Глава 2. Нафталиновые мысли

Угрюмое пространство кабинета пропиталось изрядно веселой энергетикой студентов. Молодые люди радостно вздымали бокалы, наполненные шампанским, а после опрокидывали их с такой скоростью, что любой гоночный автомобиль проиграл бы в этой схватке. На лице Ады играла схожая улыбка: вроде бы и широкая, и ровный ряд зубов оголен, но в мелких расщелинах печаль виднеется, да и ямочки на щеках под ненавистной эмоцией ожидания подергиваются. Признаться в собственном страхе ей не хотелось, так уж заведено, что эмоции в себе держать нужно, дабы никто болевую точку не заметил и ткнуть не захотел. — Аде-люшка… — немного заикавшись произнес Вадим и потерся прямым носом об костлявое плечо девушки. — Я тебя так… — Любишь? — подсказывает девушка, исподлобья густых ресниц на него всматриваясь. И вроде красив, да и характер не совсем дерьмо редкостное, но сын бандита, а значит и сам бандит. — Ага, очень… — несколько смущенно ответил Вадик, а по спине Ады холодок прошел. — Ясно, — сухо и на выдохе. Неспешно рукой в объемные волосы зарылась, да потянула за темную резинку, удерживающую волнистые пряди на макушке. — Тьфу, Ада, блин, что с тобой происходит? — подвывает Вадик, когда несколько волосков девичьих ему прямо в рот попадает. — Батяню твоего выпустили, бизнес он удержал, че тебе ещё нужно? В радужке изумрудной почти сразу огонь вспыхивает. Яркий и испепеляющий. Знание, что папа всё-таки ввел насекомого в совет, да проценты презентовал, совсем не унимает беспокойства, что в том списке что-то ещё затерялось. — Послезавтра корпорат в «Метле», пойдешь? — напоминает. Кисть худенькая тело парня от себя отталкивает, стараясь избавиться от неприятного шороха щетины об нежную кожу. Шлейф от алкоголя, издающийся из его рта, возбуждает настолько, что челюсть сводит, а глаза влагой окутываются. И если бы она знала, что близкое общение с сие господином завершится на его эгоизме, то не позволила бы себе подпустить так близко, что теперь и вызволить тяжко. — Мудак ты, Вадим, — слова Ады парня задевают, хватается за тощее запястье девушки, да на себя тянет. Спокойствие и сдержанность поработало Адель настолько, что она с вызовом в глаза карие всматривается, да провоцирует. Желание, чтобы он замахнулся на неё, вихрем пронизывает кожу, теряясь где-то в легких. Вот сейчас это случится, и никогда прежде, она не позволит себе даже заговорить с ним. Та самая точка невозврата, которая так сильно ей необходима. — Замуж за меня выйдешь и воспитаю, — с похабной грубостью выпаливает Вадик и хватку ослабляет, а сам в глаза девушки всматривается, надеясь хоть что-то теплое найти. — А сейчас расслабься и выпей. — Да пошел ты нахер, Маркелов. Спрыгивает со стола и быстрым шагом сокращает расстояние до выхода из кабинета. — Деля? Светловолосая девушка испуганно оглядывает её с ног да головы, а после мягко огибает кисть Ады, переплетая их пальцы. — Воды хочешь? Че тебе этот мудак сказал, Дель? — не унимается подруга. Грудная клетка, прикрытая хлопковой рубашкой с закатанными рукавами, вздымается так сильно, что кровь в уши ударяет, да мыслить здраво не позволяет. Ада вырывает руку из мягкого безопасного кокона и об деревянный подоконник кистями упирается, стараясь дыхание выровнять. Такое и прежде случалось, когда мать на отца замахивалась после очередного загула, а девчонка под кроватью пряталась, в надежде, что о ней забудут и никогда не увидят такую растрепанную со слезами на глазах, да медведем, зажатом в маленькой руке. Через лет пять приступы стали реже, Ада научилась справляться, было необходимо усесться на твердый стул, руки положить на колени, а перед этим включить какую-то агрессивную металлическую музыку на пластинке. В подростковом возрасте припадки и вовсе исчезли, ибо в любой непонятной ситуации хлопала дверью, да к подружке убегала. — Спасибо, — тихо произносит Адель, стараясь вспомнить каждый нескончаемо добрый поток поступков, совершенных Ниной в её сторону. — Если бы не ты, то загнулась я бы намного раньше. — Эй, не, я думаю, что если бы не ты, то мои родители не узнали, что есть такой идеальный пример, как Ада, которая вытаскивала меня передряг и не позволила сесть на… Изумрудные глаза на подругу уставляются, да прервать пытаются. То, что было пережито два года назад, Ада пыталась растворить в нафталиновом растворе из мыслей. Нина не терялась, не находилась в борделе где-то в пригороде, а вокруг её носа не было белого порошка. Всё это — лишь бред психики, придуманной для того, чтобы она про себя забыла, да на проблемах близких сконцентрировалась. Легче ведь чужое решать, а на своё плевать. — Да, ты права, лучше не вспоминать! — радостно произносит Нинка, усаживаясь на подоконник рядом с кистями Ады. — Этот не заявлялся? Интересно, что ещё потребует? Яхту, самолёт личный? Или тебя в жены, да покорения полного? Будешь ему служанкой, как «Рабыня Изаура». Яркий смех скатывается с уст Адели, и она небольшую ладонь к лицу прикладывает, стараясь импульсы эмоциональные сдержать, дабы неадекватностью перед подругой не блеснуть. — С такими же мордашками, как у меня, у него полный стриптиз-клуб. Они и податливее будут, да посговорчивее… — Ну, не говори… — произносит подруга, оценивающими глазами в Аду всматриваясь. — Ты знаешь, что завидная невеста. Полстолицы на тебя с обожанием смотрят, да в жены заполучить хотят… — А он не в этой части столицы проживает, Нин, — иронизирует девушка, всматриваясь в фонарный столб возле парковки. — Да и незачем ему, он что-то поизвращенней придумать может. — Отец ничего не говорил? — осторожно вступает на мыслительно тонкий лёд подруга. — Ты домой когда вернешься? Алексей Викторович за сегодня уже два раза позвонил… Беспокоится, Дель, очень. Ага, конечно, о своей статусности, но никак не о любимой доченьке. И хоть удобства на спальном месте раскладушки не слишком устраивали Аду, возвращаться на пороки с капитулирующими руками, казалось погибелью. Вот сейчас она заявится на порог особняка и признает, что ее отсутствие лишь детское показательное выступление, а она заслужила, как минимум, спектакль в один акт, да главную роль. — Сплавить меня хочешь? — улыбчиво задаёт вопрос Адель, стараясь снять собственное напряжение, тягостно оседающее в мышцах. — Ладно, Нин, ты права, тянуть не получится… Светловолосая широко лыбится, глядя в зеленые глаза Ады, обрамлённые тонким слоем туши. Лыбится так широко, словно с ней подруга не просто согласилась, а пообещала что-то нескончаемо полезное устроить, да выгодное для неё. Но в этом же дружба и заключается: помогать находить решение, да следовать ему, а не просто сболтнуть в надежде, что не пригодится. — Может подождём Мишаню? Он нас подвезет… — Ты и Миша? — брови Ады искажаются в изумлении, и она сдерживает истерическую усмешку, неустанно щекочут мышцы его живота. — Ну, Нина, не ожидала… — Плохие девочки выбирают пай-мальчиков! — радостно восклицает подруга, и руки ввысь вздымает. — А он, кстати, не такой уж и пай, — подмигивает. — Избавь меня от подробностей! — улыбчиво ответила Ада и, перекинув сумку через плечо, направилась к широкой лестнице. И возвращаться ей домой совершенно точно не хотелось. В голове вспыхивали идеи, как бы избежать встречи с отцовской охраной, которая буквально по пятам ходила, опасаясь упустить доверенный объект. Актерские способности Ады в эти дни достигла максимума. Выглядела так, словно в веки клей залили, да видеть ей не позволяли. И даже когда один из лысых амбалов споткнулся и с рёвом декой собаки упал прямо в ноги Адели, она молча его перешагнула и сделала вид, что в помине не видела эту огромную татуировку на виске, да и этого громилу тоже. Серебристый каблук застревает в мелкой решетке, и Ада старательно дергает правой ногой, облеченной в узкие голубые джинсы, но все тщетно. С шумным выдохом наклоняется и нехотя ослабляет застежку на щиколотке. Судорожные попытки вытащить потерянную туфлю заканчиваются нелепым вздохом и пожиманием тонких плеч. И день дерьмо, и окончание такое же. — Вам помочь, Золушка? — холодный мужской голос побудил Аду выровнять спину и изумленно уставиться на нежданного гостя. В зрачках Пчёлкина, как и прежде, танцевали черти. И оглядывал он девушку так откровенно и заинтересованно, что сокрыть это можно было лишь под толстым слоем гипсовой маски, либо же под бетонной плитой, которая в фантазии Ады, накроет его совсем скоро. — Да брось ты… — демонстративно закатывает глаза насекомое, надоедливо осматривая руки Ады, трясущиеся над застежкой второй туфли. — Вот же настырная… — бубнит под нос. В глазах Пчёлы надоедливость вспыхивает, цокает недовольно, да языком по зубам прокатывается. Подхватывает тело Ады под бедра и букетом полевых случайно по лицу попадает. Яркий стон неожиданности ушные раковины Виктора Павловича ласкает, и лыбится он никак двухцветная мелочь, а как кот самодовольный, не иначе. — Да отпусти ты меня! — требует Адель, губами воздух улавливая, подобно рыбке. — Букет придержи, — пихает в девушку цветы, и Ада незамысловато осматривает приятные оттенки. — Нравится? Улыбку эту мерзкую Ада стереть хочет, да с такой силой, что не выдерживает и ступней задевает промежность мужчины. Наотмашь. Пчёла бурчит недовольно, щёки дует, но только сильнее за девичьи бедра ухватывается. Девушка зубы сжимает, стараясь истинные эмоции не показывать, а сама надеется, что отпечатки его бандистких пальцев на нежной коже не останутся, иначе придется содрать с себя плоть, да в рамочку поставить. — Херню не твори, — сдержанно произносит Виктор Павлович. — Тебе же ещё это пригодиться может, — подмигивает. — Хам. Аду на переднее сиденье закидывает, а она непонятно почему за стебли ухватывается, опасаясь выронить единственное, что ей сейчас симпатично. Дверь захлопывается, и девушка в лобовое стекло уставляется, наблюдая, как нервный оскал Пчёлкина виднеется. Большим пальцем с губы стирает что-то: толи улыбку, толи остатки злости за подлянку от девушки. — Ну че, тринадцатый, поехали, — заводит иномарку и на Аду холодный взгляд бросает. — Даже не спросишь?.. Адель пожимает плечами, стараясь игнорировать неприятные потоки от знакомого. Ожидание того не стоило, и в этом девушка только что убедилась. Казалось бы, всего пять нескончаемо длинных дней, где вырисовываешь свою погибель и мысленно настраиваешься на что-то худшее, а в итоге ничего из придуманного не происходит и это… Разочаровывает. — Отвезешь к отцу — убегу, — на выдохе выпаливает Ада, когда Пчёлкин её профиль осматривает и по искренне изумляется услышанному. — Что он тебе пообещал? — Ничего, что могло бы тебе понравиться, — в светло-голубых глазах замечаются глыбы льда, и Адель словно холодом обдают. — Ты правда думала, что отца спасаешь, если на колени встанешь? — Странная взаимосвязь, — тихо произносит Ада, стараясь игнорировать блуждающий взор Пчёлы по хрупкому телу. Прикрывает рубашку букетом полевых и недовольно выдыхает. Ведь на колени встать было не просто нужно, а необходимо. И себе признаться тяжело, что если бы попросил, то она бы совершенно точно это сделала. До крови бы содрала, унизилась, но вытащила бы отца из тюрьмы. И дело не в любви к родственнику, а в желании хоть иногда, но поступать правильно. Так, как пишут в больших именитых энциклопедиях. Так, как нас учат в детстве. — И часто вы такие посиделки в универе устраиваете? — интересуется Витя, и Ада не находит объяснение столь простому вопросу. — Долго выделываться будешь? А она и не выделывалась, просто заинтересованность в этом разговоре находится на столь же эмоциональном дне, где и поступки её собеседника. Пчёлкин недовольно руль сжимает, да злобно на Аду поглядывает. Нельзя же просто заявить, что она глупая девица, не видящая ничего дальше своего носа, это будет не тактично. А тактичности у Пчелы примерно столько же, сколько и терпения к женщинам — нихуя. Неприязнь к её молчанию разъедает грудную клетку настолько, что и цветы эти дыру не заляпают, а значит и вовсе оказались бесполезными. И девушки рядом не угодил, и о своей могилке не подумал. — Что пообещал отец? — Ада повторяет вопрос, исподлобья осматривая руки бандита. Яркие алые болячки красуются на мужских костяшках, и Ада вновь испытывает волну неприязни. Человек, который решает всё насилием, не имеет возможности здраво мыслить, а значит разговаривать с ним бесполезно. — В воскресенье ты будешь сопровождать меня на мероприятии. — И всё? — с неприкрытым облегчением интересуется Адель, и уголки губ на её лице чуть содрогаются. — На каждом мероприятии, — сдержанно произносит Пчёлкин, внимательно следя за проезжей частью. — Что-то вроде проститутки? — истерический смех слетает с губ девушки, но лицо насекомого не отражает никакой радости. — Ну, если, конечно, это твои фантазии, то пожалуйста, мой член готов к новым экспериментам. Только бей пореже, иначе без возможности останешься. — язвит Пчёлкин. — Трахаться с тобой мне неинтересно. Ты станешь моей женой, Ада, это привлекает меня больше. — Нет, — отрывисто и боязливо. Отец продал её. Пульсирующая мысль издается в голове, ударяясь об височные кости. Страх парализует настолько, что челюсть приспускается, а и без того округлые глаза увеличиваются в размерах и с ярким ватманам сообщают о внутренней погибели. В это мгновение Ада поняла, что значит «жизнь пролетела перед глазами». Как в замедленной съемке. Детство, юность и сомнительное будущее, где она стоит возле алтаря с ненавистным ей человеком, ложится с ним в постель и на лицо довольную ухмылку навешивает. А в душе не просто груз, а цепи толстенные, тянущие вниз, в небытие. — Я… Я никогда за тебя не выйду, — покачивает головой и на лице непросто испуг, а отторжение. — А у тебя выбор есть, я его не лишаю, — вздымает правую ладонь так, словно у Ады есть хоть какой-то шанс или хотя бы надежда, призрачная, но всё же. — Смотри, царевна, отца в тюрьму отправляют, где каждый день насилуют и о предательнице-дочери напоминают, а твоя мать лишается всех плюшек! Никаких ей выставок, виноградников, да роскоши. Сопьется же дешманским пойлом из местного универмага. Как тебе расклад, царевна? Аду мутит. Настолько, что к горлу подкатывает крупный комок ненависти к собственной семье, а проглотить не получается. К семье, которой нет, она только номинально, где-то в документах и тех разбросанных фотоальбомах. Там, где ей и место — на страницах сомнительного, но всё же счастья. — Я лучше на панель пойду, — зачем-то выпаливает Адель, а Пчёлкин только и ожидал подобной экспрессивности. Её противоборство не просто забавляет Виктора, а дарит истинное наслаждение. И взгляд на Аду созерцает что-то теплое за золотым крестом, свисающим с крупной мужской шеи. И на распятие согласится, лишь бы она никому не досталась. И вроде не нужна Ада ему вовсе, а вроде и нужда имеется доказать, что только он ей и подходит. И никак иначе. — Я с тобой не пойду в воскресенье, — твердость овладевает тоном Адели, и Пчёлкин бросает на неё прохладный взор. — В понедельник семестр начинается, и в вуз иностранные гости приезжают. Подготовиться нужно. И то, что она лжет, Пчёлкин не замечает. Ведь в глаза его смотрит со стойкостью, даже моргает не часто, лишь бы первой не сдаться. И Ада прикладывает не малые усилия, лишь бы убедить и момент близости оттянуть. В голове не укладывается, как это он её под руку возьмет, да за талию держать будет во время танца. Нужны лишние секунды, чтобы план придумать, сделать хоть что-то, лишь бы он от нелепой идеи отказался. — Понял, — отрывисто заявил Пчёлкин, пачку сигарет в кармане пиджака нащупывая. — Я щас тебя высажу, и спать ты будешь в отцовском доме… — А ты со стриптизершами? — отображает улыбку широкую и глазками томно моргает. Её цель — выбесить. И у неё получается. Пчёлкин брови на переносице сводит, сигарету прикуренную между зубов сжимает, и клубни густого дыма испускаются толи от никотина, а толи дело в злобе, поглощающей каждую частичку его тела. И дело не в том, что она не права, баб у Пчёлы правда было нескончаемое количество и верности в браке он не обещает. Хотя, честно говоря, сейчас об этом задумался. — Если узнаю, что лжешь — проучу, — сурово заявляет Витя, когда Ада в него букет кидает, да из машины вываливается. Босиком, без достоинства, но, очевидно, ещё с остатками гордости.

***

В столь обольстительном образе Аде было неудобно, она немного ежилась, стараясь от навязчивых взглядов избавиться, но вместо этого ресторан кишил перебросками фраз о её декольте, да о украшениях натуральным жемчугом. Зато вышагивающий рядом Вадим светился, подобно чайнику, не золотистому, конечно, а так, медному. Честно говоря, серый костюм на его теле к черной, как мгле, ткани платья Ады не вписывался, не было в нем того самого шика и лоска, что мероприятие предполагало. Но широкая и ровная улыбка на его лице ситуацию чуть упрощала. Так он виделся горделивым павлином с отсутствием вкуса, но большим кошельком, а не просто идиотом, купившим костюм с закрытыми глазами. — Шампанское? — предлагает Вадик, и Ада только сейчас решается внимание на него обратить. — Пожалуй. Обиду затаила за сказанное ранее нешуточную, но высказаться прямо здесь и сейчас, значит подвести собственный план. А он, конечно, хоть и необдуманный, но и единственный. Наверняка, бандиту нужна чистая и непорочная, а значит после выхода в свет с другим мужиком, нелепая мысль о женитьбе растворится. Да, мысля неплохая, конечно, но план, определённо дерьмовый, кто в наше время невинностью то кичится? — Какая ты, Ада, красивая всё-таки… — протягивает фужер девушка, а сам реакцию старается считать. — Ты извини меня, чухню смолол… Она, конечно, понятливо кивает, а сама напиток к губам подносит, дабы не вымолвить недовольство, иначе закончится всё этаким скандалом в окружении знати бандитской, а не победоносной улыбкой свободы. — Давай через месяц на море сгоняем… Предложение Вадика тонет в глотке спиртного, пока девушка лицом от бара разворачивается, да на окружающих бросает незамысловатый взгляд. — Не, Вадюш, я только с мужем на море… — улыбается чертовка, явно пацана до одурения доводя. — Понял, не дурак, — эмоционально выпаливает Маркелов. Наигранная улыбка лицо девушки освещает, которую Вадик все за ручку хотя бы норовит потрогать и, как ни странно, у него это получается. Даже на талию руку укладывает, самодовольно лыблясь. — Может десерт? — не унимается Вадюша, стараясь задобрить объект влюбленности. Девушка кокетливо пожимает плечами, а сама в толпу всматривается, наблюдая, как люди, подобно завесе, отодвигаются, да образ вальяжно сидящего Пчёлкина обнажают. Блондинки с пышной грудью поглаживают его бедра сквозь брючную ткань, а сам мужчина прикуривает импортную сигарету, да какую-то изрядно глупую историю рассказывает. Конечно, о характере его вещания Ада сама додумала, но не может же он что-то весомое произносить, когда слушают его тупоголовые девицы в вульгарной одёжке. — Вадь, а почему ты за мной бегаешь? — немного прищуривает глаза, стараясь рассмотреть неочевидные эмоции на лице сопровождающего. — Бегаю-бегаю…. — шепчет Вадик, явно стараясь слова подходящие подобрать. — А может я как все быть хочу. Все за тобой бегают, и я за тобой бегаю! Стадо! — импульсивно заявляет Маркелов, и девушка рядом лишь плечами пожимает. — Как знаешь… И хоть никто за ней толком и не бегает, говорить об этом не хочется. Иллюзорный мир по тому и прекрасен, потому что никто его не рушит. — Влюбился в тебя по уши, из головы не выходишь, — дыхание Вадика ухо обжигает, и девушка из-за щекотки улыбку не сдерживает. На том конце зала глаза Ледовитого океана по мелодичным вибрациям знакомый силуэт улавливают. Осматривают тщательно, окурок об пепельницу стеклянную туша. А в глазах Пчёлкина ничего кроме злобы и не виднеется. Ранее ясные очи превратились в кромешно темные байкальские озёры, в которых не только утонуть страшно, но и взглянуть не решишься. С ним так не смеётся. Эта мысль первая вклинивается в его голову. И хоть поводов для радости он ей не предоставил, но всё же хоть одну искреннюю ухмылку, он же заслужил? За букет тот хотя бы сраный, за то, что поверил в пиздеж с учёбной подготовкой, за то, что отца её из тюрьмы вызволил, да не заставил на коленях ползать и умолять жалобно. И давно ли Пчёла ожиданиям столь сомнительным следует? — Не, Вадь, не любишь… — Ада опустошает фужер с шампанским и ставит на каменную столешницу бара. — Ты только себя любишь. И это, конечно, классно, любить себя надо, но женщину всё же любить нужно больше. — А с чего ты взяла, что тебя я не больше люблю? Я о тебе сутки напролет думаю, Дель. А после того… Девушка кокетливо прикладывает указательный палец к губам парня, не желая выслушивать очерки по воспоминаниям. То, что было когда-то там и останется. Прошлое создано не для того, чтобы припоминать, а чтобы оставаться неизменным уроком. — Вадь… Ада замолкает, когда неподалеку образ Пчёлкина видит. Руки в карманах брюк, а походка столь развалистая, что даже без досье можно сделать вывод о нечестной деятельности мужчины. У Вити в голове кипиш, губы растянуты в оскале, а внутри противоборство. Либо её сначала прилюдно отчитать, дабы неповадно было с чужими мужиками болтать, да глазки строить, либо же этому додику пару раз прописать, чтобы больше рядом с его личным кругом ада не маячил. — Ты кто? — В-вадим… — отвечает тихо, да руку для рукопожатия протягивает. — Пошел нахуй, Вадим. Ретирование раздражителя Пчёлкин не дожидается, сразу даму под локоть подхватывает, да в танец уводит. Ада столь неожиданному повороту событий изумляется, но виду не подает. Нужно было кого-то покрепче и побезрассуднее выбирать, дабы продержался не десять секунд, а хотя бы несколько минут. Тоже ей, влюбленный, блять. Ладонь у Пчёлкина крупная, размашистая, большую часть женской талии огибает, а сам похабно платье рассматривает. И впервые мысль проскакивает: запрятать её тело под семью свитерами бабскими, лишь бы никто не пялился на то, что вскоре будет принадлежать только ему. А с другой стороны, было приятно понимать, что большинство толстосумов на его Аду смотрят заинтересованно, да с завистью. А она с ним. Танцует вот, правда губы поджаты и лицо недовольное, явно подвоха ожидает, но всё же бедрами двигает. — Подготовилась? — сквозь зубы задаёт вопрос Витя, словно скалясь, и Ада томно ресницами моргает. — Ага, вполне. — Че за спектакль устроила? — наклоняется к её уху, да легонько губами соприкасается с мочкой. — Мне не нравится подобное, Ада. Тепло разливается по шее девушки, и она на мгновение прикрывает глаза, прежде, чем исполнить попытку вывернуться из его рук. Но не выходит, Пчёлкин лишь сильнее прижимает девушку к себе, и Ада ощущает жар, издающийся от кожи партнера по нелепому танцу. Птица в золотой клетке, не иначе. Только вместо клетки тюремная решетка, а она не прекрасная жар-птица, а обычная сойка. — Врать мужу не хорошо, — шипит Пчёлкин, когда Ада повторяет попытку вырваться. — А ты мне муж? — брови Адели искажаются в наигранном изумлении, а рука как и прежде покоится на плече садиста. — Что ты хочешь от меня? — Сперва поженимся, дерево посадим, дом построим, а там и сына родим… — несколько надув губу отвечает Витя, явно стараясь спровоцировать девушку. — Да расслабься, пока можно и без дерева… — ухмыляется. — У одной из блондиночек сына попроси, думаю её всемогущая матка и двоих сразу выносит! — злобно выпаливает Ада, и музыка обрывается. — А я от тебя никогда не рожу… Лучше выскоблить! — с улыбочкой добавляет она и воспользовавшись шоком Пчёлы, вырывается из его хватки. Витя изумленно застывает, пока в спину Ады всматривается, летящую через присутствующих в струящемся платье. Сказанное на оболочках застывает, да давит так, что душно становится. Хочется расстегнуть нахер все эти пуговицы на рубашке, да избавить себя от закипающей крови, так жарко опаляющей его мозг. Мыслить здесь здраво не получается, всё к неадекватности сводится. Проучить, наказать, заставить повиноваться. И в каком порядке это будет выполнено, уже не важно. Ада надеется, что за ней не побежит. Ведь не бандитское это дело за обычными женщинами шляться. Пацаны не поймут, клеймо на всю жизнь повесят. Девушка всё воздух сентябрьский носом затягивала, да вразумить пыталась произошедшее. Она так не выражается. Любая здравомыслящая не скажет подобное человеку, с кем по острому краю лезвию ходит. И вновь ненавистное чувство, что отец прав оказался. Инстинкт самосохранения напрочь отсутствует, а может и вовсе не зарождался. — Настолько тебе неприятен? — раздается над её макушкой, когда Адель, как вкопанная, возле лестницы застывает, да неадекватность собственную оправдать пытается. — Я… — губы в тонкую линию сжимает, да слова подходящие подобрать пытается, но не получается. — То, что я сказала… Говорить не должна была. И на извинение это мало походит, скорее как нелепое оправдание юной бестолковости. Если можно было, она бы язык в глотку засунула, да умолкла. Но это уже прошлое, а оно неизменно. — Ты сама себе жизнь ненавистную вырисовываешь, А-да, — Пчёла и сам замечает не сразу, что имя ее смакует, когда языком по рту блуждает. — Тебе всего лишь нужно быть сговорчивее… И реплику его можно по-доброму трактовать, но в ней холодный металл ощущается, и Ада лишь плечами вниз дергает, да дрожь в теле унимает. — Свадьбу в «Узбекистане» устроим, — сдержанно Витя заявляет, на плечи девушки пиджак накидывая. А Ада сравнивает ткань с упавшим грузом. Становится тяжко и не уютно. — Не хочу свадьбу, — шепчет. — Хотя бы просто роспись… Слова ее искренностью пропитаны, но такой, какая Пчёлкину не по вкусу. Свадьба для чего затевается, чтобы обозначить статусность и заявить, что это девушка занята, а вместе вы — союз. Просто бумажка о браке Вите без надобности, может он Аду в белом платье хочет увидеть, а после празднества без него. — Не, так не пойдет, люди не поймут… — усмешливо Пчёлкин заявляет, да ненароком запястье девушки задевает и томительно ввысь по обнаженному предплечью поднимается. — Как бархат… Слова Вити Аду отпрячь побуждают и в руках собеседника обернуться. Кистью удерживает болтающийся пиджак и с непониманием в светлые глаза пялится. Ехидная улыбка на лице Пчёлкина не просто пугает, а будоражит. И только в этот момент Адель признает, что итог её жизни предрешен. Никакого ей счастливого одиночества, да путешествий по всему миру. Теперь она будет, подобно кукле, сидеть рядом с Пчёлкиным на переговорах и, вместо английских текстов, пьяный гундеж переводить. — Я домой поеду… — шепчет и пиджак с плеч пытается стащить, но рука мужская её останавливает. — Оставь себе. Девушку губы поджимает и куда-то сквозь мужское тело всматривается. А в голове сотня непосредственных идей: таблеток наесться, хотя бы того же аспирина, с крыши особняка сброситься, в бассейне утонуть, пулю себе в висок пустить, в конце концов. Но ее отсутствие — это не решение проблемы, и это Ада понимает. Тогда у отца бизнес весь отожмут, на нары отправят, а мать по рукам, в лучшем случае, пустят. — Боюсь, не расплачусь, — под нос бурчит Ада, в голове сотни идей перебирая. — Не нужно. В грудную клетку ему пиджак тыкает, а сама неуверенный шажок назад совершает. — Про ненависть что-то скажешь? — ухмыляется Пчёлкин, явно на новый круг разговора завлекая, но девушка вместо этого лишь глаза отводит куда-то в сторону, а руки под грудью располагает. — У ней ни одно чувство не бывает вполовину… Цитирование романа побуждает Аду от мыслей собственных отречься и задуматься о начитанности мужлана, лишающего её права на свободу. Возможно, он и не такой примитивный, каким казаться пытается. Хотя скорее, это Адель его таким и представляет, а не он на себя образ необразованного примиряет. — Прав был Тургенев, человек не растение и процветать ему долго нельзя… Слова девушки Пчёлкина задевают больше, чем ранее сказанное. Кажется, её непринятие будущего только в нем и заключается. Будь то какой-то другой достойный садовник, то она бы сама ему в руки прыгнула, да поливать заставила. А Виктор Павлович ей не по нраву получается, что же не так с ним то? И бабки есть, и не уродом вышел, а царевне всё не угодишь. — Увижу, что дружок твой пакли к тебе тянет, а ты ему в глаза так трогательно смотришь, руки ему отрежу, да в задницу засуну… — столь пугающее холодное высказывание у Ады смех вызывает. Возможно, истерический, но искренний. А Виктор Павлович в этом удовольствие находит, и воспользовались моментом, пиджак на её плечи вновь надевает. Простуженная жена ему не к чему. Взбалмошная, характерная и несколько неадекватная — подходит, а простуженная нет, точно нет. — Я устала, — по-детски произносит Аделя и выдыхает форсированно. — Сава тебя подвезет, — подбородком указывает за спину девушки, и та немного поворачивается, мерседес тонированный осматривая. — И с отцом поговори, нехер его игнорировать, ты же сама выбор сделала, — прилетает уже в спину Аде, пока она к иномарке направляется. Вымолвить какую-то пагубно злую вещь — не получается. Язык не подаётся соблазну и следует разуму. Главное, что она понимает, что выбора не было, а спорить об этом смысла не видит.

***