Он вас заставил?

      Шпаги ловят первые проблески рассвета. Ворон выкручивает финт рукой и ловит шпагу Ричарда на эфес.       - Вот так. Это не сложно, но потребует некоторой тренировки.       Оруженосец кивает головой, перехваченные кэналлийской повязкой волосы вспотели и прилипли ко лбу. Еще несколько месяцев и Ричард сможет носить такую же прическу, что и Рокэ, но станет ли?       На площадке, в очерченном кругу, слышится лишь голос Алвы, - Ричард безмолвствует. Он выглядит надломленным, его лицо выглядит болезненным, темные круги под глазами, уголки рта опущены. А еще он старательно прячет взгляд. Будто бы боится вновь услышать приказ раздеться и проявить покорность.       - Выше локоть. Ричард промахивается, но успевает отступить на шаг и уйти от выпада.       - Смелее, Ричард, в атаке вы упускаете защитный прием Спарелли, а это может стоить жизни в ином поединке. Вот так, не спеша, отводите руку и готовы переместить равновесие вперед.       Рокэ повторяет движение медленно, указывая на ошибку оруженосца. Ричард старательно повторяет за ним, теперь он лучше фехтует и куда более собран чем прежде. Прежний Окделл раздувал ноздри и фыркал как молодой бычок на лугу, когда пропускал атаки.       - Повторим!       Дикон делает несмелый выпад. Еще один. И еще один.       - Отлично, Ричард. Вы проявляете уже мастерство. Еще немного, и мне будет не стыдно отослать вас в Алвасете. Там лучшие учителя фехтования во всем свете.       Щеки чуть розовеют от похвалы и только.       - Достаточно на сегодня.       Ричард возвращает шпагу в ножны, идет было к дворовой анфиладе, но останавливается. Он нерешителен. Смотрит в узоры мозаичных плит. Затем поднимает голову и спрашивает:       - Монсеньор? Что вы сказали моей матери? Она ведь уехала домой?       - Да, я имел честь разговаривать с эреа Мирабеллой и с графом Лараком. – Рокэ улыбается воспоминаниям, где лицо Мирабеллы выражало явное негодование при виде кабаньих голов в кабинете Алвы. – Они согласились с моими доводами о том, что герцогиня Айрис не может оставить службу у королевы. А просить ее величество отпустить только что прибывшую фрейлину может только глава дома. Коим сейчас являетесь вы.       - Значит мать уехала. – Ричард кажется огорченным и освобожденным от тяжкой ноши одновременно.       - Вдовствующая герцогиня, насколько мне известно, находится в доме вашего дядюшки.       - Наверное мне следует сказать ей что-то более приличествующее. Мы плохо расстались.       - Вот как? – Рокэ вздергивает бровь. Широкая улыбка не покидает его лица. – Что же вы хотите услышать? Вашей матери нелегко признавать, что вы более не ребенок.       - Я могу… Я бы хотел…       - На сегодня у вас нет никаких дел, юноша, распоряжайтесь своим временем как вам будет угодно.       Рокэ Алва удаляется прочь, а Ричард Окделл смотрит ему вслед, не зная, как ему поступить. Его сердце рвется к матери, обнять ее колени и рыдать навзрыд. Ему хочется быть маленьким девятилетним мальчишкой, который пускает резные кораблики в весеннем ручье. Ему стыдно за грубость матери, ему стыдно быть тем, кто он есть.       Он сам седлает Сону, и выезжает в город, бесцельно кружа по улицам в своих монотонных сожалениях. Внезапно кто-то хватает его за стремя, и он слышит эсператистскую молитву из уст странствующего монаха.       - Да убережет Создатель Вас от беды! Благословен буде герцог Окделл давший приют нуждавшимся. Да славится имя герцога Алвы, спасшего невинных.       Этот полубезумный шепот будто бы выводит Ричарда из прострации. Он подбирает повод и мчится к аббатству святой Октавии. Пусть он не смеет смотреть на Катарину.       Пусть он больше не посмеет с ней заговорить. Но то место, некогда озаренное присутствием любимой, утешит его своей святостью. Коснуться бы еще раз той скамьи, где она сидела. Просто быть там, где некогда стояла Катари…       Он вихрем мчится к обрыву на берегу Данара, на котором притулился монастырь, к неприметной калитке меж терновых стен и только тут понимает, что его, мужчину, не пропустят внутрь. И все же он решается.       Он стучит в дверь привратницкой, укрываясь черным плащом, безумно надеясь сохранить свое инкогнито, он закрывает полой лицо и осторожно просит впустить его. На его удивление старая монахиня отворяет ему и говорит слова тайного приветствия.       – Будь радостен и спокоен, сын мой, ожидая возвращения Его.       – От Создателя нашего нет и не может быть тайн, - невпопад отвечает Дик.       Ошалев от неожиданной удачи, он идет по монастырскому саду, где с деревьев уже облетела листва, а живая изгородь из зеленой сделалась багряной и черные ягоды на ветках сверкают будто карасы в огне.       Запоздало ему приходит мысль, что его пустили не просто так. Запоздало он понимает, что видит королеву в белом платье и черной собольей накидке. Черты Ее Величества искажены удивлением, страхом и гневом.       - Герцог Окделл! Кто вас сюда позвал?!       - Моя королева! – выдыхает со стоном Риччард. Он преклоняет колени, нет, скорей падает на них и не может подняться. Он сокрушен, обезоружен. Та, о которой он больше не смеет мечтать, свет его жизни, его любовь перед ним. Явись перед ним Святая Октавия во всем блеске своего величия, герцог Окделл не был бы столь ошеломлен. Он не может сдержать слез, не может удержаться. Леворукий и его пламя! Алва сломал его, разбил вдребезги его честь и достоинство. Как теперь собрать себя из осколков? Какое жалкое зрелище.       Королева приближается к нему, смущенная и напуганная, тонкая белая тростиночка на осеннем ветру. Она видит слезы и сжатые зубы молодого герцога, и некое озарение нисходит на нее.       - Это все герцог Алва? – глаза Катарины подозрительно блестят, будто бы у кошки перед прыжком.       Ричард кивает. Жгучий стыд сжигает его душу. Сердце бьется с перебоями.       - Он вас заставил?       Новый кивок и глухие рыдания. Всего полгода назад Катари спрашивала Дикона, не стал ли он любовником Ворона, и вот сейчас ответ сделался совершенно другим. Пусть не по своей воле, но он стал тем, кем страшился быть.       - Расскажите мне все… шепчет королева, возлагая руки на голову герцога Окделла.       - Я не… должен… говорить…. Я больше… Мне не выдержать….       - Ваше величество!? – раздается знакомый голос. Голос, полон недоумения и Ричард вздрагивает, узнав его. Валентин Придд. Какими кошками его сюда принесло? А потом он догадывается. Это его ждала Катари.       Он вскакивает, будто укушенный ызаргом. Рокэ Алва говорил, что его бесчестье известно лишь троим. Ворон обещал, что будет молчать сам, предоставив своему оруженосцу право, распорядится этой тайной.       - Никто! Никто не должен знать, Ваше Величество!       И Ричард Окделл бросается бежать, позабыв про этикет и приличия. Он не должен быть здесь. Его вообще не должно быть. Он бежит через сад будто раненый вепрь, бежит, не разбирая пути и ветки хлещут его по щекам. Будто пощечины недостойному возлюбленному.       Дальнейшее смешалось. Герцог Окделл так и не мог потом вспомнить, как миновал калитку, и как бросился в серо-стальные воды Данара. Зато он хорошо помнит холодные речные волны. Помнит, как гаснущий свет уходил все дальше от него, и как лютый холод с самого дна сковывал его тело. Еще он помнит, да и всегда теперь будет помнить, с каким нечеловеческим усилием его тащили из воды руки молодого кэнналлийца. И как потом вдвоем с Эрике они кашляли и отплевывались, приходя в себя на другом берегу Данара.