Глава 5. Яма необходимости

Ада не сразу происходящее здраво оценивает. Вот руки мужские, с медвежьими схожи, обхватывают ее талию, что под льняной сорочкой сокрыто, и на себя тянут. В сознание мыслящее она уже на лестнице приходит, пока амбал высокий и в маске темной тащит Аду на этаж первый. Щупленькие ладони бьют по спине, да с такой силой, что прослойка жировая под рубашкой гостя незваного сотрясается. Возможно, и кричать следовало, но тогда бы Нину точно разбудила, а ей еще матерью становиться, нечего подругу взбалмошную спасать, пусть живет спокойно и гнездится. Ада молчит, когда похититель ее на переднее сиденье автомобиля усаживает. И тут диссонанс в голове возникает: разве не должен был он по канонам кинематографа рот ей скотчем залепить, да на сидение заднее закинуть? — Куда меня везете? — спокойно вопрос задает, но ответа, как и ожидалось, не получает. — Ваш заказчик будет доволен моим внешним видом? — Кхм, вполне. Похабный взгляд похитителя по стройному телу девушки проскальзывает, что под льняной рубашкой скрывается. Да и под освещением утра раннего грудь оголенная не так сильно от глаз окружающих скрывается. Следовало бы возмутиться и пощечину влепить, но вместо этого руки под грудью укладывает, тем самым обнажая ее еще больше. Неразумная. — Осень… — бурчит под нос. В окно взглядом устремляется и пейзажи осенние, сквозь лучи восхода, рассматривает. Тот трепет, что месяц назад по приезде в Москву ощущался, растворился в пережитых эмоциях. И каменный город теперь не настолько любимым и кажется. Ведь для того, чтобы тоску искреннюю испытать необходимо просто уехать. Ненадолго хотя бы. И то, что Ада в Германии была, в Англии, Швеции — прошлое, а для трепета необходимо вновь в железной птице ощутиться. Возвращение на родину всегда фанфарами души сопровождается, что приятное послевкусие от поездки оставляет и повторить побуждает. Внедорожник на лесополосу сворачивает, и тело девушки по инерции в бок наклоняется. Ада заглушает любые импульсы размышлений о том, кто является заказчиком сие представления. Остается надеяться, что она сможет поблагодарить его лично и не важно за спасение или погибель. Возможно, у нее слишком отвратительное окружение: слишком много тех, кто мог бы сотворить подобное. Бандитизм не просто частью жизнью стал, а органы кровообращения самой Ады наполнил и циркулирует так резво, так неприятно. И ей необходимо свыкнуться с этим. — На выход, — требует мужской голос, дверь распахивая. — Нет. Ада, как и прежде, не двигается и даже взгляд на мужчину не поднимает. Местность на пастбище похоже, а значит её со скотом сравнили, и никак иначе. Возможно, где-то неподалеку могилка подготовлена. И именно сейчас мысль возникает, что следовало бы заявить, что в мечтах её кремировать должны, а не земле с червями предать. Ну, а если и коробка деревянная, то хотя бы, в белом одеянии и сотней лепестков белых роз поверх. Ненавистным цветам место в гробу. — Выходите, — вторит. Девушка, исполобья ресниц густых, недовольно на мужчину пялится, а после ежится, когда ветер осенний в автомобиль пробирается, да подол льна колышет. — Нет, — также твердо Ларионова произносит. — Пора к сорокету с женщинами уметь обращаться, Андрюш… — интонацию услышанную она бы и в гробу узнала. — Ада Алексеевна, дорогая, вы не охуели? Может пора выйти из машинки то, а то за простой платить придется… Адель губы в одну линию сводит и изумленно на Пчёлкина пялится. Возможно, хочет уловить шлейф перегара или же зрачки расширенные после порошка употребленного, но выглядит он чистым. И почти непорочным. Эта мысль Аду забавляет, и она даже уголки губ в усмешке приподнимает. — Пальто дай, — требует. Витя гримасу невнятную изображает, а после грубо девушку за локоть подхватывает и из машины вытягивает. Ступни ее оголенные сразу в траву засохшую врезаются, и вскрик неожиданности с женских губ скатывается, хрипотцой отзываясь. Ада интуитивно за предплечья Пчё-лы цепляется и привыкает к холоду, что по костям, разрядом грома, пробежал. Злоба разумом Пчёлкина овладела. Зубы сильно-сильно стискивает, и те скрежетом эмали отзываются. Всё осознать услышанное ранее пытается: что значит её хорошее времяпровождение с Холмогоровым? Дружба — это то, что вечно, а вот Ада при необходимости здесь в ямке и упокоится. Незачем ему жена неверная, которая еще и без стыда и щек краснеющих, об этом рассказывает. И хоть самому же признаться сложно, но первая мысль была иная: башку Косу открутить, который взгляд свой интеллигентный на его женщину положил. И похер абсолютно, что друг он его с детства, ведь кодекс чести пацанской с отблесками крови написан: «Баб не отбиваать. Выбор вечен». Конечно, говорить о том, что Пчё-ла любви выжидает неимоверной, незачем. Он скорее необходимости от Ады требует. Упрямо и самозабвенно. — Необходимым быть должен… — шепчет Витя, но Ада слов не разбирает. Его пальцы на запястьях женских давят так сильно, что кожа нежная белеет в раз. Колкая боль эпителий Ады пронизывает, однако вымолвить что-то в противовес насилию, гордость не позволяет. Стряхнуть, закричать, ударить, сравняться с землей — всё то, что в юной голове вспыхивает. Мозг сам обходные пути предлагает, надеясь поток агрессии мужской погасить, а сердечная мышца пояснение преподносит: ревнует супруг будущий, вот и всё. И никак что-то ценное оберегает, а как собственность. Неодушевленную, но необходимую. Радужка изумрудная слезой обволакивается, и Ада моргает чуть чаще, надеясь, что ветер высушит эмоциональность бесполезную. — Отпусти, — звучит жалобно. — Че с Космосом у тебя было? — Витя вопрос грубо выпаливает и на себя женское тело подтягивает. — Я щас трахну тебя так, что разорвешься вся, а после живьем закопаю. И поверь, все мудаки твои влюбленные примчаться не успеют. Сначала Вадик-пустозвон, что бабками отца выебывается, а теперь и друг мой в списке одурей затесался. Было у тебя что-то с Холмогоровым? Отвечай, ну же! Услышанное Аду парализует. Не предполагала она, что подобное способно в ступор поставить и мышление отключить. Ведь на агрессию спокойствием отвечать, как минимум, не учтиво, а, как максимум, означает проглотить комок недовольства и на поток эмоционального отравления Пчёлкина усесться. Глупо и безрассудно. И всё же, ей страшно. Очень страшно. Те качества положительные, что в Пчёлкине отблесками для нее виднелись, оказались лишь фантазией юной. Реальность такова: он — бандит, который за каждый поступок непокорный непросто эмоционально уничтожит, но и при нужде силу использует, да такую, что Ада лишь багровыми отпечатками на руках не отделается. — Как ты?.. — скулит девушка и резво ладонью щеки Вити касается. Голова мужчины по инерции в бок отводится, а гримаса, как и прежде, лишь холод и злость отображает. Не приводит его в чувства лицо Ады испуганное, даже глаза слезливые, что с животными жалостливыми схоже, Пчёлкин не замечает. Пелена злости сознание застилает, а в голове мысль одна: не допустить, чтобы кто-то посмел её коснуться. — Он имел тебя?! Хоть пальцем тронул? — орет Пчё-ла, да так сильно, что даже у самого уши закладывает. — Ну же, говори! — Нет… — тихо и неуверенно Ада произносит, уже пальцы на ногах не ощущая. — Нет! Нет! Нет! Истерика девушкой овладевает, да такой сильной, что она в руках мужских размякает. Слезы по лицу бледному неустанно скатываются, а тощие кисти за лоскут пальто мужского цепляются. Страх сменился непринятием. Сердце ускоряет свой ритм и, кажется, еще немного и вовсе выпрыгнет из грудной клетки. Не заслужила она подобного, и это понимание покоя ей не дает и в транс истерический вводит. — Какое ты право имеешь угрожать мне? Ты — тот, кто из больницы меня не забрал, потому что с бабами развлекался! Тот, кто угрожает мне каждый раз и в страхе держит! — кричит Ада. — Я… Я никогда не смогу доверять тебе! — носом шмыгает. Вот она стоит перед ним: почти обнаженная, кожа бледная-бледная, мурашки крупные, а глаза от слез покрасневшие и болью пропитаны. И Вите не по себе становится. Взрослый здравый мужик не позволил бы себе спектакль в лесополосе с угрозами разыгрывать, а он же по-ублюдски поступил и по пути неадекватности последовал. И всё же не хочет он уважения строптивой красавицы страхом добиваться, не по-человечески это, а по-скотски. — Ты… — Ада заикается, пока Пчё-ла с себя драповое пальто стягивает и девушку кутает. — Не строй из себя благородного… — Ледяная, — единственное, что Витя произносит, когда девушку под бедра подхватывает и к себе прижимает. Лицо мужское толком ничего не выражает: мышцы напряжены настолько, что желваки ходуном двигаются, а глаза, цвета льда, чуть прикрыты. Аромат цветочный, что от волос Ады издается, вдыхает неспешно и наслаждается. И пахнет от нее непросто вкусно, а необходимо. Подобное он не испытывал и сравнить с чем не знает, но что-то в межреберных промежутках шевелится и вдыхать чаще побуждает. Лишь бы в себя аромат этой девушки впитать, лишь бы избавиться от провала ночного, когда не смог очередную модельную блондинку выебать. Признаться ей, что пред глазами всегда образ её застывал — стыдно. Не по-пацански сопли разводить, да выжидать, что девчонка за слезливую историю ножки раздвинет и потакать его прихотям начнет. А ему это и не нужно, он жаждал душу Ады, а не тело. — Ты правда меня боишься? — отрывисто вопрос задает, невзначай губами виска женского касаясь. — Боюсь, — честно Ада отвечает и тыльной стороной ладони остатки слез вытирает, — но не больше, чем себя. — Правильно, я тебя тоже боюсь, — усмехается Пчё-ла. Ада ответ услышанный в мыслях смакует, стараясь мотивы сокрытые обнажить. Вот, совсем недавно он хотел манипуляцию разыграть, насилием угрожал и про убийство упоминал, а сейчас тащит её тело к автомобилю тонированному и так ласково к себе прижимает, что Ларионова не в силах на негативе концентрироваться. Человек на то и человек, что всегда что-то хорошее старается уловить. И если даже в Пчёлкине это «хорошее» в дозах минимальных, то Ада с удовольствием и это в себя вколет. Витя бережно невесту на заднее сидение укладывает, а сам рядом пристраивается и ноги женские на себя закидывает. Пальцы с грубоватой кожей на кончиках мнут ступни заледенелые, да так старательно, что на лице Ады легкая истерическая ухмылка загорается. — Боишься? Меня? — интересуется Ларионова, еще более кутаясь в пальто мужское. — В следующий раз пусть твои олухи мне хотя бы ботинки возьмут… — Не переживай, царевна, до свадьбы отогреешься, — лыбится Пчёлкин, и Адель некую привлекательность в нем замечает. — Боюсь. Потерять. — А ты меня и не обрел еще, — отвечает в противовес Ларионова, стараясь эмоцию изумления сдержать, однако брови всё равно ввысь взбираются, а глаза изумрудные округляются. — Неожиданно… — А мне и не надо обретать тебя, А-да, — Пчёла вновь обращение к девушки смакует и голени её шероховатыми пальцами поглаживает, — чтобы бояться потерять. Нежность своеобразная в словах мужских виднеется. И, возможно, Вите и стоило бы губы сомкнуть и замолкнуть себя заставить, но не получается. Вина непокорно на извилинах оседает и разрушает мозг Пчёлкина изнутри. Непросто борьбой с устоями предстает, а битвой с самым главным ценителем поступков человеческих — совестью. — Ясно, — тихо девушка произносит, с ощущениями непризнанными вновь борясь. Витя лицо Ады осматривает, и иным оно сейчас кажется: щеки немного впалыми виднеются, под глазами яркие небольшие темноватые тени залегли, а губы до крови искусаны, корочки виднеются и трещины мелкие. Пчё-ла даже вспышку в головном мозге улавливает, да такую яркую, что разум вновь дурманит, но уже не эмоциями негативными, а возбуждением чувственным. В брюках темных ему тесно становится и сам не замечает, как на месте елозит и взгляд от юной красавицы отводит. — Я с собой поступать так не позволю, — шепчет Адель, и ноги с тела мужского стягивает. — Баб своих как хочешь имей, но ни я, ни кто-то в округе знать не должен. — А тебя много кто имел? — Что?.. Вопрос пред Адой слишком холодным, да дурманенным предстает. Не то, о чем она говорить хочет. Ведь и не считала вовсе, а если бы и вела математические расчеты, то на одном согнутом пальце бы остановилась. А ему знать и необязательно, что это непросто не по любви было, а насильно. Так, что Ада еще ближайшие годы в себя приходила и к жизни привычной возвращалась. Быть не девственницей — не стыдно, быть позорищем для семьи, как выражался отец, — отвратительно. Особенно, когда он и виноват. — Нет, — честно Адель произносит и пальчиками тонкую ткань на груди поправляет. — Ты разве справки не навел? — усмехается. — Похую мне эта часть твоей биографии, — откровенно Пчё-ла заявляет и в сидение перед собой взгляд устремляет. — Сплетен возле восхитительных женщин много, а мне лишь нужно, чтобы ты была со мной рядом и все про нас беседы вели, А-да… — Ты меня час назад чуть не закопал, а сейчас про восхищение рассказываешь? — искренне смеется девушка и закидывает ступни на мягкую обивку. — Если слухи про рога мои на всю столицу раскинутся, то я лично тебе схожую ямку выкопаю… — Ох, хороша! — заявляет Пчёлкин, а губы его в самодовольной усмешке растягивается, да такой яркой, что даже до Ады лучи белесоватые добираются. — Клятвенно обещаю, что ебать баб буду по праздникам и втихую! По-актерски кладет руку на грудь, явно к сердцу обращаясь, и на Аду взгляд свой ледяной обращает. Невозможно же ему отлипнуть от девушки, что мысли все бессознательные заняла, и на колени мышление адекватное поставило. Всегда ему казалось, что красота с мозгами в симбиоз не вступает, но после того, как Ларионову на празднестве увидел, все сомнения отпали. Она — исключение, и это одно из немногих, что Витя про неё сразу понял. — Тебе самому не кажется, что глупо меня замуж брать только потому, что угодить бандитской массовке нужно? — Они же тебя сразу к рукам и захотят прибрать. Заманчиво же женой мудака стать, Ада? — девушке на вопрос Вити иронией хочется ответить, но вместо этого слизистую щеки прикусывает. — И нет, они не такие лояльные, как я, поверь. Одни девочек насилуют, другие пацанов развращают, а есть даже те, кто детей ебет. Представляешь? Трахают детей, которым и десяти нет! — Замолчи! — вскрикивает Ада, и ладони к ушам прижимает. — Ты живешь в мире, где единороги бегают, а люди лишь в любви друг другу признаются. Не бывает такого, Ада, не в то время ты родилась! — провоцирует Пчёлкин, ледяными глазами по лицу женскому блуждая, а та лишь кулаки сжимает, да челюсть стискивает. — Так я и пытаюсь такой мир в себе воссоздать, потому что никто меня не любил! И если бы Адель могла вывернуть душу и обнажить всё то, что произошло за ее недолгие двадцать два года, то все бы увидели лишь кромешную тьму. Необъятную и поглощающую. Мир, что Ада пыталась видеть, казался не радужным полем с лошадьми мифическими, а просто честным и справедливым. То, что не было доступным людям ни сейчас, ни когда-то будет доступным в будущем. Ложь поглощала весь мир. И, к сожалению, дело было не только в её возвращении в столицу, где царили свои бандитские законы, дело было в самих законах, которые воздвиглись по всему глобусу под предводительством вершин государств. Ада, конечно же, не могла этого изменить, а вот сделать так, чтобы в её окружении было всё открыто и откровенно, хотела. — Стоит припомнить очередь из твоих ухажеров? — задумчиво произносит Витя, и брови его густые на переносице сводятся, ямочку создавая. — А все девушки, что в койку к тебе прыгают, любовь искреннюю испытывают? — вопрос Ады побуждает Витю ухмыльнуться и в правоте женской убедиться. — Они падкие на статусность и власть… — А мужики падкие на женскую красоту?.. — перебивает Пчёлкин, и Адель головой покачивает. — На недоступность. Внешность значимости не несет, когда девушка подает себя на блюдечке с золотой каемочкой и сама норовит внимание заполучить. И всё же Ларионова и в своих словах диссонанс находит, ведь если бы всё на недоступности строилось, то измены бы точно сократились. Ведь большинство девиц, что в стране её любимой проживало, нацелены на мужскую защиту и помощь, а какими путями возможно это получить и не важно вовсе. Отец Ады нескромно заявлял своих любовниц в домашний особняк, представляя их дочке разными статусами житейскими: юрист, помощница, секретарь, журналист, садовник. Только сейчас Адель понимает, что их даже по запаху было сложно различить, аромат под самодельным названием — «дешевизна». После их ухода, что Ада уже не замечала, мать часами проветривала дом, а затем распыляла духи импортные. Ларионова-младшая повторяла за матушкой и ходила с освежителем воздуха. К слову, даже он не помогал. — И что делать нужно, чтобы не гуляли мужчины? — шепчет под нос девушка, в мыслях собственных копошась. — Полюбить должен по-настоящему. И этого достаточно. — А ты любил? — интересуется Адель, и Витя пальцами переносицу защипывает, а после плечами пожимает. — Не важно. Пчё-ла не сразу в вопрос вдумывается, сперва кажется, что это чувство его разум не затрагивало, но чуть позже бессознательное образ шатенки с рыжеватыми отливами припоминает. Глаза у нее чистые-чистые, а принципы сменились сроком замужества за Белым, и от Ольги, что взгляд Пчёлкина цепляла, не осталось и следа. Агрессивна, импульсивна и неадекватна, и всё это — Оля Белова, что теперь бдила за мужем со скалкой в левой руке и половником с борщом в правой. Влюбленность исчезла у Вити с рождением ребенка у друзей, а, возможно, это просто совпало с осознанием, что это не про любовь истинную, а лишь про желание спасти ее от рук мужа. Но сам Пчё-ла и не заметил, как его руки по локоть красной жидкостью покрылись, и на смертном одре его будет ждать котел непросто с кипящей водой, а кислотой. По-другому грехи Виктора Павловича с души не отодрать. — Ты права, это не важно, — сдержанно Витя произносит, и Адель головой дергает. Костяшка указательного пальца об стекло ударяется, и Ада с Пчёлкиным на звук поворачиваются. За тонированным материалом силуэт охранника виднеется, который боязливо своё действие повторяет и неуверенно на начальника пялится. Витя окно приспускает и с вызовом на подчиненного смотрит. Случилось что-то, не иначе, и это Пчё-ла сразу понимает. — Кхм, Виктор Павлович, там это… Лицо охранника непросто бледное, а с отливом, что оливковым цветом отдает. И Аде плохо становится лишь от взгляда, что она на потревожившего бросает. — Говори же, ну, — нетерпеливо Пчёлкин требует и возвышенно на Саву пялится. — Может не при невесте вашей? — тихо задает вопрос вновь прибывший, чуть нагнувшись к начальнику. — Живо! — рычит Пчё-ла, и тело девушки чуть ввысь подлетает от резвости неожиданной. — Крысов со своими в центр заявился, двух охранников положил. Сказал, что если контракт с ним на строительство город не подпишет, то пиз… хана всем. Витя в лице мгновенно меняется. Разговоры задушевные с девушкой, что его женой через пару недель станет, сменились конкретной прямой кишкой и обнажением проблем, что не для ушей женских. И если война сейчас развяжется, то свадьба предстоящая обернется бойней кровавой, где миссией главной будет — выжить, а не то, как бы не набухаться в хлам, да в первую брачную ночь не облажаться. — Андрей тебя к Нине отвезет, — задумчиво Витя произносит, — и особо не шастай нигде. Ответить Ада уже не успевает, супруг ее будущий из машины вылетает и дверью хлопает. Брак — не решение, а почва, на которой проблемы взращивают. А в данном случае — кремнезем, не иначе.

***

Нина в волосы подруги шпильки вставляет, да так старательно, что Ада от поверхности стула подлетает, когда острый металлический край в нежную кожу головы вонзается. Лицо Ларионовой никаких негативных эмоций не выражает, лишь задумчивость: пухлые губы сжаты, глаза чуть прищурены, а между бровями залегла небольшая ямка. Кажется, что она на распутье находится, а на самом деле уже в логово эмоционального дракона вошла и неспешно молитву повторяет. Но Нинку подвести она точно не может, ведь не по-человечески беременную подругу вынуждать в юбку округлые бедра запихивать, а после трястись привлекательно, когда к горлу ком очередной подкатит. И непонятно ей будет: толи дело в плоде, что развивается в её матке усиленно, а толи от чудака, который перебрал и пакли к ней свои тянет. — До сих пор не представляю, как ты с ним разговаривала после такого… — не унимается Красовская, всё ещё похищение подруги припоминая. — Ну, Дель, мудак он редкостный, нечего тебе замуж за него выходить… Может есть варианты? — Ага, есть, — спокойно Ада отвечает, пока пред её глазами облако из паров лака образуется. — Тьфу! Горесть ня язык Ларионовой попадает, и та кашляет несколько раз, да так сильно, что даже мышцы живота сводит. Покрасневшие глаза Нинки, да её дыхание глубокое, также о неудачном распылении сообщают и архитектор, что косы недавно конструировал, с места подрывается и окно настежь открывает. — Вот термоядерная штука! Подсунула емоё! — визжит Красовская, и Ада ей широкой улыбкой отвечает. — Так, как избежать то брака можно? План есть? — Ага, в той ямке и упокоиться… Нина в плечо подругу ударяет, да так сильно, что с губ Ады даже писк неожиданности слетает. — Типун тебе на язык! — Он счет за платье ждать будет, а я ему танцами оплачу… — Ада глупостью поступка своего восхищается, что естественно для девушки, которая три дня назад чуть с отморожением не слегла. — Думаешь, он будет там? — обеспокоено Нина интересуется, и Адель с зарождающимся страхом сталкивается. — Смотри, Дель, не оберешься проблем потом. Там ведь сегодня вся верхушка бандитская будет… — Да нет, не думаю… Проблемы у него там какие-то, а пойти на пир во время чумы — странно. Хотя такое наречие Виктору Павловичу и подходит… И, возможно, мысли о том, что супруг будущий на празднестве бандитизма окажется, Аду посещали. Но не так часто, как желание номер родительского дома набрать и узнать самое простое: живы или нет. Успокаивало одно, что если бы на дом облава обрушилась, либо кто-то пулю в лоб родителей всадил, то вся столица об этом не просто кричала, а визжала в рупор новомодный. Конечно, Ларионову беспокоили навязчивые представления, почему родственники в больницу не завалились, и даже сообщение неискреннее на телефон не отправили. Уже недели две от них кромешная пустота, а это не то, чтобы задевало, а вынуждало болеть. — Может и не узнает, — задумчиво Нинка произносит и рыжий парик на голову подружки натягивает. — Точно не узнает… — Боже мой! — только и выпаливает Ада, кистями челку цвета ядерного по лбу распределяя. — Почему такой отвратительный? Или дело во мне? Ларионова спешно пальцами части своего же лица ощупывает, стараясь убедиться, что нос не раздулся, щеки, как и прежде, чуть впалые, а губы пухлые. Осязание не обманывает и пред зеркалом небольшим действительно Адель высидает. Правда в образе интерпретированном, что больше для девицы с ночным образом жизни подходит. — Не утрируй, Дель! Рыжий вполне гармонирует с глазами твоими, но самое главное, что останешься ты инкогнито, даже если какой-то дурак решит тебя сфоткать, да на первую страницу газеты поместить! — Красовская подмигивает игриво и закрепляет невидимками искусственный ворс на голове Ады. — Так, еще парочку сюда… — Давай намертво, а то спадет в самый момент неподходящий, — под нос бурчит Адель, когда острый металлический край вновь в ее макушку врезается. — Ай, блин! Поняла! — капитулирует. — Дель, ты с ним и правда в кровать ляжешь? Я, конечно, в своей жизни много глупостей творила, но спать с нелюбимым — худшее, что сделать можно. — Не собираюсь, — на выдохе Ларионова произносит, и ноги под себя укладывает. — Но выбора у меня нет. Буду противиться — возьмёт силой. Лучшее расслабиться, чем ждать, что всё разрывами и кровотечением закончится. — Он знает? — осторожно Нина вопрос задает, и Ада лишь головой подергивает неуверенно. — Влипла же ты, Дель… Сказать о том, что пережила почти пять назад, не может. Язык немеет каждый раз, когда Ларионова лишь перебрасывает заученные фразы по рту. И то, что Нин-ка знала правду непросто говорило о искренности дружбы, а о доверии, да таком необъятном, что на целый мир бы хватило и с головой укрыло. Ада понимала, что будь она откровенна с мужем будущем, то мгновенно бы вопрос о виновнике встал. А он для Адели один — отец. Тот человек, что прикрыл завесы отвратительности произошедшего, не позволил просочиться в общественность, а лишь втихую убил подонка, что девственность у юной девушки отобрал. — Да, влипла… — шепчет под нос. — Думаешь, что Пчёлкин не поймет? — интересуется Красовская, и на лице Ады улыбка ядовитая загорается. — Ему не важно: девственница ли я или нет. Понимает, что целомудренность не в наличии плевры заключается… — задумчиво Адель отвечает, когда кисточка пушистая её век касается. — Знает, что их было немного, и это для него главное. Но если хоть кто-то проговорится об… этом, то головы полетят со всех. Он засунет отца в тюрьму, а моя мать сопьется в своих нескончаемых виноградниках. — Немного… это? — осторожничает Нинка, яркие тени на глаза подруги нанося. — Слушай, если не хочешь, то… С Вадиком, да? — Боже, Красовская, как ты могла подумать, что я спала с Маркеловым?! — истерический смех слетает с губ Ады, и она щипает светловолосую за бедро. — Ай! Всё, поняла! А Нин-ка об этом на самом деле не думала, она просто жаждала быть вовлеченной в жизнь любимой подруги. И то, что обнажилось тогда, было очень жестоко. Возможно, да нет, точно, Красовская ценила, что она была той единственной, что все подробности разузнала, но спустя столько время она непросто хотела, а жаждала услышать, что в жизни её замечательной и красивой Дели появилась любовь. Искренняя и настоящая, но вместо этого случился Пчёлкин. И на спасение он вряд ли смахивает. А Ада и доверилась, правда спустя время, но всё же отдалась. На практике за границей, когда испытала истинный интерес к человеку, что так заботливо и тщательно ее обхаживал. Конечно, на любовь это похоже не было, но на истинное желание — точно. Однако всё это осталось там, где сердце билось чуть чаще, тепло растекалось по грудной клетке, а все мысли вертелись вокруг работы. Да, возможно, это не было похоже на раскрепощенную модель занятия сексом, но в тот момент Адель осознала свою истинную привлекательность, а самое важное, что она способна испытывать удовольствие от проникновения в ее пространство кого-то другого. — Кажется, можно еще поярче… — бурчит под нос Нина, покрывая веки подруги розоватыми тенями с крупными блестками. — Он был нежным, внимательным и заботливым… — в слух произносит Ада, стараясь убедиться в верности того, кому доверилась добровольно. — И как оно? — осторожничает Нин-ка и в глаза изумрудные всматривается. — Ну, больно было? — Не было, — твердо Адель отвечает и для убедительности головой дергает. — Больнее всего избавиться от навязчивых воспоминаний, а от ублюдка отца, что молчать вынудил, — еще сложнее. — До сих пор в голове не укладывается, как он резонанс этому делу не дал… — Виновник никогда не дает отмашку своим подданным, — уверенно Адель заявляет, и чуть веки приподнимает, когда тушь угольная по ее ресницам проводится. — Ты меня словно на панель наряжаешь… — Зато так тебя точно никто не узнает. Твой броский макияж и вровень не вставал с моим бежевым «Балетом»! — смеется Нина, и Ада подхватывает веселье подружки. — Какая же ты красивая, Дель, жалко мне очень, что тебя жизнь с таким мудаком свела… — Нин… — обрывается. — Что? И Ада жажду испытывает что-то в противовес сказать, ибо не такой уж Пчёлкин и мудак, ведь за всё время это к ней с подтекстом не прикоснулся, да взгляд изрядно пошлый не бросил. В мире, где устои бандитские правят, было бы странно просить Виктора Павловича быть покладистым, да пушистым. Привыкли подростки-девяностых считать баб лишь украшением симпатичным, которое красиво глазками хлопает и смеется неискренне, но главное громко. Возможно, они и подразумевают, что и стонать девица будет также, но об этом Ада думать не хочет. — Ничего. — Если он тебя увидит… — тихо произносит Нинка, и губы поджимает. Толи от страха, толи от предвкушения проблем. — То пиздец мне, Нин, — откровенно Адель заявляет, стараясь отогнать мысли возможного сценария громкого скандала, где она же и останется виноватой. — Но тем и веселее. Может поймет, что я совсем неадекватная, да откажется от задумки в загс меня затащить? — улыбается. — Полторы недели осталось… — припоминает Красовская, когда Адель с места приподнимается и подол юбки короткой в кистях вертит. — Там внизу шорты, поэтому видно ничего не будет. Конечно, видно не будет. — Ага. Глупо надеяться, что в толпе никто не заметит танцовщицу с дешево рыжими волосами, розовыми тенями и юбкой, что еле ягодицы прикрывает. Образ-невидимки проигран настолько, что остается надеяться в неверие Пчё-лы, что его Ада, которая всегда эстетической сексуальностью в образах отличается, на себя это тряпье натянет, да плясать развратно будет. — Иначе упаду я в яму кремнезема и присыплют меня крошкой бетонной … — шепчет под нос Адель. И это без сомнений.

***