Глава 1. Мертвые пески

Каштановые волосы девушки развевались по настигающему потоку ветра, волнистые пряди падали на лоб, а на мягких чертах лица играла широкая улыбка. Тонкие руки были устремлены вверх, а губы искажались в музыкальном напеве. — Бе-лые ро-зы! Бе-лые ро-зы! И могло показаться, что счастье, истинно видимое в это мгновение, действительно поработило юное сознание. Тело Ады было расслаблено, а губы искажены в улыбке. И возможно, дело в импортном автомобиле с откидным верхом, либо же в возвращении в столичную обитель. Но то, что принято называть родиной, после летнего отсутствия, уже таковой не казалось. И от этого становилась тошно. — На выходных в «Метелице» корпоративчик намечается, — загадочно произносит Вадик, указательным пальцем прокручивая жестик громкости. — Сможешь выбраться или батька придется упрашивать? Рот Ады сомкнулся в одну линию, пока изрядно неприятные мысли щекотали извилины её мозга. И хоть предложение было схоже с упреком несамостоятельности, всё же хотелось доказать, что ничем и никому она не обязана. Захотела — сделала, и не иначе. Но разум гласил об обратном. Вот сейчас вскроется неожиданное возвращение дочки из Германии, а вместе с тем обнажится трехчасовой монолог о вредности отсутствия в ней инстинкта самосохранения. Ведь если и шастать по улице так открыто, то только за спинами лысых бойцов. Незаинтересованно поворачивается к телу знакомого, а на лице заигрывает безрадостная ухмылка. Вадик не лысый, волосы у него русые с нелепым пробором по середине, а улыбка такая широкая, что с разрушающимися зубами папенькиных подчиненных не сравнится. И нахождение рядом с ним как раз и гласит о прямом отсутствии инстинкта. Так отец и скажет. — Жаль, что ты не лысый, Вадюш, — смешливо отвечает она и подхватывает с панели сонцезащитные очки. — Это ещё почему? — недоумевает. — Да так… Темная оправа с неровными краями прикрывает зеленые глаза девушки, а вместе с тем и пол лица. Казалось, что она утонула в желании спрятать свои истинно порабощающие мысли под линзами мужских очков. — Цветы заберешь? — Вадик по-хозяйски облокотился на капот машины, пока Ада поправляла подол короткого ситцевого платья на тонких бретелях. И взгляд её невесомо соприкоснулся с бутонами алых роз, поблескивающих под ярким солнечным светом. И обижать не хотелось, но принимать столь вычурный презент не хотелось ещё более. Приподняла мужские очки ввысь, закрепив ими объемные волнистые волосы, неустанно лезущих прямо в глаза-изумруды. — Ромашки люблю, — подобрать что-то более мягкое не получилось, хотелось выразиться ясно и по делу. — Ну, либо полевые… — А если сок, то березовый? — перебивает парень, сложив руки под грудью белой футболки. Усмешка нисколько не задевает ушные рецепторы девушки, и она лишь пожав плечами, вытягивает небольшую сумку с заднего пассажирского. — Обиделась чтоли, малышка? Густоватые брови свелись на мягкой переносице Ады, и та бросила недовольный взгляд на лицо собеседника. Спешно стянула оправу с волос и грубо ткнула в грудную клетку собеседника. Парень несколько раз громко кашлянул, а после приподнял руки в капитулирующим жесте. Фирменные очки скатались на асфальтированную поверхность, и линзы с треском лопнули. — Если нужно будет, Вадюш, то и березовый достанешь… — с некой издевкой ответила она, подходя к крупному кирпичному забору. — Пока, малыш! И обращение это настолько раздражало, что скулы ходили ходуном, а ненависть в грудной клетке расплывалась крупным облаком недоверия к собственному кругу. Казалось бы, мы сами выбираем с кем нам общаться, формируем этакую базу, на которой выстраиваем межличностные отношения, но именно в это мгновение всё выстроилось так, что разум дал сбой под гормональным фоном, и она вновь обрекла себя на глупейшие обращения, сходные с демонстрацией превосходство. Вот она — никчемный малыш, а он — крутой мажор, обрекающий себя за жизнь бандитскую. Странно, что кралей не назвал, так бы точно не вытерпела и пощёчину влепила. — Родители, я дома! — голос Адель раздается по крупному особняку, пока девушка аккуратно прикрывает за собой дверь с ручной росписью. Сумку откидывает в сторону, а сама плетется вглубь дома, находясь в недоумении от звенящей в ушах тишины. Разбросанные вещи и бумаги замечает не сразу, этакий беспорядок привычен для этого дома и находится в иерархии самовыражения матушки. Фарфоровая ваза с разбросанным вокруг песком сообщает не о неудачной реставрации и «даровании жизни», а, как минимум, об апокалипсисе. — Мам?.. — голос немного подрывается, когда Адель захаживает в гостиную комнату с золотистым убранством. А тишина давит, настолько, что перед глазами плывет, а в ушах раздается неприятный ропот. Комоды с раскрытыми ящиками, фотоальбомы с детскими фотографиями. Адель стоит посередине убийственно крупной впадины непонимания, и с каждым мгновением живучий песок поглощает ступни всё глубже. Хрупкие колени дрожат, а её губы судорожно улавливают спертый воздух ртом. — О, дочка заглянула на безрадостный банкет, — раздается позади Ады, и она испуганно покачивается на месте. — Черт… Мать неспешно помешивает воду с сахаром в чашке, а после откладывает прибор на небольшое розовое блюдце. — Прости, милая, не ждала тебя сегодня. Ты вроде должна была приехать через неделю? — задумчиво произносит светловолосая женщина, пока Ада присаживается на край белоснежного дивана. — У меня здесь такой проект нарисовался… Буду расписывать гжелью сервиз одной семье… — Отец где? — Тебе не интересно послушать про мою работу? Бешено бьющееся сердце не позволяет Адель здраво мыслить, удары отражаются на слуховых раковинах и затериваются где-то в лабиринте. Всё, о чем она должна знать, всегда скрывалось от неё за семи печатями. И если раньше она могла понадеяться на несколько сомнительную, но всё же адекватность, отца, то сейчас полагаться на мать было не просто глупо, а безрассудно. Полет её мыслей никогда не сможет оказаться на ровне с простыми людьми, чья жизнь не руководствуется творчеством. — Где отец?! — повторяет вопрос громче, и мать девушки обиженно всматривается в её лицо. — Кретин твой отец! Делиться не хотел, вот и поплатился. Счета заморозили, здесь хаос навели, а его к следователю увезли. Сядет твой папаня надолго! — выпаливает Анна Алексеевна, и Ада недоверчиво пялится мимические морщины на лице женщины. — Ох, как голова разболелась… Взрослая женщина напускно усаживается на дубовый стул, пока Ада подскакивает с места и судорожно осматривает пространство в поиске телефонной книжки. Набрать друзьям отца, его должникам и браткам, сделать хоть что-то, либо вытащить его из-за решетки. — Ты звонила дяде Яше? — припоминает крестного, на чьих погонах звезды светятся ярче, чем на небе. — Звонила! Но Яшка тоже не всесильный, здесь нужно отцу покаяться, да пакет акций компании разделить, иначе спустят на папочку твоего всех собак… — Вернулась на родину, называется, — бубнит. Адель вновь плюхается в кресло, кистями зарываясь в густые волосы. И вырвать их очень хочется, лишь бы боль попустила, и мозг включился. Но вместо этого тотальное непонимание о произошедшем. Отец — бандит, но справедливый. Никогда не будет воду мутить ради своей выгоды, делит всё по-честному и других не обделит. Либо суммы заоблачные зрачки папеньки затмили, либо желание под себя Москву прогнуть. И в любом случае, если Ада бездействовать будет, то останется без семьи, радужного будущего и учебы в МГУ. А ещё понимает, что сукой будет, если даже себе признается, что в этом кратком списке МГУ — важнейшее. А солгать не получится, семья — давно лишь слово из терминологического словаря. — Кому каяться нужно? — впопыхах задаёт вопрос девушка, изумрудными глазами уставившись на мать. Пожимает плечами, несколько поджимая нижнюю губу. На женском лице прорисовываются задумчивые морщины, и Ада только сейчас замечает, что мать за лето её отсутствия постарела. Толи нелюбимый муж способен так вымотать, толи отсутствие вдохновения, а толи влюбленность к виноградным плантациям. — Не знаю, но вроде как менты что-то про Белова говорили, — спокойно отвечает мать, пока Ада задумчиво припоминает образ названного мужчины. — Как они папу подставили? Девушка мельтешит глазами по комнате, стараясь вспомнить код от отцовского сейфа, но вместо этого кромешная тьма. Ноги нервно содрогаются, пока веки устало приспускаются. Грандиозное возвращение в столицу должно было закончиться напускным монологом о халатности Ады, а в итоге привело к тому, что она судорожно думает на каких кровавых коленях необходимо приползти к компании Белого, чтобы заслужить прощения. — Мы много чего не знаем, милая, — мать покачивает головой. — Отец давно начал грязную подставную игру, за это и платится. Но думаю, что здесь не Саша правит, а кто-то из его свиты, их дружба давно находится на уровне сказанного братства, но бизнес считай вместе не ведут. Один кстати постоянно о тебе спрашивал, в душу говорит запала. Всё отца уговаривал тебя замуж за него выдать, поэтому он тебя заграницу на лето и отправил. — А мне сказать? Боже, да вы даже сейчас прикрыли моей поездкой собственные опасения! Глаза Ады округляются, стараясь припомнить каждого из этой бандитской группировки. И если Белова она помнила четко и даже красочно, то остальных точно описать не могла. То нос неподходящий, то глаза не того цвета, то челюсть слишком узкая. Для неё они всегда были братками отца. Людьми, старшими её почти на десяток лет. Теми, с кем бы она никогда не хотела иметь дело. — Имя помнишь? — Конечно, такое не запомнишь… — несколько усмехается мать, когда Адель приподнимается с дивана. — Космос. — И где бизнес они ведут? — интересуется Адель, находясь в поиске ключей от машин, которые наверняка мать уже спрятала. Либо доложили местные шестерки, либо вели прямо с аэропорта. Девушка обращает недовольный взгляд на мать, стараясь заполучить ответ на немой вопрос. — Вадик твой доложился. Кивает. Мудак, не иначе. Но сейчас Аду это интересовало меньше всего. Хотелось решить вопрос с скорейшим выходом отца из сизо, а затем уже заняться вопросами из личной жизни. И мысли страшные, что возможно, решение одной из проблем мгновенно повлечет изменение в следующей. Не зря ведь тот мутный образ из её сознания женитьбой интересовался. — Где офис у них? — На патриарших. В книге запись есть, — отвечает Анна Алексеевна, носом тыкая на увесистый стол с темной столешницей. — Ада, незачем тебе туда ехать, только проблем понаберешься… — Машину мне вызови, за руль же всё равно не пустишь, — глуповатая озабоченная усмешка скатывается с уст Ады, пока она перелистывает страницы записной книжки. — Как права появятся, так сразу и пущу… — сурово заявила женщина, грубо продавливая кнопки телефона. — Ага, а пока только обязанности… — прошептала под нос Адель. Столица не изменилась. Из тонированного окна автомобиля она казалось Аде такой же могущественной, своенравной и несколько удручающей. Солнечные лучи хоть и пробивались через густую каменную застройку, но до лица доходила лишь несколько, которые ещё могли оставить тёплый отпечаток на немного впалых щеках. И Московские реновации Аде казались ненужными и неприятными, это почти как ложечкой выскоблить сердце из грудной клетки здорового человека и поверить, что с протезом жизнь улучшится. Живое никогда не сможет вступить в конфронтацию с чем-то инновационным, но всё-таки мертвым. Фраза матери о грязной игре отца разъедало грудную клетку девушки настолько, что казалось ещё немного, и водитель сможет увидеть испепеленную дыру прямо в её солнечном сплетении. Дышать становилось невозможно. То в холод, то в жар. Кожа лба покрывалось испариной, и Ада попросила убавить градусы кондиционера. И дело было вовсе не в сентябрьской жаре, а в предательском страхе от изменений в жизни, которые могут повлечь за собой среду отвратительных последствий. И если бы она могла, то вот прямо сейчас хотела сильно-сильно напрячь мозг и вспомнить образ каждого из этой компании, но ведь когда отец и знакомил их, ей было вовсе не до этого. Сперва подростковый возраст, затем буйства против системы, а после фантазийно созданные оправдания, лишь бы не оказаться на сборище бандитов. — Девушка, туда нельзя! — кричит вслед Аде светловолосая секретарша, схожая больше с работницей стриптиз-клуба. — Мне везде можно! — слова Ада отчеканивает, подобно льду, и неожиданная собеседница замолкая, явно стараясь припомнить, где могла видеть до этого незваную гостью. Адель распахивает коричневую дверь с грохотом и двое мужчин моментально обращают на неё внимание. Девушка до боли сжимает зубы, стараясь сделать вид, что так и задумано, и что на самом деле дверь не просто соскочила с худенькой ладони, а действительно должна была вдарить им с такой силы по мозгам, чтобы они у них вылетели. Если, конечно, у них было чему вылетать. От этой мысли Ада ухмыльнулась, что не осталось незамеченным от брюнета, гордо высидающего в темном кожаном кресле. — А ты кто? — смешливо задаёт вопрос Белый, когда Ада немного ближе подходит к столу. — Смелая, мне нравится. — Скорее безрассудно глупая… — зачем-то произносит Адель, заправляя прядь волос за ухо. — Кто моего отца ментам сдал? — Какого отца блять? Девочка, объясни всё нормально, — требует второй мужчина немного округлив свои глаза. Ада лишь недовольно цокнула в его сторону, а после обратила внимание на множество настенных фотографий, где на нескольких из них прямо в каске и посередине красовался отец. — Вот, — тыкает пальцем в одну из фотографий и вновь поворачивает голову в сторону Белова. — Ларионова я дочь. — Опа, не признал. Ты так выросла… — несколько похабно произнес Саша, ещё более углубляясь в кожаное кресло. Холодок прошел по спине Ады, но осанку не потеряла. И мысль, что если здесь нужно будет оставить свою гордость, то она это сделает, уже не казалось столь радужной. Никто не знает, что в голове у людей, способных свою же семью обрести на погибель. — Что. Вам. Нужно? — вопрос из уст Ады звучит несколько отрывисто. — Не кипишуй, малая. Отношения с твоим отцом у нас ровные, никакой подлянки мы ему не делали. Зря сюда заявилась, — сдержанно пожимает плечами Белый. Руки провисают вдоль тела юной девушки, и она неспешно оборачивается ко второму мужчине, немного прищурив зеленоватые глаза. Черты у него мягкие, глаза карие, не похож он на того из обрывков воспоминаний. Да и имя возвышенное ему бы не подошло. Так, дворовый мужик с ровными понятиями. — Вас как зовут? — удерживает субординацию Адель, опасаясь ещё более неприятные последствия заполучить. Всё-таки пришла решать вопрос, а не усугублять попадание своей семьи в прямую кишку. — Какая шустрая, малая, — по-доброму усмехается и протягивает Аде правую ладонь. — Фил. Девушка на рукопожатие неуверенно отвечает, а сама незамысловато план побега в голове вырисовывает. Этаж если что третий, можно и спрыгнуть. В МГУ и поломанную пустят, зато с честью. Ну, или на крайняк с достоинством. — А ещё кто-то есть?.. — по-детски инфантильный вопрос слетает с уст Ады, и она больно прикусывает слизистую щеки. — Не поймите меня неправильно, но мне отца нужно оттуда вытащить, а мне сказали, что подставил его кто-то из вас… Приукрашивание информации — дело семейное. Кажется, Адель понабралась этому от мамы, либо предпочитала так думать. В реалиях собственное желание превосходства главенствовало, и лгала девушка чаще, чем могла вовремя прикусить кончик языка. — Я дела с твоим отцом уже с весны не веду… Извиняй, не помню, как тебя… — Ада, — на выдохе выпаливает девушка, складывая тонкие руки под грудью. — Как тринадцатый круг, честное слово… — шепот опаливает ушную раковину Ады, и та прикладывает не мало усилий, дабы испуганно не отшатнуться в сторону. Этот урок она усвоила после монотонной лекции отца о безысходности испытуемых нами эмоций. Если показаться слабой, то будешь получать коверкание колкости в спину на протяжении всей жизни. Необходимо всегда держать стойку, даже когда ноги буду разъезжаться в сыпучих песках, а на голову выльют тонну цемента для захоронения. — Вот, А-да, третий, вы интересовались, — усмехается Белов, явно смакуя явно неизведанное имя. — Пчё-ла, не пугай девушку. — Насекомое значит? — смешинка сорвалась с пухлых губ, пока она исподлобья старалась разглядеть хоть кусочек профиля незнакомца. Обернуться полностью было бы глупостью и нетактичностью. А так и эмоции можно сокрыть, да и побольше информации выведать. — Ух ты, колкая какая! — отображает испуг вновь прибывший, обходя Аду и ненароком задевая подол короткого платья. — Витя Пчёлкин, — представляется. — Не испачкайте, — с вызовом выпалила Адель, неспешно вытягивая льняной подол из крупных мужских рук. И только сейчас изумрудные глаза смогли соприкоснуться с лицом вновь прибывшего. Черты лица мягкие с точеной челюстью и скулами, проигрывающими под тенями ходивших желваков. А на лбу несколько томных складок залегло, дабы густые брови чуть возвысились в изумлении. — Всего рассмотрела? — издевается. — Вдруг для фоторобота пригодится, — язвит в ответ. — Братки, я шоколадки нам раздобыл. Импортные! Ваньку отвезешь, Белый. — крупный мужчина с грубой и широкой челюстью застывает в изумлении на пороге кабинета, и его я узнаю. — Сорян-ба, пацаны, это тебе… Одним шагом сокращает расстояние до Адели и протягивает коробку со сладостями. Девушка натягивает благодарную улыбку и нечаянно касается грубоватой кожи его рук, когда обхватывает картонку с шоколадными батончиками. И если раньше она бы совершенно точно списала это на случайность, то сейчас сама же ей и руководила. Выросла. — Мы с тобой знакомы, помнишь? — улыбчиво интересуется мужчина, а вокруг его глаз прорисовываются морщины. — Космос. Девушка лишь неуверенно дергает головой, и вновь взор на впереди стоявшего Пчёлкина обращает. Бедрами облокотился об столешницу и, сложив руки под грудью, спрятанную под черной атласной рубашкой, неустанно порабощал её лицо глазами, наполненными глыбами льда. Старался разглядеть в глазах-изумрудах хоть что-то схожее на обрывки воспоминаний. Но увы, пялилась она на него, как в первые, и пришла действительно, чтобы просто выведать информацию об отце не так, как у поднявшегося бизнесмена Виктора Пчёлкина, а как у штатного бандюгана, держащего в узде свой район. И это бесило. — Че вам нужно от моей семьи? — выпалила красавица, приспуская кисть с батончиками. — Ты о чем, Адель? — с прежней улыбкой задаёт вопрос Космос, и девушка улавливает неприятную эмоцию разочарования. Мать права была, обладатель необычного имени действительно испытывал к Аде изрядно повышенный интерес, но только здесь он не нёс в себе никакой значимости, ибо то, что может произойти с отцом в тюрьме весит грузом у человека напротив ее тонкого тела. И в этом она была уверена. Уж слишком раскрепощенный взгляд у этого насекомого, да и черти в зрачках пляшут так, словно он целый куш с ульем получит. — Что тебе нужно? — внезапно стертые границы порезали слух самой же Аде, но виду не подала. — О чем она вообще говорит, Пчёл? — Сядь, Космо, не наши разборки, — требует Белый, насильно усаживая друга на свободный диванчик у окна. — Ты нахуя Ларионова сюда втянул, Пчёл? Насекомое с неприкрытым недовольством оборачивается к другу, а после проводит языком по ровным зубам. С оскалом хищника можно сравнить, не иначе. — Это мой бизнес—мои правила, — сурово заявил Витя, а после ладонями откинулся от столешницы. Приблизился к Аде и вновь затонул в глазах, наполненных драгоценными камнями, но снова лишь пустота. Не помнит. Точно же блять не помнит. — Если дело в деньгах, то… — впопыхах сообщает Адель, явно надеясь поскорее избавиться от ненавистного общества. — Не только в них, — перебивает Пчёлкин, руками в карманах елозя, видимо успокаиваясь. — На мне двадцать процентов контрольного пакета, я перепишу их на тебя, а ты вызволишь отца. Витя усмехается и игриво голову в сторону отводит. Кажется, что играется с Адой, а её это не забавляет, наоборот, раздражает так, что аж зубы сводит до скрипа. — Маловато будет, — цокает насекомые, когда Адель от злобы руку размыкает, и батончики по полу раскидываются. — Пощечину дать хочешь? А ей и правда хочется, но когда он в лицо так лыбится, да на понт берет, желание пропадает. Кажется, что будет несусветной глупостью пойти на поводу желаний, которые уже были им озвучены. Пошло и неправильно. — Никогда не паду так низко, чтобы прикоснуться к тебе, — слова и её саму обдают таким холодом, что кожа покрывается мурашками. Желваки на лице Пчёлкина не просто дергаются, а выплясывают лезгинку на костях будущей погибели её семьи. По крайней мере ей так казалось, а в его крови лишь вспыхнула агрессия к самолюбованию. Как она посмела заявить подобное, так ещё и перед братками? Не иначе, как не наказывал её никто, если бы отчитывали, то точно бы знала, что с мужиками так разговоры не ведут, а он не её никчемные ухажеры, которые на цыпочках бегают, да рот от слюней вытирают. — Выебнулась? Молодец. — показательно ударяет в ладони несколько раз, но в подсознании Ады это раздалось эхом. — А теперь батончики свои с пола сгребла, да из кабинета вылетела… — Пчёл, ну ты че? — встревает Фил, пока ненависть насыщает девичью кровь. — Ты хочешь, чтобы я на колени встала? — с вызовом крикнула Адель, стараясь найти опрометчивость своей фразы в светлых глазах напротив, но вместо этого наткнулась на танцующих чертей. Пчёлкин чуть голову отвел, стараясь не расхохотаться прямо в лицо самоуверенной девчонки. — Встанешь, дорогая, обязательно встанешь, но не здесь… И подобного выпада она вытерпеть не смогла. Тонкая рука сама взлетала ввысь и с треском об мужскую кожу впечтаталась. Витя и бровью не повел, лишь ухмыльнулся ещё сильнее, пока Ада в руке тяжесть ощутила. Толи от неприятных колкостей в виде мужской двухдневной щетины, толи от возмутимости его слов. — А говорила не коснешься, — с вызовом заявил Витя, руки вновь в брюки засовывая. — Приятно было поболтать, выход там. Он говорил это откровенно и с напуском, свойственным для людей, которые к тридцати годам добились огромных достижений и накопили десятки нулей в кошельке. Всё это казалось Аде мелочным, ведь когда ты живешь, как бандит, то мыслишь слишком узко. Так узко, что ни одна здоровая идея не пролезет. — Отца вытащишь? — напоследок задала вопрос Адель, переведя вес на пятки. — Ага, — игриво кивает и подавляет зевок. — А условия потом с семейкой вместе прочтете. Твоя матушка какое вино предпочитает? И это для Ады удар подлых, не меньше. Как бы она ненавидела картинку идеализированной семьи, всё же непозволительно кому-то посягать на выстроенный образ. Только она способна говорить о ней в подобном тоне, только она может засунуть отца в тюрьму за грехи, но не какое-то насекомое, брызгающее ядом, вместо мёда. — Урод, — выпалила Ада, уже подходя к двери. — А мама говорила, что я довольно симпатичный, — усмехается. — Она врала! И в это мгновение, Ада осознала, что её худощавые ноги по щиколотку повязали в золотистом песке. Толи от естественных выделений, толи от золота.

***