extra (alt. ver.)

«I knew I'd curse you for the longest time Chasin' shadows in the grocery line I knew you'd miss me once the thrill expired And you'd be standin' in my front porch light And I knew you'd come back to me You'd come back to me»

Ему нравилось это место в июле особенным образом. Казалось, даже солнце светит иначе, чуть более ласково и не так сильно, как обычно, доставляет дискомфорт чувствительным к свету глазам; птицы щебечут красивее, и их звонкие песни приятнее ложатся на слух; море спокойнее, а тихие волны лишь аккуратно, невесомо омывают берег. Раскинув плед поверх песка, Сатору удобно расположился в обнимку с книгой в позе лотоса, добавлявшей медитативные нотки в сложившуюся атмосферу. Отросшие белоснежные волосы нежно перебирал теплый ветер, время от времени порываясь ненароком перевернуть страницу чуть раньше, чем того хотел бы читатель. Иногда, раздумывая над очередной интересной прочитанной фразой, он погружался в свои мысли, непременно фиксируя взгляд на лазурных водах. Спокойствие и умиротворение словно разливалось по венам — настолько ему было хорошо и безмятежно в такие моменты. Прошедшие годы сильно изменили его: от подростка с горящими глазами, непомерной самоуверенностью, бесконечным оптимизмом и желанием показать всему миру, насколько он силен, не осталось практически ничего. Сатору полюбил тишину и спокойствие, одиночество и безмолвие, планомерную жизнь и ее неспешный темп. Разве что небольшая доля ребячества все еще была при нем — с этой частью себя он расставаться никогда и не собирался. Если бы те, кто знали его в годы юности, увидели бы сейчас — не признали того яркого парня, что заполнял собой полностью любое пространство, в которое врывался, как вихрь. Хотя внешность изменения затронули слабо: прибавил в росте, стал шире и крепче, но вовсе не было похоже, что через каких-то два года он будет отмечать уже третий в жизни юбилей. По воле случая именно в этот день из года в год пляж пустовал, словно весь мир позволял Годжо сбежать от суеты города и побыть наедине со своими мыслями или хорошей книгой. Вот только сегодня случилось то, чего он терпеливо ожидал очень долгое время — некто позволил себе вторгнуться на неофициально принадлежащую ему территорию. Кто-то очень хорошо знакомый, источающий особенную энергию, но далекий, как если бы он был прямиком из его прошлой жизни. Тот самый, кого он так долго ждал. Узнать его даже среди самой густой толпы было для него наипростейшей задачей, словно он был бы совсем как на ладони. Невежливо было продолжать и дальше делать вид, что Сатору не замечает и не ощущает всем своим существом чужого присутствия, поэтому он отложил книгу, не забыв загнуть уголок страницы, на которой прервал чтение, и повернул голову в сторону застывшей статуей в нескольких метрах от него фигуры. — Ну привет, Сугуру. Давно не виделись, — он одарил старого друга самой теплой улыбкой — той самой, предназначенной исключительно для этого человека — а лицо оставалось спокойным, сохраняя былое умиротворение. — Сатору? Это правда ты? — выражение лица передавало одновременно целый ряд противоречащих друг другу эмоций: ужас, страх, удивление, замешательство, радость, боль, неверие, облегчение. Они сменялись с отсутствием четкой последовательности. Глаза же бесконтрольно наполнялись слезами, которые начинали выходить за пределы своей обители, стройными рядами скатываясь по щекам до подбородка, а затем тихо уходя в забвение в толщах песка. Сатору искренне рассмеялся: — Как видишь, это правда я. Сугуру выглядел почти так же, как он его запомнил с последней встречи. Только волосы в разы длиннее, в росте прибавилось не менее десяти сантиметров, нездоровая худоба коснулась даже щек, образуя легкие впадины, а глаза, некогда яркие и блестящие, практически потухли, утратив надежду. Гето протянул руку в его сторону, желая коснуться, но с места при этом не двигался. Сатору сжалился над ним, покинул уютный плед и подошел ближе. — Ты же умер, — вопреки потоку слез, который не собирался заканчиваться, голос ни разу не дрогнул. Годжо сделал еще шаг навстречу, и вытянутая рука теперь упиралась ему в грудь — прямо в то место, под которым прячется спокойно бьющееся сердце. — Не думаю, что мертвецы способны выглядеть столь живыми, — он все так же улыбался. — Как? Я ведь видел... твои похороны, — Сугуру отказывался верить своим глазам, желая получить аргументы более весомые и убедительные, чем подсылает ему зрение. — Скажи, мы славно с Сёко поработали над этим, а? — он добродушно рассмеялся. — В общем-то, только она да Масамичи знают, что я цел и невредим. Теперь еще и ты, конечно. Подкашивающиеся ноги не смогли более держать потрясенное увиденным тело, отчего Сугуру падает на колени, уставившись глазами в песок, который терпеливо продолжал впитывать в себя лишнюю для организма влагу. — Десять лет. Десять лет я жил, осознавая, что ты умер. Умер практически сразу после моего ухода. Десять лет я винил себя в произошедшем, не находя иных причастных. Десять лет без тебя, Сатору. Я же... Я же правда думал, что ты умер. Навсегда ушел туда, откуда обратной дороги нет, понимаешь? — глаза, полные боли, посмотрели на Сатору, словно ища ответы на все вопросы, разрывающие голову на части. Годжо опустился на песок и прижал к себе теперь трясущегося друга. Он сразу же уловил такой хорошо знакомый и родной аромат чужой кожи с ярко выраженными нотками амбры, который иногда, в моменты слабости, опасался больше никогда не ощутить. — Не было больше ни единой причины оставаться в техникуме. Я же говорил тебе когда-то, что не вижу смысла в жизни, посвященной спасению чьих-то абстрактных жизней, когда не могу помочь одному единственному человеку, которому хочу, и который так дорог моему сердцу. И я и впрямь ведь не смог помочь, будучи слепым, самоуверенным и по-детски эгоистичным, — он прервался на долгую минуту, понимая в который раз, что немалая часть вины действительно лежит на его плечах. — В своем решении об уходе убедился лишний раз, когда меня официально назначили палачом для исполнения твоей казни. Никто бы рангом ниже не рискнул за это взяться, а значит, нужно было устранить единственного, кто способен справиться с этой задачей. Так что инсценировка смерти была вынужденной мерой, да и нужно было разорвать все связи. Живого меня никогда бы не оставили в покое, но с мертвого меня какой спрос, — он говорил тихо, поглаживая друга плавными движениями по голове. — Ты мог хотя бы сообщить, что жив, я ведь... — бешеным вальсом проносились в памяти последние десять лет жизни, проведенные словно в самом страшном кошмаре. — Господи, если это сон, я не хочу просыпаться, — Сугуру крепче обнял Сатору, опасаясь, что кто-то может забрать друга из его рук. — Я тебя искал. Правда искал. Но, как оказалось, ты тот еще мастер в игре в прятки — словно сквозь землю провалился, и хваленые глаза впервые оказались бесполезными. Тогда я решил, что рано или поздно ты наверняка придешь сюда, а я буду ждать. Каждый год в этот день приходил и ждал. Долго же ты добирался, — он позволил себе обронить пару слез, ознаменовавших долгожданное облегчение. В конце концов, он уже давно не Сильнейший. Он просто Сатору. Еще долго пришлось находиться в тесных объятиях, пока Гето не убедился окончательно в реальности человека перед ним и не решился отпустить друга, после чего они переместились на плед. Подложив под голову мягкий портфель, на застежке которого болтался немного потрепанный временем белый брелок в форме рыбки, они легли как тогда, десять лет назад, но теперь была очередь Сугуру лежать на сильном плече Сатору, оплетая его руками и ногами, пока тот продолжил тонкими длинными пальцами поглаживать и перебирать темные волосы. — Неужели ты даже... не ненавидишь... меня... — Ты все такой же дурак, Сугуру, — беззлобно ответил Годжо, коротко поцеловав в самую макушку. — Ну, ничего, я и это в тебе люблю. — Но ты должен меня ненавидеть. Я это заслужил, ведь, получается, жизнь тебе испортил, столкнув с истинного пути. Ты не здесь должен быть, а... — Я именно там, где должен быть. В особенности прямо сейчас. И никогда не жалел и не пожалею и впредь о своем решении. Что бы ты ни думал, оно было действительно обдуманным. — Но я же убийца. Крови на моих руках даже больше, чем тебе, должно быть, известно. — Не мне судить тебя. Я не бог и не судья. — Но... — Сугуру, хватит. У меня было достаточно времени, чтобы все это осознать, принять и смириться. Ни одно из твоих деяний не умаляет моего отношения к тебе. Думаешь, это неправильно? Пусть. Даже если я от этого становлюсь худшим человеком, я хотя бы точно знаю, что не обманываю себя и остаюсь до последнего честным. В этом мой выбор. Он все-таки сдался, но продолжил обдумывать происходящее, по итогу склоняясь к тому, что Сатору прав: он тот еще дурак. Как можно было так легко поверить в то, что он в действительности умер? Неужели упиваться горем проще, чем не сдаваться и искать даже таким правдоподобным фактам опровержение? К тому же, получается, он не возненавидел его даже в тот момент, когда узнал неприглядную правду о нем. И он любит его по сей день таким, какой он есть, принимая со всеми грехами и совершенными ошибками, которые никогда не будет шанса исправить. С каждой минутой, проведенной в объятиях, словно стирался каждый потерянный впустую год, прошедший с момента их последней встречи. И вот Гето будто снова семнадцать, он на распутье, только теперь единственная манящая к себе дорога абсолютно ясная и четкая, и на ее пути нет ни боли, ни страданий, ни бесконечно пожирающих чувств одиночества и невосполнимой утраты. Это дорога, которую сквозь непроглядную тьму и болезненные препятствия он так долго старался отыскать — дорога домой. — Ну что? Теперь-то хоть расскажешь, что у тебя на самом деле на душе? — Да, Сатору. Теперь я расскажу тебе все.

«And when I felt like I was an old cardigan Under someone's bed You put me on and said I was your favorite»