Глава 4. Улий верности

Веки, свинцом налитые, Ада спустя двое суток разлепила, и процесс оказался столь неприятным и болезненным, что девушка даже тихий вопль издала. Жалобный и протяжный. Почти сразу внимательно пространство изучать стала и на стену уткнулась. Белую, непривлекательную и с обшарпанными узорами, а из-за пустоты представилось, что тишина непросто давила, а оглушала. Кресло (возле стены той) пустое было, а из вазы рядом букет васильков торчал. Красивый. Ненависть к произошедшему Адель на следующее утро ощутила, как она могла так с собой поступить? Как? Ведь единственное, что должно удерживать в этом бренном мире любого человека — это и есть он. Мысли самобичевания она одна проживала, в палату никого не впуская, ведь когда глаза впервые распахнула, не было никого, значит люди не хотели сидеть возле постели полуживой Ады, а теперь не имеют право разговоры с выжившей вести. Колени к груди прижаты, а глаза в выключенный телевизор всматриваются. Мысли о дальнейшем её не беспокоили, казалось, что попыткой этой, она все вопросы неприятные смахнула пластинкой аспирина, и осознала, что это — пыль. А жить можно и даже нужно по-иному. Подстраиваться под обстоятельства, следовать тому, что вдохновляет и побуждает чувствовать себя не просто живой, но и счастливой. — Тук-тук, — Витя на пороге палаты появляется и словами звук костяшек об дверной косяк имитирует. — Я тебе апельсины привез… Ада рвотный позыв сдерживает и ещё более в кресло вжимается. — Я не лю… — Знаю, поэтому я купил тебе грушу, — иронично Пчёлкин произносит, припоминая наставление Нины о предпочтениях жены будущей. — Классная у тебя подружка, всю ночь просидела возле реанимации, пока тебе желудок промывали. То, что Витя пережил за эти дни безумные можно сравнить только с перерождением. Ему даже показалось, что молитву вспомнил, которую в помине наизусть не знал, а вот на тело бездыханное Ады пялился и тихо причитал под себя. И выжила же, значит работает. — Ты тоже сидел? — искреннее любопытство Адой руководит, и Пчёлкин в халате своем белом на соседнее кресло усаживается. — И я не про тюрьму… — отшучивается и улыбку не сдерживает. — Смешно, — игриво Пчёла произносит, и губы, в подобие улыбки, растягивает. — Первые сутки — сидел, а потом уехать нужно было, но Нина отличная телефонистка… А Нина просто отличная, и Ада это знает. А вот про Виктора Пчёлкина ничего схожего не слышала, поэтому узнанное в ступор её ставит и заставляет задуматься о верности воссозданного образа. Возможно, не такой он дурной, ведь рабыней быть не заставил (как Нина предполагала) и даже грушу приносит (как Нина порекомендовала), а не так давно бездыханную из ванны вынес. И спас. Получается не чужда Виктору Павловичу человечность. — Вить, а кольцо моё где? Удивление на лице Пчёлкина непросто отображается, а яркими отблесками загорается. Морщины на лбу разглаживаются, а глаза ледяные на девушку смотрят. Кожа на лице Ады бледноватая, а эпителий на женских губах покрылся мелкой коркой искусанной. — Кольцо значит хочешь? — Витя усмешку сдерживает, а сам коробочку бархатистую в потайном кармане пиджака припоминает. — Я… Ада кивает неуверенно, а сама крайний разговор с Вадиком анализирует. Ведь прав он, если на безымянном у девушки кольцо не виднеется, то для окружающих она свободной кажется. И если Адель предстоит отношения с Пчёлкиным выстраивать, то для людей она должна быть непросто птицей подневольной, а нужной. — Кажется, не до конца они тебе всё там промыли… — отшучивается Пчёла, ребром ладони улыбку прикрывая. — Я просто… Хочет быть нужной, но язык вымолвить подобное не позволяет. Замолкает и губы в единую линию сводит. Трое суток, что в больнице провела, казались подарком вечности для обдумывания обстоятельств жизни новой. И если избежать Пчёлкина не получится, то хотя бы заключить дружественный союз, точно стоит. Ада вперед немного поддается и с поцелуем на губы Пчёлкина наваливается. Витя не сразу реальность происходящего осознает, однако в ослабленный рот Ады языком проникает, наслаждаясь привкусом фруктов, что по ней флюидами раскинулись. Девушка впервые от поцелуя эмоцию непонимания получает. Страх, удовольствие — было, а вот непринятие собственного же деяния — впервые. Но язык навстречу направляет, и незамысловатые танцевальные па отображает. Витя скалится внутренне, борясь с желанием на тело женское накинуться, да под себя подмять. И ощущает он себя восемнадцатилетним шкедом, что при контакте с полом женским, сразу с ума сходит. А он неуверенность Ады даже без телесного контакта чувствует, вот сейчас коснется тонкой шеи юной красавицы и вырвется она из его рук цепких, да не доверится больше. — Я… — бурчит Ада от Пчёлкина отрываясь. — Не повторится больше. Вновь на спинку кресла облокачивается, подушечками пальцев воспоминания поцелуев с губ стирая. — Привыкай, повторится и не только он, — несколько сурово Витя заявляет, но Адель на слова мужчины не реагирует, стараясь боль головную унять. — Права вы, Адель Алексеевна, негоже невесте моей без кольца помолвочного по Москве щеголять. Ада не сразу в его руке коробочку белоснежную видит. И выглядит материал столь непорочно, что, кажется, девушка своими пальцами замарать его может. Но Пчёла сам за крышечку дергает, украшение драгоценное с крупным камнем обнажая, и Адель ощущает, как дыхание замирает, и грудная клетка лишнее движение не совершает, а копит в себе чувствую эстетического довольства, чтобы одним выдохом все свои чувства испытуемые высказать. — Красивое? — весело Витя спрашивает и мимику на лице девушки изучает. — Чудесное, — спокойно Ада собеседника поправляет, пока Пчёлкин неспешно кольцо на её палец натягивает. — Спрашивать не буду, знаю, что желанием горишь, — усмешливо Пчёла произносит, наслаждаясь мягкостью кожи женской. Руки у неё теплые и Витю это забавляет. Эмоции холодны, сдержаны и не наполнены излишними чувствами, а тело теплое. Чувственное и манящее. — Не ожидала от тебя, — на выдохе Адель заявляет и аккуратно руку из ладони будущего супруга вытягивает. — Слишком прекрасное для такого… Кхм, черствого. — Как умеет он быть покорным… — Пчёла слова стихотворения любимого напевает, и легкая усмешка на лице девушки загорается. — Почаще это делай. — Что? — Идет тебе, когда улыбаешься. Особенно мне. — с напором искренности Витя выдает, и Аде неуютно становится. Голову назад откидывает, стараясь свыкнуться с беседами этакими. В браке ведь говорить придется чуть чаще, чем никогда. И хоть эта мысль не совсем приятные эмоции вызывает, но всё же на тропу принятия Ады вступает. То, что раньше она считала безвыходностью, сейчас ярким зеленым светом загорелось. Сбежать из башни, а после свергнуть змея Горыныча — вот её миссия на год ближайший. — Прежде, чем брак оформим, могу несколько моментов уточнить? Её осторожность Пчёлкина непросто пугает, а в тупик заводит. Не может она столь покорно вопросы ему задавать, да в поцелуй мимолетный завлекать. Неужели считает, что этого достаточно, чтобы Виктор Павлович ягодицы ослабил и на стул пороховой бочки уселся? — Ну-ка? — напускно Витя отвечает, руки в стороны раскидывая. — Смотри, твой шанс, Ада Алексеевна, не профилоньте с просьбами. — Поверьте, я постаралась, — иронично Ада отвечает, и Пчёлкин расслабляется немного, когда прежнюю непокорность в её интонации улавливает. — Я пропущу Швейцарию, но ты оформишь мне вескую причину. Попытка суицида—версия херовая, поэтому нужно что-то менее потрясающее сознание, иначе контракт они со мной не подпишут. — Так, ну, это устроить несложно… — задумчиво Пчёла отвечает, уже наметки о причине ее отсутствия набрасывая. — Муж при смерти, а ты ухаживать осталась. Сохранение пути заграничных командировок — то, в чем действительно Ада нуждается. Не каждому шанс такой выпадает, что работа твоя непросто нравится, а ценится. И если с Витей сейчас вопрос не оговорит, то перекроет он ей кислород, как миленький, когда поймёт, сколько времени она на конференции, да презентации в сфере науки тратит. Это не просто текст перевести, а добавить ему доскональной красочности и чувственности. — Я к отцу не вернусь, — уверенно Адель заявляет, и лицо Вити изумление изображает. — Поживу до нашей свадьбы в гостинице, а после… — Ко мне переедешь, — вклинивается Витя и на часы наручные поглядывает. — В гостинице останавливаться не будешь, слухи по Москве поползут, да и небезопасно. Хату тебе сниму, там и поживешь. — Фамилию свою оставлю. И это Пчёлкину не по нраву, он не просто дар речи теряет, а застывает, время в пространстве замедляя. Вите эта мысль ненавистна настолько, что он губы в оскале сводит и слова, на языке вертящиеся, смакует. Его жена — его свободная собственность. И если в работе Ады, и желаниях на уступки идти готов, то с этой мыслью смириться не сможет. Она непросто фамилию его носить с гордостью должна, но и сообщать всем при встрече с улыбкой. Это же этакий щит от ублюдков, которые хотеть будут к ней свои пакли протянуть. — Не, царевна, это желание невыполнимо, — отвечает Витя, агрессию стараясь унять. — Адель Пчёлкина и никак иначе. — Не звучит же ни черта! — недовольно Ада вскрикивает, что аж подлетает на кресле. — Просто подумай об этом, хорошо? — Нет, Ада, даже думать не о чем. Я перед братками хером предстану, если тебе такую возможность дам… — Так может пора не о братках думать, когда дело жизни семейной касается? — с вызовом девушка заявляет и с кресла предстает. Ада на подоконник кистями упирается, а взгляд на начинающий листопад обращает. Начинающая осень выглядит притягательно, и мысли негативные из головы извлекает. Тело расслабляется немного перед тем, как подбородок мужской в макушку Адель упирается. Позвоночный столб напрягается и даже вытягивается, пока Пчёла кисти возле девушки располагает, туловищем к Аде прижимаясь. Мягкая, манящая. И то, что не податливая, ему даже нравится. С характерной ведь интереснее, а с куклами разукрашенными, что в руки сами бегут, скучно. — Я с тобой спать не буду, — гордо Ларионова заявляет, головой усмешку мужскую ощущая. — Будешь, — твердо Витя произносит и губами по женским волнистым волосам проводит. — После свадьбы, естественно. — Если только силой возьмешь, сама никогда к тебе в койку не лягу. Ни-ко-гда. — твердость в голосе даже Аду пугает, но замолкнуть себе не позволяет. — Речи о любви безграничной, да супруге верном оставь в мечтах, царевна, — строго Пчёлкин заявляет, рукой тонкую шею огибая. Ада назад чуть поддается, вплотную к телу мужскому прижимаясь. Пальцы Пчёлкина на остистые позвонки давят, но не сильно. Власть боли не требует, лишь стойкости. — Я тебя так отымею, жена моя прекрасная, что ты забудешь, как отвергать то, о чем твое тело кричит… И возможно, да нет, даже точно, это тело Вити кричит о эмоций несоизмеримых, что на живот давят. Он видел женщин симпатичных, статных, богатых, но красоту, что тогда пару лет назад на праздновании увидал — никогда. Казалось, что она — цветок из пустыни, что он заполучить не просто должен, а обязан. Миссия у него такая. Витя от тела женского отлипает вынуждено и неспешно к выходу из палаты направляется. Оборачивается нехотя через плечо, мелкие мурашки на плечах костлявых изучая. И то, что вес набрать ей нужно, Пчёлкин в последнюю очередь задумывается. Сейчас просто обладать хочется. В прямом и переносном смысле. — Завтра за тобой заеду, — напоследок Витя бросает и за полотном двери скрывается. Слова до Ады уже не доходят, она всё о верности задумывается. Если он сейчас ей приготовиться заявил, то далее ещё пуще события начнутся. Адель о браках, где уважение правит, мечтала. А о том, что кто-то другого в подворотне трахает — не задумывалась. Ведь то, что было в детстве гласило об одном: отец гуляет и это нормально, по-другому и быть не может. Но вот сейчас, когда вопрос ее личностных отношений коснулся, она в тупик встала и в угол пялится. Как это? Чем правит сознание, когда дело измены касается? Что испытывать она должна? Ведь больно это, наверное. Интересно, также больно, как и ощущение рухнувшей жизни? Тогда с таким Ада знакома и боится, что не переживет.

***

Возле госпиталя Аду светлая импортная машина встречает. Сопроводитель об дверку автомобиля оперся и лыбится так широко, что Адель и самой хочется улыбку натянуть. Так заразно, что даже мышцы лица парализует. — Выглядишь… отменно! Это тебе! — Холмогоров ей букет ромашек протягивает. — Угадал хоть? Глаза-изумруды всё моргают томно, ресницами длинными воздух разрезая. Интересно ей, где нежданный гость ей цветы полевые в середине сентября раздобыл, но спросить не осмелится. Мало ли, может он как и все в компании своей убил кого-то за букет этот симпатичный или угрожал же продавщице ларька местного. Аде было неважно, в любом случае для неё букет этот был схож с похоронными. Ведь по факту все не её выздоровлению радовались, а тому, что не подохла. Черной ленточки не хватает, да фразы трагичной: «Она была…». И кстати, какой? — Спасибо, — тихо девушка благодарит, всё ещё в мыслях копошась. — А где?.. — Пчё-ла? — и вновь отрывисто. — Дико извиняется, но там по работе вопросы возникли, нужна стойкая рука босса… Ада глаза на собеседника устремляет и отголоски лжи в его мимике улавливает. И всё же кивает, осознавая, что концерт устраивать непросто бесполезно, а глупо. И раз смысла никакого не принесет, значит можно отпустить идею узнавания причины отсутствия жениха и ослабить хватку контроля, что, черным облаком, над её головой нависает. — Ты можешь меня к Нине отвезти? На Партизанскую сорок. Космос в лицо Ларионовой пялится с неподдельным интересом. Примерно тем, что последние лет шесть к ней испытывал, после того, как в её юные шестнадцать в доме Ларионова-старшего увидел. Такую чистую, непорочную, красивую. Казалось, что он — Космос, а она — целая галактика. Не меньше. — Конечно, принцесса, — радостно Холмогоров отвечает, пока Адель на пассажирском сиденье устраивается. — Может в парк заедем? Мороженое там поедим… А в интонации мужской надежда виднеется. невзрачная, мелкая, но всё же надежда. — В следующий раз, — спокойно Ада произносит, стараясь знакомого не задеть. — Нужно от больничных стен отойти. И звучит почти как оправдание, и вроде бы, даже искренне. Космос боязливо на неё редкие взгляды кидает, да такой неуверенностью наполненные, что даже самому неуютно становится. Трогает автомобиль с места, руль кожаный кистями чуть сильнее сжимая. Кажется, что так напряжение чуть меньше становится, а желание разузнать о свадьбе предстоящей не так сильно на извилины мозга давит. Давление в черепной коробке повышается, и он даже на кожаном сидение елозит, стараясь язык прикусить, да глупость не сморозить. Но узнать об отношении Ады к другу своему непросто хочется, а необходимо для принятия ситуации происходящей. Ведь если Адель только обмолвится, что нахер он ей не сдался, то Кос в конфликт готов вступить и принцессу из логова украсть. Из улья, если точнее. — Ну че, правда за Пчёлу нашего замуж выходишь? — вопрос из уст Хомолгорова звучит довольно бодро, и девушка головой вперед дергает. — Конечно, неожиданно очень, мы думали, что погрязнет он в самцах одиноких, будет бабки зарабатывать и вечно темы мутить, — усмехается. Ада не сразу понимает, правда ли Холмогоров не в курсе событий или же изображает недоумение профессионально, поэтому паузу удерживает, и мысли из стороны в сторону гоняет. Не мог Пчёла друзьям своим близким соврать, ведь не по-пацански это, а значит собеседником искренняя эмпатия руководит, а не глупое желание сплетни пособирать. — Я это не для семьи делаю, а для себя. К отцу не вернусь, иначе это будет с клинком в сердце схоже. Я себя предала, когда решила папеньку спасти, но больше подобного не исполню. Пчёлкин — мой выход, как бы иронично это не звучало. — А может не того ты выходом считаешь? — мельком вопрос Кос произносит и на светофоре притормаживает. — Каким бы охуенным другом Пчё-ла не был, в отношениях мудак он редкостный и не изменить это. Верности он тебе не даст, любви жестокой, конечно, предоставит, но тебе она не сдастся. С садисткой будет схожа, а ты не этого достойна. — А мне его любовь и не нужна, Космос, — искренне Ада заявляет, объемный профиль собеседника разглядывая. — Отец боится его, а значит в покое меня оставит. В её словах монолитная уверенность прослеживается, что даже на Коса плитой тяжелой падает, да прибивает к земле так, что сравняется скоро. Ада дышит часто и голову немного назад отводит, в лобовое стекло пялясь. А мысли буйные всё ещё юный разум колышут, и ударяются друг об друга так звонко, что у девушки звездочки перед глазами возникают. Глупая шутка в голове мимолетно прокатывается. Рядом ведь Космос, а в нем вроде как звезды. Возможно, ей понять стоит, что раз Пчёла друзей в планы женитьбы скорого не просветил, значит и с ней всю совместную жизнь будет схожее происходить. Заявит, что не её дело вовсе, где он ночами шляется, а Аде до этого дело и правда нет, но что если и до нее своими пальцами замаранными доберется. Одернет юбку до пят или же наоборот обрежет подол так, что даже до середины бедер доходить не будет. Эти предположения девушке непросто противны, а ненавистны. Она кулаки всё крепче сжимает и не сразу замечает, как стебли цветов некоторых осыпаются. — Неужто любить не хочешь? — не унимается Холмогоров, всё ещё борясь с желанием с вопросами на девушку наброситься и предостеречь от решения поспешного. — А нужно? — с истерической усмешкой Адель отвечает, явно не находя значимость в чувстве, о котором так поют возвышенно. — Любовь заканчивается там, где твои желания воздвигаются. Если будет человек любимый стоять на глотке твоей будущей могущественности, то ты скинешь его и не подумаешь. И вновь твердость в голосе Ады побуждает Холмогорова замолкнуть и губы в одну линию сомкнуть. Страшно ли ему слышать подобное? Очень. Но ещё безумнее понимать, что девчонка, что на лет семь его младше, не просто истину говорит, а фактами прикрепляет. Каждый только о себе печется и в ситуации любой костьми ляжет лишь бы себя спасти и спину для ранений не подставить. Грубо это? Конечно. Правдиво? Точно. — И дочь ему родишь? Такую же симпатяжку надеюсь, а то Пчё-ла на роль генов не очень… — ухмыляется мужчина. — А ты значит более достойный кандидат на донорство? — Ада прищуривается и в челюсть массивную всматривается. — А может и рожу, через пару лет. И знать о лжи собеседнику необязательно. Адель ведь не настолько инфантильная, что расклад свой на бардачке разложит и указательным пальчиком картину обрисует. Она должна союзника в лице будущего мужа обрести, а не врага с передовой ненависти. И хоть ко второму они действительно ближе, Ада знает, что при необходимости отыграет всё лучшим образом, лишь бы заграницу быстрее свалить и жизнь новую начать. Прежняя Аде по вкусу не приходилась, а потому, интересоваться о её возвращении она не собиралась. — Ты из-за него чуть не вскрылась, а сейчас на роды подписываешься?! — на крик Космос скрывается, и Адель в этом отсутствие холодности разума отмечает. — Извини, это не моё дело. — Правильно, не твоё, — твердо Ларионова заявляет и с неким презрением лицо взбешенного Холмогорова оглядывает. — Как там говорится «чем меньше девушку мы любим, тем больше нравимся мы ей», так может последуешь совету классика? — Может и последую. Недовольство услышанным через всю громоздкую челюсть Космоса проходит. И скрыть не то, чтобы не получается, а просто не хочется. Ведь, возможно, и права она. Будь он более обозревшим, как Пчёла, смелым, как Белый, то прямо высказался о своих чувствах. Наплевал на несовершеннолетие девушки и предстал пред её отцом в белом костюме и желанием жениться. Но только сейчас, когда скоро тридцатка, Кос понимает, что это безрассудно бы было. Еще лет десять назад он парой был бы ей непросто хорошей, а престижной, а сейчас времена другие, да и нравы, увы, поменялись. И батя Ады непросто хорошего зятя хочет, а того, кто задницу ему прикроет, да в оборот бизнеса возьмет. И в этом у Пчёлы равных нет. — Не слушай мои бредни, — трепетно Адель произносит и головой из стороны в сторону покачивает. — Не работает так: любишь — молчи, а ненавидишь — кричи. Пустое всё. Всё пустое… — Так ты любила? — вновь вопрос Холмогоров повторяет, и Ада лишь задумчиво плечами пожимает. — Всех, но не себя. И только сейчас осознание этого приходит. Да, эгоизм ей совершенно точно правит, но не так безумно, как желание потакать правилам и устоям жизни семейной. — А тебя любят многие, — усмешливо Космос произносит, и Ада улыбкой ему отвечает. — Ну, я… — Не, Кос, ты не знаешь меня вовсе, а значит и не любишь, — перебивает девушка, когда машина к дому подруге заворачивает. — Нельзя возлюбить лишь образ, он слишком быстро тает в прострации поломанных наших ожиданий. — Красиво сказано… — задумчиво Космос отвечает, реплику сказанную на губах смакуя. — Запомню. — Спасибо, что подвез. Слова Ады искренностью пропитаны. Огромной и безмятежной. Витя бы наверняка её на квартиру отвез и, возможно, бы даже условия какие-то выдвинул. Следовать безопасности, водителя бы своего навязал и упрямо твердил бы о том, что она должна как-то здраво мыслить в отношении своей жизни. Но в данных обстоятельствах это было бы совершенно глупо. Она ещё пять дней назад чуть с ней не распрощалась, а тут он вздумал бы сохранить её. Глупо и тщетно. — Адель, — голос Коса застает девушку обернуться уже возле двери железной, — с бабами он, поэтому и не приехал. По спине тонкой, что пальто драповым прикрыто, холодок пробегает. Да такой сильный, что она даже покачивается на месте, стараясь с неожиданной информацией совладать. — Ну, это, наверное, хорошо? — улыбчиво Ада отвечает, лицо маской неживых эмоций прикрывая. — Хорошо. — более твердо добавляет и в подъезд забегает. И дело не в том, что страх от услышанного звон в ушах вызывает, а в том, что не понимает она, зачем так жестоко Холмогоров с ней поступает. Ведь знает он, наверняка, что Аде и так сложно с мыслью о замужестве скором смириться, а тут он ещё негативные эмоции к супругу будущего добавляет. Ближайший час Адель в своих размышлениях проводит, лишь изредка на вопросы подруги отвечая. Казалось, что верность не несет в себе значимости, когда брак непросто фиктивный, а ненавистный, но здесь злоба просыпается, эгоизмом приправленный. Как это Пчёлкин мог на кого-то кроме неё взгляд свой похабный положить? Что если он сказанное вчера исполнит, а после изменять начнет? И это не так страшно, как-то, что рассказывать начать об этом может. Кичиться похождениями — глупо, так ведь? Но ему это не объяснишь, и будет вся столица о члене Виктора Павловича легенды сотворять, да количество вагин припоминать, в которых он оказывался. Нина заботливо на стол сдобу свежую ставит, когда Ада наконец-то в себя приходит и на подругу взгляд приподнимает. Изумруды не сразу особенности в женских движениях улавливают: кожа более розоватая стала, грудь, что пару недель назад была не больше размера первого, налилась, да так сильно, что из халата хлопкового с цветами высовывается. — Ты беременна, — сказанное звучит не вопросом, а утверждением. Нина улыбку неловкую скрывает и на край табурета усаживается. — Беременна, — твердо Красовская заявляет, и Ада ощущает, как что-то трепетное в ее груди зарождается. — Гинеколог университетский сказал, что недели четыре, не меньше. А я, конечно, рада, но в шоке до сих пор. Хотела тебе тогда на дне рождения рассказать, но не успела… — Это же здорово, Нин, правда ведь? — улыбчиво Адель произносит и ладонью кисть подруги накрывает. — Правда, но что если то, что было в прошлом году, какими-то отголосками на ребенка ляжет? Мало ли больной там родится, куда я с ним? Родители не потянут, а меня ещё и с работы уволят, если я на банкете в субботу не выступлю. А куда я пойду то? Я ведь в танцевальный костюм даже не влезу! Сиськи, вон какие, стали! Ада в стене прохладной опору находит, а сама шею чуть вытягивает в потолок крашеный уставляясь. То, что работать на таких мероприятиях Нинке нельзя — это точно. Какой ей ещё танцевать. Стошнит ещё на мимо проходящего миссионера, а с неё потом три шкуры сдерут. А работы лишаться точно не её выход, ведь если без заработка постоянного останется, то содержать себя точно не сможет. Не говоря уже и о ребенке. — А Миша что, в курсе? — интересуется Ада, стараясь пути обходные в голове придумать, но пока всё ещё в тупик лабиринта утыкается. — Да, на смены вышел. Днем переводы берет и курсовые, а ночами грузчиком работает. Кажется, это мой лучший выбор, Дель, он меня никогда не оставит и не предаст… — А если изменит? — впопыхах вопрос с языка Ады соскальзывает, и она даже не задумывается о глупости произнесенного. — Извини, это я свои переживания на тебя перекладываю… — Если Пчёлкин твой на других баб позарится, то будет идиотом невероятным. Как можно тебя на шалашовок местных променять? — искренне изумляется Нина, и Адель тепло от услышанного становится. — Платье когда выбирать будем? Честно говоря, это последнее, о чем Ада задумывалась. Уверена, что будь она в образе бомжихи местной, ничего не изменится. Витя лишь пальцем грозно пригрозит, выпорет возможно, а отец нотацию о непослушании супругу прочтет и на этом всё. Ни на что они больше не способны, и это Ада прекрасно понимает. Но выглядеть неопрятно также не хочется, ведь из гостей многочисленных кто-то, но и её будет. Да, немного, около десяти, но всё же пред ними она должна в очаровательном свете предстать. Если не окрыленной браком счастливым, то хотя бы красивой. — Ого, так он постарался, — игриво Нина произносит, руку подруги со столешницы подхватывая, да драгоценный камень на безымянном разглядывая. — Да ладно, купил в местном ломбарде и всё, — наотмашь Ларионова отмечает, пустоту от помолвочной драгоценности испытывая. — Еще и фамилию вынуждает его взять… — Не знаю, как насчет фамилии, но колечко работы ручной, папа фотокарточки некоторых из них показывал. Говорит, что люди деньги баснословные отдают, чтобы какой-то там ювелир их сделал. Если бы в словах Нины Ада и могла бы засомневаться, то в уверенности её отца — нет. Валентин Сергеевич уже лет двадцать работал с золотом: сперва на заводе добывающем, затем на очистке драгоценных металлов, а последний десяток в ломбарде, что на патриарших находится. Возможно, Пчёлкин и вложил целое состояние в это кольцо, но лишь для того, чтобы значимость показать. Он ведь привык деньгами всё соизмерять. И размерами, видимо. Вот камень на пол фаланги — это красиво, а меньше уже не подходит. Может пытается недостаток чего-то другого сокрыть. Например, мозгов. Остальное Аду волновало в меньшей степени. — Позвони ему и узнай не идет ли он на мероприятие субботнее, если нет, то можем платье сходить посмотреть, меня уж точно уволят теперь, зато время с пользой проведем, — задорно Красовская предлагает и булку откусывает. А в голове Ады уже другой план вырисовывается. Более занятный и интересный. Тот, что позволит остроту жизни ощутить, а в идеале и свадьбу сорвать. Пчёлкин, как и обещал, в экстренных на первом месте находится. Адель на кнопку вызывать нажимает, а сама каждый гудок отсчитывает. Один. Яркий, кричащий, чтобы Адель трубку положила и от мыслей дурманенных избавилась. Второй. Предупреждающий, гласящий о невозможности отступления в небытие и ошибки вызова. Обратного хода попросту нет. Третий. А его и нет вовсе, на проводе дыхание слышится мужское, а на фоне шуршание громкое.

— Всё в порядке? Или скажешь, что случайно набрала?

В словах Пчёлкина язвительность слышится, и в это мгновение у Ады все сомнения отпадают, и только желание сотворить что-то укореняется. — Я в субботу нужна тебе? — вопрос выходит неуверенным и несколько озадаченным, она только сейчас осознает, что к шуршанию в динамике прислушивается, стараясь что-то сокрытое для ее слуховых рецепторов обнажить. — Ну, у меня просто планы появились, и ты в них не вписываешься. Подобная реплика у Пчё-лы усмешку вызывает, и Адель улавливает схожий в интонации, но уже женский, смех. Кровь в жилах не просто закипает, а бурлит с такой силой, что ещё немного и испепелит кости изнутри. Прав был Холмогоров, верности можно от будущего супруга не ждать, а честности и подавно.

— Тише!

Требует Витя, явно не к Аде обращаясь. — Меня тошнит… — зачем-то Ларионова в слух произносит, действительно испытывая, как комок пищевой к горлу подкатывает.

— Кхм, очень странно. Может быть от поцелуя вчерашнего?

Язвительность Пчёлкина лишь отторжение вызывает. И если раньше желание в конфронтацию вступить руководило, то сейчас лишь хочется на сброс нажать, обиженно усесться на табурет и поглотить пару сдобных булок. Увесистых и жирных. — Сл… Реплика Ады на истоках обрывается, когда яркий смех женский в динамик издается. Адель вновь испытывает то дикое желание содержание желудка выплюнуть и желательно прямо на самодовольное лицо Пчёлкина, который лыбится сейчас, наверняка, самой язвительной и отвратительной. — Ада, всё хорошо? — шепчет Нина, и девушка лишь неуверенно головой дергает. — Я пойду платье в субботу выбирать, — спокойно Ларионова произносит, стараясь всё самообладание в кулачок зажать.

— А, понял. Ну, хорошо, выбери то, что понравится, я оплачу… Да заткнитесь же блять, не мешайте!

Последнюю фразу Виктор Павлович сурово заявляет, вновь не к Аде обращаясь. Знает он, что испепеляет её своим поступком? Вряд ли. Но то, что гордость у девушки юной, вновь подрывается и сжигается до пепла — это точно. — Надеюсь, тебе также весело, как мне с Косом было сегодня, — зачем-то Ада произносит и ядовитая усмешка на лице красивом загорается.

— Чего блять?..

Рык Пчёлкина на том конце провода меркнет, когда Адель уверенно на сброс нажимает и неспешно батарейку из телефона вынимает. Нин-ка озадаченно, но молчаливо, на подругу пялится и даже булку перестает жевать. Спросить о том, что только сейчас происходило, хочется неимоверно, но она лишь моргает часто и момента необходимого выжидает, когда Ада сама решится заявить что-то. Конечно, кто такой Холмогоров, она пока не знала, а значит вопросов для обсуждения с каждой услышанной репликой становилось всё больше. Не могла же подруга лучшая сокрыть что-то? Конечно, нет. А значит солгала, но удовольствие от этого неповторимое ощутила. — За тебя на смену в субботу выйду, не зря же в танцевальный кружок вместе ходили… — перед глубоким вдохом Адель заявила и затылком об стену стукнулась. — Ёмое… Если и суждено попасть в улий, то Ада предпочтет быть в нем «маткой». Главной и верной своим устоям.

***