скинул эмоджи поцелуя, Джонатан хмыкнул в третий раз. «Конечно, ты рассказываешь мне подробности. Я твоё духовное спасение. Я священник. Моя работа — слушать о преступлениях людей».

«какая чудесная работа!

поведай что-нибудь из профессиональной практики, а то я сижу в ванне, и кроме бутылки вина почему-то нет никого, кто составил бы мне компанию несмотря на тот факт, что я живу в такой большой квартире».

«Ты пишешь мне из ёбаной ванны?»

«ну да, мне просто никто больше не отвечает».

Не то, чтобы Джонатана слишком строго воспитывали или держали подальше от темы секса, он просто по натуре не слишком понимал, как взаимодействовать с сексуальностью, и полнейшее отсутствие опыта нихрена не помогало. Тем не менее, сейчас он находился в ситуации, когда сам факт текущего положения заставлял его сердце вопросительно дрожать, а горло сохнуть. Причём Уилл вряд ли задумывал это так. Но мог и задумать. Кто его, блять, знает.

«джеееееееееееееееееееей».

«пожалуйста, не бросай меня ты тоже,

а то я без перерыва думаю о хуйне и

не могу ни с одним человеком из сутхауса поговорить честно и»

«начинаю терять себя, пока притворяюсь».

Джонатан опомнился. Чёрт, точно. Он и забыл, что у импульсивного ночного поведения должна быть причина. Уилл, на самом деле, плохо переварил трагедию в своём доме, и если бы он жил один, то уже бы сдался, Джонатан почти уверен. Но в его окружении были другие, кто тоже страдал, и это обстоятельство по какой-то причине заставляло его держать себя в руках и, конечно, держать всё в себе. Джонатан однажды поинтересовался, почему Уилл не поделится своим состоянием с теми, кто понимает его лучше всех. Уилл тогда не смог подобрать точных слов, но его ответ был понятен и без того. «…Рассказывать им о своих чувствах по поводу его смерти бессмысленно, ведь они разделяют всё до последней истерики и сами едва могут встать под этой тяжестью. Они все — то же самое, что и я, и причинять им боль, показывая, что я не справляюсь, означает причинять боль себе». Джонатан решил сделать для Сута то, что может, пусть это и было чертовски немного. «Я здесь, Уилл. Что тебе поведать?»

«самый пиздец из того, в чём тебе каялись»,

— пришло почти сразу. «Тайна исповеди, слышал такое?»

«пожааааааааааааааааааалуйста джей»

Разговор возвращался в более лёгкое русло. Отдавая дань уважения своему образу дохуя недотроги, Джонатан закатил глаза, но всё же сделал это с теплотой. Ему нравилось, когда Уилл называл его Джей. Он задумался, размышляя над хорошим ответом, но тут что-то стукнуло внутри комнаты, и сидящие там совершенно неприлично захихикали, напоминая о себе. «Однажды один мужчина признался, что выставил своего одногруппника в ночь за дверь, чтобы потрахаться сразу с двумя парнями. Ты можешь представить себе такого грешника, а?»

«отвратительно. наверняка он ещё и не стесняется целоваться со своими парнями при посторонних».

«О, этого он совершенно не стесняется».

«спасибо, джей, мои убийства теперь не кажутся настолько тяжёлой ношей для моей совести»

«Я не простил ему грех, кстати. Иисус терпеть не может, когда кто-то трахается через стену от своего лучшего друга».

«он попадёт в ад, как думаешь?»

«Вероятно. Что насчет тебя? Расскажи мне о своем величайшем преступлении». Уилл сначала долго печатал (Джонатан в этот момент занимался подсчётом звуков, которые долетят до него за единицу времени), потом остановился и молчал какое-то время. Немного уставший ждать, Джонатан было потянулся за конспектом, но тут в диалог пришло, наконец, преступление.

«ну, однажды я сделал нихуёвую такую подделку декларации независимости, очень качественную, и попытался продать ее на чёрном рынке за очень высокую цену. разумеется, как оригинал. никто её не купил, потому что, я думаю, она нахер никому не сдалась».

Это ж додуматься надо. «Недопонятый, блять, гений».

«она до сих пор лежит у дэвида на полке в библейском сборнике между страницей с засушенными чайными листьями и моей стихотворной пародией на свод законов британии. крайне недооценённый труд, между прочим».

Джонатан полюбовался диалогом, улыбаясь почти в восхищении. Уилбур Сут, всё же, человеком был крайне специфическим. Ёбаный рот, подделка, сука, декларации независимости… Тут в голову пришла внезапная глупая мысль. Джонатан решил сразу её воплотить. «Я покупаю на эту хуйню. Сколько?»

«ой, — отправил Уилл, — правда? просто джек немного пролил на неё настойку с перцами, и теперь… есть только версия 2. что значит 'просто первая версия, только с разводами от перечной настойки'. она никому не была нужна, пока была в порядке, и в текущем виде я не уверен, что её можно будет выдать за оригинал».

Ухмыляясь от странности всей этой ситуации, Джонатан написал уверенное: «Назови цену». Растерявшийся Уилл не отвечал какое-то время. Он, видимо, тоже не мог понять, где границы шутки.

«кхм, — пришло наконец, — сомневаюсь, что студент может заплатить такую цену. в конце концов, речь об очень серьёзном документе».

«Церковь очень богата, Уилбур, ты знаешь. Деньги — это не проблема».

«ну» «ну я не знаю» «пусть будет две сотни фунтов» «такая цена, и никто никогда её не увидит. договорились?»

«Какой смысл иметь декларацию независимости, если я никому не могу ее показать?»

«что ж, аргумент. тогда четыре сотни и сможешь показывать».

«Твоя карта привязана к номеру телефона?» … Ответа не последовало. Джонатан готов был поспорить, что Уилл в этот момент подозрительно щурился, ведь ему явно нужны были очки. Минуту спустя Джонатан самостоятельно нашёл его карту в приложении и скинул на неё четыреста фунтов. Вот папа-то удивится… м-да. Спустя несколько долгих мгновений в диалог пришла реакция Уилла. Он сказал:

«ебать».

За этим последовало некоторое ошарашенное молчание. В следующий момент у Джонатана зазвонил телефон, и он тут же снял трубку, чувствуя странный адреналин в груди.       — Ёбана мать, Джей, ты с ума сошёл? Ты пьян? Ты ограбил банк?! — проговорил Уилл, и эмоции в его голосе были такие яркие, что Джонатан сразу понял: оно того стоило.       — Я не пьян, — ответил он, стараясь сохранять голос спокойным.       — Значит, банк? — Уилл выдохнул в волнении, и наверняка он сейчас очень хотел ходить по комнате, но ограниченное внутриванное пространство не позволяло сделать этого. — Почему ты не позвал меня? Я всегда хотел ограбить банк…       — В банках обычно куда больше денег хранится, Уилл.       — Откуда мне знать!.. Наступила странная пауза. Прикусив губу, Джонатан выдохнул, надеясь, что выдох этот вышел не слишком громким.       — Я хочу получить свою декларацию независимости, — сказал он. Уилбур на том конце издал какой-то поражённый звук и, как Джонатану подсказал звук воды, всплеснул сводной рукой:       — Окей, ну, ладно…! Как… Я… мне её принести? Сейчас? Я могу…       — А ты не придешь потом ко мне домой, чтобы совершить преступление, если я скажу тебе свой адрес?       — Ты живёшь в общежитии при университете, Джей, я знаю, где это, — напомнил Уилбур так, словно Джонатан и в самом деле немножко сумасшедший и надо бы себя с ним аккуратнее вести, — но в любом случае, я мог бы, если ты хочешь… Выбирай преступление, наверное.       — Я думаю, что прямо сейчас ты переманиваешь человека божьего на тёмную сторону.       — Кажется, я именно это и пытаюсь сделать. Услышав последние слова, Джонатан сглотнул, обернулся и посмотрел на дверь. Пользы от их шторки было совсем на каплю больше, чем от Уиллова дырявого окна. Ночь выходила жуткая, тупая и захватывающая. Завтра инвестиционное проектирование, на котором ему необходимо отвечать абсолютно безукоризненно после их с Кью хуёвой истории.       — Я сам сейчас приду за своей покупкой, Уилл, — Джонатан сообщил это, вставая и подбирая тетрадь. — У тебя дома тоже куча людей, но они хотя бы не трахаются. Только, пожалуйста, оденься к моменту, как я приду, я не собираюсь наблюдать ещё голых людей сегодня, моя норма и так сегодня серьёзно нагружена.       — Хорошо. Мне положить трубку? Джонатан немного подумал и покачал головой:       — Нет. Будешь ждать меня на линии. Под тихое согласие Уилла Джонатан дёрнул ручку, откинул простыню и резко вошёл в комнату, сразу содрогаясь от разницы температур, непроветренности помещения и, конечно же, вида. Картина, открывшаяся перед его глазами, была чем-то, для описания чего у целомудренного Джонатана не хватило бы словарного запаса, поэтому он не стал углублять себе травму и сразу пошёл к шкафу за толстовкой (запах снега был предупреждением).       — Я ухожу, — пояснил он, обращаясь не то к Кью, не то к ним всем. Никто не ответил ему. На кровати Кью началась какая-то возня, Сапнап что-то прошептал — Джонатан не вслушивался. Он взял толстовку и закрыл шкаф, подцепил из розетки зарядку для телефона, бросил тетрадь на стол и открыл дверь.       — Вы отвратительные, — оповестил он, надевая расшнурованные кроссовки. — И дело далеко не в том, что вас трое. После осквернённой душной комнаты коридор был приятной переменой, но всё ещё недостаточной. Джонатан пересёк его, спустился по лестнице вместо лифта (так уменьшалась вероятность кого-то встретить) и выбежал на улицу, немного запыхавшись.       — Не сгинет ли твоя душа на тёмной стороне? — спросил он Уилла с неуместно серьёзной интонацией, на секунду сбитый с толку огнями фонарей. Сут, у которого только что выключился душ, издал непонятный мыслительный звук.       — …М-м, действительно ли так ужасно быть на темной стороне?       — Я не знаю, я никогда не был на таких. Расскажи мне об этом. Уилл был немого занят, он вполголоса ругался на какое-то подожжённое Джорджем полотенце, но нашёл время для ответа:       — Тёмная сторона — это когда ты ебал мнение всех вокруг в рот, — поделился веско и со вкусом.       — Боже мой. Посмотри на себя, ты действительно очень чёрной натуры человек. Продолжай.       — Ах, ну- тогда какова альтернатива? Тёмная сторона — это хаос и разрушение, и даже если разрушаешь ты себя, ты хотя бы свободен. Уилл был поистине свободен в хаосе, а Джонатан был человеком хаотическим, но не свободным. От этой мысли стало странно.       — Светлая сторона скучна и ограничительна, — продолжал Сут, вдохновляясь всё больше, — у них есть правила и законы для всего. И они просто следуют им, и они ничто вне этой системы. Они рабы своих правил.       — Ты только что назвал меня скучным? — слабо улыбнулся Джонатан, заталкивая шнурки под боковые стенки своих кроссовок. Он отправлялся в сторону окраины, на которой находился Сутхаус, и путь намечался неблизкий, но куда торопиться? Потребности Кью занимали серьёзный временной срок. Тем более, речь о таком вот полиаморном воссоединении. Уилл с той стороны окончательно ударился в разглагольствания:       — Живя по этим правилам мы пришли к жизни, которой ныне не выносим. И порядок торжествует! Порядок всё сделал правильным!.. Но знаешь, что, Джей, знаешь, что? Мир и так совершенен. А порядок пытается его исправить только оттого, что не понимает. Мироздание — это хаос… Тебе следует попытаться совершить небольшое преступление, чтобы понять, о чем я говорю. Ага. Например, начать синтезировать незаконные штуки. Тогда жить станет однозначно веселее, начнёшь также всё в кучу смешивать — добро, зло, хаос и порядок, мир, преступления, и ещё поставишь им знак равно с тьмой да светом.       — Ты ведь тоже жить не хочешь, Джей, — вдруг добавил Уилл спокойно. — И тот факт, что я не говорю об этом каждый раз, не значит, что я этого не вижу. У Джонатана сжались зубы от того, что Уилбур нарушил границы. Снова. Видит он, блять… Ну и что с того. Уилбур сам сказал, что если ты не можешь ничего изменить, то отъебись нахуй и не сыпь соль на раны.       — …Небольшая депрессия там и здесь. Фигня. И рядом не стояло с моим апрельским истерическим психозом.       — Если ты чувствуешь депрессию, небольшую или большую, это скорее всего означает, что психоз, как ты его назвал, вернётся. Я знаю, поверь мне. Я ни к чему тебя не принуждаю, особенно делиться со мной своими мыслями, но это состояние — предупреждение.       — Запрещённые вещества не являются ответом на это.       — Ты можешь, блять, хоть на минутку перестать смотреть на меня, как на наркомана? — неожиданно зло прошептал Уилл, и Джонатан вдруг остановился посреди тротуара, крепко сжав трубку. Он не знал, что сказать.       — Я в курсе, что тебе это пиздец сильно не нравится и всё такое. Если ты не заметил, разговаривая с тобой, я ни разу не был под чем-либо серьёзнее травы, потому что я знаю, что тебе не нравится. Но твою блядскую мать, Джей, я это делаю не от того, что очень люблю наркотики или ещё что-то, — Уилл продолжил, и тон его стал жёстким. — Я прекрасно понимаю, что это может и, скорее всего, разрушит меня. Что это плохо. Что я могу называть себя видящим грань, а на самом деле так не бывает. Я обо всём этом в курсе, Джей, я осознанно готов себя убить. И не тебе меня судить за эту готовность. Но я вовсе не желаю, как тебе кажется, каждую минуту своего времени убить тебя тоже. Я хочу, чтобы ты был счастлив. И пытаюсь помочь, потому что забочусь о тебе. Джонатан постоял молча несколько мгновений. Потом вздохнул, посмотрев на лондонское небо, маслянистый отблеск которого поглотился бархатной чернотой, надел толстовку и двинулся дальше.       — Теперь я определенно не верю, что ты обитатель тёмной стороны, — прошептал он в трубку. Вместо ответа Уилл только потерянно фыркнул. Не так много времени прошло, как он проводил в последний путь своего брата, он и правда прекрасно знал о риске лучше любого человека, который прочитал бы ему лекцию. Он позволял жизни сделать это с собой; он не помог Чарли потому что не знал как, и теперь не помогал себе. И Джонатан мог хоть завыть от своего недовольства по этому поводу, но жестокость с его стороны не могла исправить ситуации.       — Один раз проявишь слабину, — печально, но отвечая на примирительную фразу начал Уилл, — и сразу репутационные убытки… Надо сделать заявление, чтобы успокоить волнения и вернуть свой авторитет. Дамы и господа, я, Грязный Криминальный Парень, не считаю, что быть мягким или заботиться о других — это «круто».       — Кто, блядь, сказал тебе, что это не круто? — Джонатан перешагнул люк, провожая взглядом удаляющийся фонарь позади. Он вступал на территорию с плохой инфраструктурой. — Назови мне имена, я выбью из них все дерьмо.       — Тебе нужно зайти в Интернет или посмотреть фильмы. Люди обычно склонны ассоциировать доброту мужчины со слабостью… В отстранённом удивлении, Джонатан бездумно смотрел себе под ноги. Такие старые стереотипы, а ещё влияют на людей. Подумать только.       — …Ты не знал, Джей, что сильная личность — это кто-то жёсткий, волевой и, как правило, с мрачным лицом? И пистолетом. Вот, каким должен быть крутой человек…       — Ты крутой. Помни это.       — …Как скажешь, Джей. Кажется, он не поверил. Ладно.       — Знаешь, — заговорил Уилл задумчиво, — ты и сам та ещё мягкая прелесть. Выслушиваешь мои бредни, покупаешь ебучую декларацию независимости за огромные деньги… У меня больше нет таких людей.       — Ты думаешь, я Бог, раз не забываю, что ты все еще жив, я понимаю, — фыркнул Джонатан, улыбнувшись. — Но я уверен, что если бы Дрим, Фил или Техноблейд это услышали, то обиделись бы. Они просто не знают, как ты сидишь ночью в полном одиночестве в ванне с бутылкой вина в половину третьего ночи. Ты скрываешь это от всех, маленькая загадка… — он сделал паузу на секунду, вдруг подумав про рост Уилла. — Большая загадка, — поправил он себя.       — Ни один из них не ответил на мои сообщения в эту половину четвёртого ночи, поэтому они и не знают, — равнодушно прокомментировал Сут. — Но даже если предположить, что они ответили… Единственный, кто мог бы попытаться, э… оказать мне эмоциональную поддержку, это Фил. Он переживает обо мне очень, хочет, чтобы я стал нормальным членом общества. Но он воплощает свои идеи в жизнь так по-общественно-социальному, что от разговоров с ним у меня сводит зубы… Он слишком далеко от меня стоит, мы из разных миров. И хотя он знает, что в моём жить тяжело, он очень плохо понимает, как этот мир работает и почему мы поступаем так, как поступаем. У меня нет сил объяснять ему… — Уилл приостановил рассказ, раздался тихий щелчок открывающейся, затем закрывающейся двери, а потом его речь зазвучала тише, видимо, чтобы никого не разбудить во время шатаний по коридору. — Техно, в свою очередь, понимает отлично. Он сам отсюда, мы очень давно знакомы. И именно то, что его ментальность кардинально отлична от моей, позволило ему стать частью этого блядского нормального мира… Моему рассудку с ним тяжело. Он крайне немногословен, и во многом благодаря нему я всё ещё жив физически — он склонен купить мне еды или лекарств, выловить из Темзы во время попытки суицида, то есть фактические действия и редкие моменты, когда он жёстко ругает меня за всё, что я с собой делаю. Такой вот Техноблейд… — последовала ещё одна пауза, Джонатан догадался, что Уилл заходит сейчас в свою комнату. — А что до Дрима — Дрим, знаешь, человек очень странный. Он никогда не ведёт со мной бесед, через которые может стать легче, совсем нет, но он один из главных людей, из-за которых я не имею ни одной «тяжёлой» зависимости. Он из нормальной семьи, имеет круг нормальных друзей, но при этом каким-то образом хорошо понимает меня. Мы не разговариваем о моих проблемах, потому что он не сочувствует, и я это обожаю. Он просто включил в свой мир то, что я есть, также как то, что я, вероятно, скоро исчезну. И каждый раз, когда мне слишком больно, каждый раз, когда я не могу больше выносить собственное существование, он выделяет время для того, чтобы мы могли попытаться убиться друг об друга. Без понятия, что происходит с ним самим, но никто никого не жалеет. Он никогда не инициировал этого, но я вижу, что ему тоже необходимо. Это очень терапевтичное занятие, чтобы ты знал. Ёбаный бойцовский клуб. В раздумьях над услышанным, какое-то время Джонатан ничего не отвечал. Это всё прозвучало так, словно Уиллу не с кем, блять, поговорить, но вместе с этим с друзьями ему повезло.       — А тебе кто помогает? У Уилла был немного хриплый уже голос на этом вопросе. Оу.       — Ты единственный человек, с которым я обсуждал взрывы после переезда, — признался Джонатан честно. — Кью знает, ему проболталась моя мама, потому что она боялась, что я что-то с собой сделаю. Но когда он попытался поднять эту тему, мы не разговаривали месяца два. Ещё в курсе некоторые университетские преподаватели, которые видели справки о моём психическом здоровье. В остальном — пошли все к чёрту. С меня хватило пиздежа про это на родине, уже и слов не хватит, наверное, если придётся рассказывать кому-то ещё раз.       — Тебя сильно бесит, когда речь заходит о твоих проблемах в целом, — осторожно заметил Уилбур. Джонатан закатил глаза.       — Тебе тоже не понравилось, что я лезу в твою наркоманию.       — Справедливо… Ещё не начало светать, что было странно; Джонатан шёл и думал про то, какая это долгая ночь, а разговор тёк всё дальше и дальше.       — Моя мама после Бостона сильно повернулась на моей безопасности и травме… — поделился он со вздохом. — Я сам не уверен, кому это событие нанесло большую травму, мне или ей. Из спокойной и уверенной женщины она превратилась в беспокоющуюся абсолютно всегда. Мне было очень неприятно, что мы перестали говорить о чём-то другом, о чём-то нормальном. Что она любую мелочь моего характера и поведения связывает с терактом, что навязывает эти мнения другим… С одной стороны мне помогло то, что она не игнорирует произошедшее, я мог свободно плакать от страха и получать утешения после ночных кошмаров, не посещать людные места и мероприятия, но с другой… Она зациклилась. Беспокойство по поводу потенциального второго теракта тогда даже звучало глупо, поэтому она тревожилась о том, как бы что не ранило мою чувствительную раненую психику, как бы моё окружение не относилось к моим трабблам слишком просто, как бы я себе не навредил, вся такая хуйня. Она вечно была на взводе, я её успокаивал… С отцом они на тот момент уже давно были в разводе, он жил в Брюсселе, но даже так он стал единственным из моего окружения, кто не делал на этом акцент и вообще старался не касаться этой темы. Мама не могла запретить мне с ним общаться, отец всё-таки, так что… Если бы не он, теракт стал бы моей личностью.       — …Это, конечно, пиздец, Джей, — искренне сказал Уилл после недолгого молчания. — Я могу предположить, как сильно ситуация с твоей матерью испортилась после второго теракта. Наверняка твоё состояние её пугало.       — У неё случился тяжёлый нервный срыв, — приостановившись на секунду, Джонатан от души пнул попавшийся на дороге камень, чувствуя, как его сердце по своему обыкновению наполняется горечью от мыслей о матери. — …Она лежала в больнице и постоянно плакала, чтобы я был на её глазах. А я не мог. Я сам с ума сходил. Папа забрал меня, они жутко поссорились, и с одной стороны я благодарен ему, что он сделал это за меня, с другой… Боже, как мне было больно всё это слышать. Она любит меня и заботилась обо мне. Уилл промычал что-то вопросительное.       — …Джей, я понимаю, ты любишь мать. Но твоё состояние тут главное в той ситуации. Ты пострадал, и хотя для неё это тоже было тяжело, она не должна была усугублять твоё состояние в пользу своего. Джонатан знал об этом. Они это обсудили с папой. Пришлось заботиться в первую очередь о себе, а она была взрослым человеком, и бла, бла, бла… Уилл принимал во внимание факты, потому что располагал только ими. Не объяснишь ты сироте что фактическому что эмоциональному, как для тебя звучат слёзы матери. Уилбура там не было, и он не знает, какой была эта ситуация на самом деле.       — Что ж, мы до сих пор не можем восстановить отношения из-за этого эпизода, — устало резюмировал он. — С ней стало крайне тяжело иметь дело. Я свалил. Папа оплачивает моё обучение в данный момент, и если я вылечу, … я не знаю… Я обязан закончить университет, и закончить хорошо, потому что ёмаё, я не собираюсь подтверждать, что не могу теперь нормально жить и кем-то стать из-за того, что какие-то фанатичные ублюдки решили нанести удар по невинным людям в религиозных целях. Пошли они нахуй. Спасибо тебе, Уилл, что ты есть, потому что на момент нашего знакомства я уже почти сдался, но встретил тебя и как-то стало легче. Уилл помолчал. Джонатан догадывался, что он хотел сказать что-то типа «время покажет», но не сказал, потому что очень старался в эмпатический интеллект в их отношениях.       — Уилл, я у твоего дома.       — А- Оу, да, я сейчас спущусь, я свожу тебя в одно место, подожди немного…       — Ладно. Торопливо пообещав, что он будет, как пуля, Уилл положил трубку. Оставшийся в тишине впервые за последние часа два, Джонатан сделал глубокий вдох и медленный выдох. Рука, в которой он держал телефон, затекла и замёрзла; он спрятал её в карман и начал перебирать лежащий там зарядный провод. Ноги немного зудели от длинной прогулки. Завтра (ну, или уже сегодня) первое занятие по предмету в новом семестре, а он шляется где-то хрен пойми где вместо того, чтобы готовиться. О, блять, Боже. Отчего жизнь такая мутная. Почему каждый свой день они проводят с чувством неправильности… Он сказал, что доучится, и это уже куда больше, чем было в апреле. Но вряд ли завтра будет легче. Вряд ли в своём текущем состоянии Джонатан способен помочь хоть кому-то, тем более Уиллу, и от этого понимания ему было горше, чем от собственных бед. Уилл был идиот, не просто опасный для себя, но воплощающий в своём отношении прямую угрозу, и Джонатан никак не мог спасти его.       — …Господи, как несчастно ты выглядишь. Джонатан повернулся к нему, и Уилл, стоящий сантиметрах в пятнадцати, положил ладонь ему на щёку также, как уже делал это однажды.       — Подарю тебе бритву, — добавил Сут. Они переписывались куда больше, чем виделись в реальности, поэтому для него, должно быть, этот вид был непривычным. Джонатан нахмурился, недовольный, что теперь ещё и Уилл осуждает бакенбарды.       — Мне их уже дарили, — обиженно сказал он, — имей, пожалуйста, в виду, что ни с одним из таких дарителей я больше не разговариваю. Уилл, должно быть, испуганный серьёзностью мер, прикрыл рот рукой и вообще поспешно ретировался из личного пространства Джонатана.       — Кхм- Пойдём, надеюсь ты не слишком устал, но в любом случае, тут не далеко… На нём был полупустой рюкзак со сломанной молнией на внешнем кармане и рубашка Джонатана.       — Уилл.       — А.       — Ничего, я просто хотел тебя позвать. Уилл обернулся и без слов посмотрел на него так, как вам полагается смотреть на сделавшего подобную глупость. Джонатан улыбнулся ему, Уилл нахмурился сильнее и хотел отвернуться обратно, но Джонатан нагнал его и не отпустил взгляда, когда они пошли наравне. От этого Уилл смутился и покраснел. Какое-то время прошло без разговоров. Они топали по тёмной улице, не зная и не спрашивая который час; шлёпанцы Уилла издавали характерный тихий звук от его шагов, редкий звук автомобилей появлялся и исчезал в тишине, будто завязал в ней. Сложно поверить, что Лондон может быть таким. До ушей Джонатана донёсся стук поездных колёс — он вскинул голову и поискал глазами направление. Заметивший это Уилл кивнул.       — Почти пришли. Через кушери обойдя стрельчатый забор какой-то территории, Уилл открыл узкую калитку чуть ржавым ключом и впустил Джонатана внутрь. Это было каменное здание — небольшое, но высокое. Стену, которую было видно с их стороны, увило плющом, а под окнами разбился небольшой палисадник с наводящими жути белыми цветами, хорошо просматриваемыми в темноте. Проходя мимо бетонного обелиска-креста, Джонатан вдруг сообразил, что Уилл притащил его в церковь. Глубокой, явно затянувшейся ночью. И Джонатан ничего не сказал, потому что сегодня уже наделал безумного дерьма и останавливаться смысла не было. Они зашли через незаметную дверь у какой-то боковой пристройки, потом долго поднимались по винтовой лестнице без перил и держались за руки, чтобы не споткнуться в темноте. А потом Уилл сказал тихо:       — Нам сюда. И пропал где-то в стене. Не задумываясь, Джонатан шагнул за ним в узкий коридор, который вёл в большое открытое пространство, насколько можно было судить издалека. Спустя десяток метров Джонатан вышел из коридора и оказался на жестяном мостике. И замер. Уилл никуда его не торопил и ничего не говорил. Джонатан посмотрел на него, на люстру, висящую чуть дальше, опустил глаза — внизу были мутные стрельчатые окна, ковровая дорожка к кафедре и ровные ряды совершенно пустых стульев, обтянутых протёртым зелёным бархатом. Мостик висел под потолком над церковным залом. Но главным был, конечно, не сам этот факт и не всё это. Главным был глаз. Пустой голубой глаз Иисуса Христа был прямо над их головами, протяни руку и дотянешься. И во взгляде его не было ничего. Уилл смотрел так же, когда умер Чарли. Уилл до сих пор смотрит так каждую минуту того времени, когда не отвлекается на что-то практически через силу. Но Джонатан не ожидал того, что надежды для него не осталось даже у Бога. Ему вдруг стало плохо от того, что этот глаз, это пронзительно-безразличное зрелище по какой-то чудовищной причине оказалось перекрыто от верующих глупым железным мостиком. Он не мог знать, чья это была идея, сразу так задумывалось, или путь просто не убрали после выполнения росписи из-за удобного доступа к люстре. Но он не мог не предположить. Кто-то побоялся показывать людям такое. А Уилл видел и вёл себя так, словно этот уровень веры — вполне привычная ему вещь.       — Зачем ты сюда ходишь? — произнёс Джонатан сквозь ком в горле, и эхо размазало его хриплый шёпот по белым стенам церкви; Уилл посмотрел на него без всяких эмоций — он смотрел лишь на Джонатана и больше ни на что здесь, и было понятно, что он был тут много много раз.       — Я регент местного хора. Джонатан не поверил ему, ведь это сущая глупость, а потом вспомнил, что Уилл не занимается такой хуйнёй, как ложь. Они пошли дальше по мостику, пересекая пространство там, где были бы над головой прихожан во время службы. Ещё один поезд с гулом понёсся рядом со зданием церкви, и Джонатану показалось, что этот поезд — что-то призрачное, потому что он нигде не видел железной дороги рядом, пока они сюда добирались. Он либо не знал эту часть города, либо сейчас не узнавал. Потом Уилл пропустил его во второй коридор, аналогичный первому, и закрыл за ними дверь. Было совсем темно, и Джонатан просто двигался вперёд, ни о чём не думая. Когда он столкнулся со стеной, пахнущей мокрым бетоном, Уилл взял его за плечи и развернул в нужную сторону. Они пересекли порог, поднялись по ещё одной лестнице и зашли в сравнительно просторное чердачное помещение, одна стена которого, должно быть, была крышей пристройки — наклонённая, с большим косым окном. Джонатан заметил на стене выключатель, но Уилл взял из углубления в стене керосиновую лампу и зажёг её. Пол собирался из плотно подогнанных плит с узорами, которые, возможно, выглядели как христианские, а возможно и нет. Возле той стены, что была ровной, напротив окна, Уилл положил плед, который достал из рюкзака.       — Мэтт, когда узнал, куда я иду, сделал нам бутерброды и чай, — и прозвучало это так совершенно странно, что Джонатан не узнал его голос. Какие ещё бутерброды и чай, Уилбур… После такой прогулки, какие ещё бутерброды?.. Но Джонатан сел вместе с ним на плед, который был тонок и не смягчал каменную поверхность, и взгляд его неизбежно упал на луну, смотревшую прямо ему в глаза из окна. Уилл зашелестел чем-то, и через пару секунд в руки Джонатана лёг жёлтый листок из странной бумаги. Листок этот выглядел старым и вздулся на месте спиртово-масляного следа по правому краю — его хранили в библейском сборнике, как припоминал Джонатан, а за краем не доглядели — и был исписан именно так, как была исписана декларация независимости. Джонатан принял листок, как величайшее сокровище, и прижал к груди. Он чувствовал запах чайных листьев, а впрочем, это могло почудиться ему.       — Что ты сделаешь с вырученными деньгами? — спросил он, следя за реакцией Уилла периферийным зрением. Тот замешкался, словно этот вопрос не приходил ему в голову раньше, открыл рот, но ответил только после задержки.       — Я… положу их куда-нибудь на экстренный счёт. Знаешь, ни у кого из нас нет частной страховки, а Чарли не мог ждать, пока бесплатная заработает, и за него заплатил Дэвид. У него была такая вот заначка. И теперь, когда она пуста, следующим буду я. Он волновался, говоря это, и Джонатан кивнул, чтобы его успокоить. Предполагать, что Уилл спустит деньги на наркотики, он не собирался. Не сегодня.       — Ты веришь в Бога, Уилл?.. Уилл стал очень потерянный — от этого вопроса или от своей жизни.       — Не знаю… нет. В тот же момент Джонатан понял, что верит. В возможность существования — это точно. Но он не ждёт, что Бог поможет ему.       — А ты? — Сут спросил тихо, не смотря на него, и Джонатан честно ответил:       — Я никогда об этом не думал.       — Даже во время взрывов?       — Ни на марафоне, ни в аэропорте. Ни во время грозы или в толпе. Если меня захватывает это состояние, то я не контролирую свои мысли, страх сильнее меня, а он не думает, что безмолвное обращение куда-то в небо обеспечит мне безопасность. Хотя я знаю людей, которые пережили то же, что и я, и спаслись морально через свои молитвы. Уилл кивнул, и они посидели молча какое-то время. У Джонатана на уме был христовый глаз и больше ничего.       — О чём ты думаешь во время службы? — сказал он. Уилл слабо улыбнулся, закрыв глаза.       — Это момент, когда я отключаю голову… Отключаюсь от всего за пределами. Я не вижу ни прихожан, ни ликов святых, ни священника, потому что есть только мой маленький хор, их голоса, и я собираю это в хорал. Это моя единственная задача. Я сам не очень хорошо пою, но людям кажется, что я пиздец как чувствую Бога или что-то в этом роде, поэтому я нахожусь на этом месте. А на самом деле я просто делаю своё дело так, чтобы оно лечило меня самого. Само по себе. Служба не имеет значения, она помогает кому-то, но не мне. Мне никто не поможет, если я сам не сделаю этого. Джонатан слушал, представляя, как, должно быть, это звучит. Он много раз слышал пение Уилла на альбомных сборах, и он порой с большим трудом управлял своим голосом, но заставлял себя, перешагивал через болезненность некоторых нот. Порой это казалось Джонатану почти самоистязанием, но по факту было скорее жертвой ради необходимого уровня, которую Сут приносил вполне намерено.       — …Кто-нибудь здесь знает про твою жизнь? На это Уилл пожал плечами.       — Здесь не с кем её обсуждать, но я думаю, некоторые вещи они не могли не заметить. Что-то видят. Иногда не могут меня найти. Иногда отпевают моего брата, который самоубийца, но все делают вид, что не видят этого, и уводят меня в служебные помещения, потому что я перестаю петь и начинаю кричать. До Джонатана неожиданно дошло, почему в тот день у Уилбура так болело горло.       — Послушай, Джей… — вдруг сказал Уилл, смотря на свои ладони, и на душе Джонатана мгновенно заскреблось ужасное, ужасное предчувствие. — У меня есть просьба.       — Какая, — покорно ответил Джонатан, уже зная, что скажет «да», но принудив себя, а подобные согласия не работают.       — Однажды наступит такой день, когда… — он оборвал себя, потом поднял голову и взглянул в глаза Джонатана, и это был тот его чудовищный взгляд мёртвого человека. — Если я себе проиграю. Ты не будешь на отпевании, потому что отпевания не будет. Ты не будешь плакать ни единого дня. Ты переключишься на кого-то другого. Вот оно. Джонатан отклонил голову и бессмысленно уставился в стык между наклонной и прямой стеной. Уилбур хотел продолжить с «Когда». Он по факту так и сказал. Просто попытался исправить эту формулировку, чтобы ему, Джонатану, было легче это услышать, но он проебался. Он никогда не был особенно хорош в чувствах.       — Джей? — тихо, с усталой и безнадёжной тревогой позвал Уилл, потому что он не знал, как Джонатан отреагирует, и волновался по этому поводу. А Джонатан искал в своей душе ответ и не находил. Ничего. Ничего, что он сейчас мог бы сказать и после жить с этим.       — Скажи, Уилл, — тупое отчаяние захватило его, — скажи мне, почему ты говоришь мне это? Я не умею контролировать свои эмоции, и я буду плакать, я буду рыдать, я буду кричать, как ты, я буду орать на твоих друзей и на Сутхаус за то, что они сотворили с тобой, и на Бога я тоже накричу, и я никогда не смогу двигаться дальше, потому что это никогда не было моей сильной стороной, Уилл… Заканчивая, он наклонился низко над полом, сжав в кулаках ткань своей толстовки, и слёзы застилали ему глаза. Всё-таки он связался с Уилбуром. Грёбаный идиот. Ему предстоит потерять человека, смерть которого он не намерен переносить, потому что этот человек не хочет спасения, и таких не спасёшь. Они даже ни одного раза не говорили, что же всё-таки между ними. Они ни разу не назвали себя даже друзьями. А Уилбур уже имеет совесть просить его разлюбить.       — Джей… Это донеслось с его стороны, такое разбитое, потому что он не знал, что делать с чужими эмоциями и не справлялся ни с чем в своей жизни. Джонатан опёрся на дрожащие руки, поднял голову и посмотрел на него. Уилл был сутулый и обессиленный.       — Чарли сидел на твоём месте, когда сказал, что хочет влюбиться, — сказал Сут коротко. Джонатан прижал к лицу рукав толстовки, пытаясь остановить слёзы. Ему хотелось бы умереть на марафоне.       — Понятно.       — Он хотел, типа, с головой, до беспамятства, бабочек, побегов из дома… Как это бывает у подростков. Он сам был подросток.       — Это ужасная несправедливость, Уилл, — сказал Джонатан, опуская руку и глядя ему в пустые глаза, — это полная хуйня, что всё так получилось, что он не получил шанса, он заслуживал лучшего. Но, Уилл, он — это ты. Они все ты сам. Вы все заслуживаете лучшего, ты заслуживаешь лучшего, влюбись, чёрт побери, можно с головой, это нездорово, но если ты хотя бы выживешь… Я просто… Господи, Уилл, зачем ты говоришь мне такие вещи… Уилбур вдруг встал, он плохо дышал, и наблюдая за тем, как он ищет что-то глазами, Джонатан дотянулся до окна и дёрнул ручку. Окно распахнулось, огромное, обнажающее бесстыдную луну; Уилбур прильнул к нему, и пальцы его с обломанными ногтями крепко сжали подоконник.       — Улица… кажется мне бесконечной… — пробормотал он сквозь обрывистый вздох, — жизнь кажется мне бесконечной улицей. И я бы спросил тебя, разрешил бы ты мне влюбиться в тебя, но если ты скажешь «нет», то я потеряю тебя, а если скажешь «да», то я тебя погублю.       — Ты этого не знаешь.       — Как насчёт того… — он обернулся, говорил, отделяя слова друг от друга, голос звучал сильнее и болезненнее с каждым словом, а его пугающий взгляд теперь внезапно стал ещё ярче от того, что началось утро, — чтобы я жил ради тебя. А ты боялся сделать неверный шаг из-за того, что меня это убьёт. Как насчёт того, что у тебя не будет свободы, потому что ты навсегда привязан ко мне — моей болезни, моей зависимости, как насчёт того, что я перейду на что-то тяжёлое и причиню тебе боль? Как насчёт того, что я буду невыносим и отвратителен, как насчёт того, что ты не будешь любить меня, но уйти не сможешь. Как насчёт того, что, когда ты устанешь от всего этого, ты станешь таким же, как я. Как насчёт того, что в один день ты просто убьёшь себя, как это сделал Чарли, как ты сам сказал мне там, под лестницей во время дождя. Ну что, будем вместе, Джей? Хочешь, я тебя поцелую? Неужели ты думаешь, что я просто так хочу уйти до того, как всё это произошло. Джонатан снёс это молча, хотя на середине он не выдержал и закрыл глаза. Он никогда не думал, что худшее событие в его жизни станет тем, в воспоминание о котором он будет убегать от реальности, но вот. Джонатан стоял на чердаке церкви и думал о взрыве. Все четыре, что он слышал, смешались в один. Пыль с острия памяти щипала ему глаза, а тонкий звенящий воздух заливал кровоточащие уши горячим воском. Потому что Джонатан не мог вынести того, что Уилбур был прав.       — Что, если я скажу тебе, Уилл, — выговорил он так тихо, что на контрасте с почти криком Уилбура это было почти неслышно, — что тем апрелем я собирался пойти и позволить какой-нибудь машине сбить меня. Я хотел доказать себе, что не боюсь грома. Хотел уйти на своих условиях, потому что заебался вечно бояться. Но Кью, который знал обо всём, выволок меня на эту грёбаную вечеринку. А потом ты подарил мне мимозу и я решил повременить со смертью, потому что ты мне нравился. Уилл сильно побледнел, когда услышал это.       — Я думал, ты всё забыл… — он медленно сел на плед и обнял колени. — я думал… Блять, Джей. Джонатан наклонил голову, глядя на эту реакцию, и его вдруг посетило озарение.       — Ты, — он взволнованно опустился напротив него, чтобы поймать взгляд, и не смог сделать этого, — ты знал и скрыл от меня, что знаешь?.. Подожди… Что было на вечеринке, Уилл? Уилбур смотрел в сторону и молчал. Джонатан почувствовал, как закипает.       — Рассказывай сейчас же.       — Алекс был очень нервный, — начал Уилбур неохотно. — И мы не трахались, а разговаривали. Он сказал, что уже не знает, как остановить твои суицидальные наклонности, он был в отчаянии, ещё и с Сапнапом они поругались. Пришёл ты, вы были оба нервные и пьяные, и когда вы были готовы подраться я выгнал Алекса. Хуёво пел. Ты уронил на Симоун шкаф. Поцеловал меня в качестве извинения — прокомментировал, тебе хотелось сделать это напоследок. Тогда я увел тебя в Сутхаус, потому что Дрим орал, что ему не нужен труп дома и вообще вызовите ему санитаров. Потом мы много травы скурили и, поскольку ты рвался под какой-то грузовик, я дал тебе грибов и тогда ты наконец успокоился. Рубашку я забрал, потому что она мне понравилась, я к тебе не лез. Мы очень много разговаривали — я в жизни столько не болтал в одну ночь. После того, как он закончил, Джонатан продолжал сидеть и смотреть на него, наверное, минуты две. Уилл нервничал от этого, но, по-видимому, боялся задавать вопросы. Солнце уже показалось над горизонтом и вовсю освещало железную дорогу рядом. Луна, при этом, осталась висеть, как ни в чём ни бывало.       — Ебать я конечно клоун был в тот день, — наконец вымолвил Джонатан и закрыл лицо руками. — А ты, Уилл… С цветами этими, блять… Ты пошёл искать меня, потому что собирался вытаскивать из-под грузовика, добрый самаритянин?.. Уилл, помедлив, отрицательно качнул головой.       — Вообще-то я купил цветы, потому что ты мне тоже понравился несмотря на всю эту суицидальную хуйню, что ты вытворял. Ты показался мне хорошим, просто в дерьмовый момент жизни… Так и оказалось. Я хотел узнать тебя лучше. Людей в подобном состоянии обычно кладут в известные места под присмотр, но я в таких бывал и мне там становилось только хуже, так что я убедил Алекса не давить и дать тебе шанс. И я не знаю, насколько это было правильно, потому что ты вышел из острого периода, но всё ещё страдаешь, и когда тебе станет хуже это вопрос времени. Джонатан уставился на него пристальнее, чем когда-либо прежде. Вот, получается, как. А Джонатан ещё считал, что Уилбуру Суту не до него. Джонатан считал, что с ним так легко, потому что Уилбур Сут не станет опекать его.       — То есть ты. После того, как спас мне жизнь. В своей голове решил, что будет лучше, если ты привяжешь себя к идее моей смерти… Ты решил, — он повысил голос, — что будет отличной идеей притащить меня сюда и сказать «а знаешь, вообще-то я превращу твоё существование в ад потому что буду от тебя зависеть, так что будь добр, дай мне своё согласие на мою смерть». Когда это я, блять, от тебя завишу. Мне не жаль, что из-за моей зависимости ты не можешь спокойно совершить суицид, Уилбур, иди к чёрту. Уилл отвернулся от него. Джонатана это ещё больше разозлило.       — Посмотри мне в глаза. Уилл проигнорировал это, так что Джонатан взял за подбородок и повернул к себе.       — Уилбур. Если моих усилий не хватит, то я вызову каких-нибудь врачей, Техноблейда, Фила, и пусть тебя привязывают к кровати. Ты меня слышишь?       — Какое твоё право.       — Да плевал я на право. Осудить и возненавидеть меня ты успеешь всегда, но ты не сможешь ничего этого сделать, если умрёшь, Уилл. Мне реально плевать, есть ли у меня право. Уилл сделал движение, чтобы отодвинуться, и Джонатан отпустил его. Они какое-то время провели в тишине, Уилл нарочито смотрел куда-то в угол, а Джонатан, как и всё время до этого, смотрел прямо на него.       — Ну и что теперь, — сухо сказал Уилл в какой-то момент. Джонатан понятия не имел.       — Знаешь, Уилл, если тебе на самом деле интересно, то я разрешил бы тебе влюбиться в меня. И, да, я хотел бы, чтобы ты поцеловал меня. Уилл повернул голову к нему, а потом протянул руку к воротнику его толстовки.       — Ну, раз так, — мелодично пропел он, притянув Джонатана к себе, а потом, не торопясь, опустил глаза на его губы. — Как это, блять, нездорово, ты же понимаешь.       — Э-эм… — Джонатан, который уже успел испугаться, не помнил тот раз на вечеринке, поэтому сейчас это было, как в первый. Ему было не до того, здорово это или нездорово.       — Что-то ты бледный, — заметил Уилл, — подтверди, точно ли ты это хочешь. Да, нет.       — Хочу, — тихим эхом подтвердил Джонатан, зависший над ним в неудобной позе.       — Ну ладно. С этими словами Уилл приблизился, чтобы его поцеловать. Джонатан пристально следил за его лицом несколько миллисекунд, но в последнее мгновение дёрнулся, и прикосновение Уилла попало ему по уголку губы. Уилбур отклонился и внимательно посмотрел Джонатану в глаза.       — Ты не умеешь, — догадался он. Джонатан сглотнул.       — Как я целовался у Дрима?       — Я не следил за такими подробностями… — Уилл потеряно дотронулся до своего рта, — слишком много выпил. Наверное, не заметил, что ты…       — Только не веди себя унижающе, пожалуйста, — грустно попросил Джонатан, который жил под одной крышей с Кью и был вынужден объявить себя асексуалом, чтобы не получать подъёбок по поводу своей девственности.       — Ещё чего не хватало, унижать кого-то за подобные вещи…       — Уилл, пожалуйста, сделай что-нибудь, чтобы всё было не таким неловким, я тебя прошу. Уилл, не готовый к этой просьбе, но мужественно старающийся что-то придумать, потупил секунду, а потом принялся разливать чай из термоса по ровно одной чашке.       — Кхм, чёрный. Ты любишь чёрный? Мэтт спрашивал у меня, какой ты любишь чай, сказал что я очень безответственный, раз не знаю. Мне стоило больших усилий убедить его, что я не собираюсь звонить тебе и выяснять это прямо там… Так что там с чаем…       — Уилл, я люблю чёрный чай. Спасибо. Можешь написать об этом Мэтту. Уилл кивнул, достал телефон и даже начал печатать. Потом уронил телефон, захотел поднять, передумал, прокашлялся.       — Послушай, Джей, если ты хочешь, я могу научить тебя целоваться. В основе нет ничего сложного. На мой взгляд, в этом большую роль играет талант и совместимость людей по типу поцелуев, нежели какое-то великое мастерство.       — Что же произойдёт, если мы не совместимы? — со страхом спросил Джонатан, и по лицу Уилла стало понятно, что он пожалел о своих словах.       — Забудь про совместимость, это редкая ситуация когда прямо совсем ничего нельзя сделать, чтобы было обоим комфортно, — Уилл помотал головой из стороны в сторону. Джонатан сглотнул ещё раз. Чёрт. Чёрт. А-а-а.       — Я хочу знать, попадаем ли мы в этот небольшой процент, — заявил Джонатан, собрав в кулак всю смелость которая у него только есть. Уилл, помедлив, кивнул.       — Окей. Постарайся не нервничать сильно. Я тебе покажу, а ты скажешь, всё ли в порядке и… И… Из меня паршивый учитель, в общем…       — Нет, на самом деле это чудесная идея, — заверил Джонатан, а его сердце в этот момент дрожало в груди, как у пойманного в ловушку зайца. Насколько аморально просить у Бога помощи в таких вещах при условии, что ты никогда в жизни не молился, а в этот самый момент тайно от верующих сидишь в грёбаной церкви и собираешься поцеловать парня? Хм… Джонатан запоздало понял, что Уилл уловил момент небольшого отвлечения и поцеловал его, своим уже фирменным жестом положив ладонь на щёку. Джонатан замер, ничего не делая, он гадал, стоит ему попытаться повторить чужие действия или лучше не надо. Пока решал, Уилл немного отстранился.       — Ну что, как ощущения? — скрывая волнение за спокойной маской, поинтересовался Уилл. Джонатан задумался.       — Не знаю. Странно. Я пока не понял.       — Вот как… Джонатан вдруг заметил, что он покраснел, и в следующий момент наклонился, чтобы поцеловать Уилла сам. Тот издал какой-то звук от неожиданности, но в итоге поддержал эту несмелую инициативу. Когда поцелуй прекратился, Джонатан подумал и возобновил его, придерживая Уилла за талию. Тот пытался притормозить события, а Джонатан почему-то торопился и сам не знал, почему. В итоге Уилл упёрся ему ладонью в грудь и отпихнул от себя:       — Подожди. Мне надо успокоиться.       — Извини… Джонатан отодвинулся дальше, дал ему пространство и виновато посмотрел в окно. Мысли стали медленнее и ещё более странными.       — Джей, — позвал Уилл. Джонатан молча повернул на него голову, спрашивая без слов. Уилл сидел секунду, потом потянулся к рюкзаку, взял оттуда пакет с, по-видимому, завёрнутыми в фольгу бутербродами, достал один и протянул пакет Джонатану. Развернул бутерброд.       — Предупреждаю, что после еды я не разрешу себя целовать, — сказал он. — Терпеть не могу, когда вкусы смешиваются. Тогда Джонатан забрал бутерброд из его рук (с помидором и яйцом, вот это Мэтт заботливый) и поцеловал своего любимого человека снова. В этот раз отстранился сам, чтобы не вынуждать Уилла опять делать это, и вернул ему бутерброд. Уилл посмотрел на него долго, потом на бутерброд. Откусил.       — Это не нормально, Джей, — проговорил он спокойно и не очень разборчиво от того, что ещё не прожевал. Джонатан вскинул бровь.       — Что именно? — и тоже откусил.       — Мы ненормальные, — чуть внятнее пояснил Уилбур, свободной рукой показывая на что-то неопределённое. — Если мы будем встречаться, это будет ненормальность в квадрате… Джонатан закатил глаза, вытаскивая из фольги съехавший с листа салата кругляшок помидора. Никогда такого не было, и вот опять.       — Не похуй ли, Уилбур? Хуже уже не станет.       — Ещё как станет, — возразил Уилл, слегка нахмурив брови и параллельно оглядываясь в поисках чего-то. Прикинув, что это может быть, Джонатан взял стоявшую рядом чашку от термоса и протянул ему. Взгляд Уилла немного просветлел на фоне его мрачных прогнозов, он кивнул с благодарностью, сделал глоток остывшего чая, поставил чашку на пол.       — …Я, Джей, человек такой, ну…       — Беспутный и холодный. Знаю, знаю. Может и беспутный, но ты вполне себе тёплый, Уилл. И пока я дышу, по-настоящему холодным ты не станешь.       — Я не отвечаю за себя, Джонатан, и даже если бы за себя отвечал ты, это было бы полнейшее свинство, вешать на тебя ответственность за меня.       — Уилл, — серьёзно сказал Джонатан, опустив руку с бутербродом. — Мы уже на самой низшей точке своего существования. И я, и ты хотели себя убить. И мы, скорее всего, были бы сейчас мертвы, если бы не встретили друг друга. В молчании Уилл сделал медленный неслышный вдох, а зрительный контакт между ними не обрывался. Джонатан наблюдал за мыслительным процессом Уилла в его глазах.       — Терять, по-моему, уже нечего… — начал Джонатан и не закончил, опустив глаза.       — …Можно делать, что хочешь... Вскинув голову, Джонатан снова поймал его взгляд и кивнул. Не смотря на свои слова, Уилл в неуверенности покачал головой.       — Я наркоман, Джей, — тихо напомнил он. Джонатан всплеснул руками, отклонившись, в досаде укусил свой бутерброд и в досаде же прожевал, обиженный на всю эту жизнь за то, что столько проблем и что они не могут просто взяться за ручки и пойти в кино, а потом познакомиться с родителями и вся такая хуйня. Ему уже всё это надоело, если честно.       — Ну, да, я помню, как же. Ты бросить не хочешь, Уилл? Тут пришла очередь Уилла всплескивать руками. Зубочистка, запаянная в плёнку, которая прицепилась к фольге его бутерброда вдруг отлетела и упала где-то у каменного подоконника; Уилл проводил её невнимательным взглядом, но, кажется потерял из виду, а потом вообще забыл, за чем следил.       — Это не какая-то важная часть твоей личности, от которой я прошу тебя избавиться, потому что мне так удобнее, — осторожно сказал Джонатан, смотря то на него, то на зубочистку, и гадая, сможет ли немного слепой Уилл её заметить теперь.       — Знаю я. Но, бля, Джей, зависимость это не что-то, от чего ты не избавляешься просто потому, что тебя об этом никто не попросил. Джонатан взял чашку и тоскливо допил оставшийся там чай. Наблюдавший это Уилл щёлкнул термосом и наполнил её снова. Утреннюю тишину разрезал звук поезда за окном, они стали наблюдать за тем, как состав приближается и удаляется.       — Я, когда сидел здесь, видел несколько самоубийств, — вдруг прокомментировал Уилл, и мысли его были далеко. — Потом пути загородили на станции, и самоубийства стали происходить где-то дальше по пути следования. Сглотнувший Джонатан думал о том, о чём думать ему совсем не хотелось, и молчал.       — Поставим на рельсы барьеры, и люди сразу перестанут на них прыгать… Как говорится, когда болит голова, нужно лечить ноги.       — …Знаешь, Уилл, мне было очень больно от того, что ты умирал и не хотел исправить этого. Это ужасно, это самая ужасная вещь, и не должно такого быть с человеком. Я вспоминаю всю ту муть, которая была у меня в мыслях — и это перманентное чувство тяжести, чувство, что ты не можешь выкарабкаться, не знаешь, за что ухватиться… Я знаю, какое оно. Так что, если ты захочешь… и попытаешься. Я буду очень, очень гордиться тобой, даже если ты не справишься в конечном итоге. И я знаю, что ты невероятно устал. Я сам ужасно устал, я прекрасно понимаю твоё чувство. Но теперь я хочу справиться, и я хочу, чтобы справился ты, и я прошу тебя сделать большое усилие и не умирать. Ты успеешь умереть всегда, это я обещаю тебе.       — Ты… Ты наверное, слепой, раз не видишь, насколько я безнадёжен…       — Если и так, то меня всё устраивает. Ты никогда не будешь для меня безнадёжен. И Джонатан ещё один раз смотрит на то, как у этого человека выламывается разум. Уилбур Сут никогда не верил в то, что чьи-то там слова могут как-то помочь, и сейчас ему было тяжело их воспринимать, такие. Он давно вжился, втерпелся в то, что ничто не поможет ему, и не мог сейчас определить себя, мысли перемешивались — ему было так необходимо услышать это. Долгое, долгое время ему очень нужен был кто-то, кто скажет «да, ты устал, но я тебя люблю и я знаю, что с тобой происходит, я люблю тебя, даже если ты беспомощный, пожалуйста, живи». Ему не верилось, что что-то у него внутри действительно изменилось. Он задался вопросом, хочет ли жить. Слёзы задушили его от того, что хотел. Всё было так вязко и так тяжело. Чарли был мёртв. Сутхаус погибал. Мечты были глупыми, а желания бессмысленными, и Уилл привык и приспособился к этому через мысли о смерти, а сейчас это больше не подходило, и ему внезапно стало страшно. Тогда Джонатан взял из его рук наполовину несъеденный бутерброд, аккуратно положил в пакет и мягко, мягко обнял Уилла, положив ладонь ему на трясущуюся от рыданий спину. Джонатан и сам не верил, что победил. . . .