Глава 6. Гроб насекомого

Рыжие волосы в толпе танцевальной мелькают, подпрыгивая каждый раз, когда их обладательница знак бесконечности бедрами вырисовывает, а после ненароком (тыльной стороной ладони) подол юбки одергивает. Неуютно, неприятно, мерзко, — и всё это олицетворение мужских взглядов мимо проходящих. Они пялятся похабно, развратно и столь откровенно, что Адель подташнивает немного, и она руки чуть сильнее к телу прижимает, стараясь унять порыв внутренний: выблевать всю ненависть прям на морду этого лысого пенечка, что глазами ее раздевает. — Милашка какая… — гость, что задержался у стойки танцевальной чуть дольше, чем остальные, уже пальцы пухлые к девушке тянет и ухмыляется. — Лапочка такая… А глазки… Словно драгоценные, честное слово! Ада в блестящую кожу всматривается, и такой она жирной кажется, что Деля интуитивно глаза прищуривает, нехотя осознавая, что вскоре они об ее бедро оголенное оботрутся. — Что помалкиваешь то? Как зовут тебя, создание прекрасное? — не унимается толстосум. — Крысов, тебе под сраку лет, а ты всё за бабами гоняешься, — вмешивается мимо проходящий и гнома лысого по плечу ударяет. — Сперва вопрос решим, а потом уже развлекаться будешь. Сорвешь переговоры с насекомым и больше возможности не будет, поверь. Глаза изумрудные шумно-шумно моргают под тяжестью ресниц накрашенных, и Ада в спешке фамилию припоминает, что недавно на собственном погребении слышала. Чуйка, что внутри кричала о нахождении здесь мужа будущего, не подвела. Ларионова чуть плечи сгорбила и в пояснице прогнулась, стараясь внимание на танцовщиц перевести, а себя в неком незамеченном спокойствии оставить. — И правда, хорош-а-а, — протягивает мужчина в темном костюме и головой в такт слов покачивает. — Переговоры значит… — ворчит Крысов. — Да, друг мой, сегодня всё получится… — улыбчиво незнакомец отвечает, вынуждая Адель в удаляющиеся силуэты всмотреться. Пиджак черный чуть ввысь задирается, и Ада очертания пистолета замечает. Обоймой полной вверх топорщится, сообщая о дурных мыслях, что уголовниками руководят. Ларионова могла бы и на незримость сослаться, но даже то, что Нин-ка ее веки штукатуркой залепила, четкость аккомодации растерять не позволила. И всё же, пазл в голове юной не сходился. То, как ощупывает гостей охрана при входе, она и на себе испытала: руки пытливые по тонкому телу грубо скользили и даже резинку от юбки в сторону отодвигали. Есть закон негласный (скорее не бандитский, а человеческий), что на празднестве перестрелки не устраивать, да народ мирный в разборки не завлекать. А значит, если кто-то и смог пронести с собой оружие, то это было досконально продумано и, возможно, оговорено с руководством сие заведения. — Так, ты че застыла? Либо танцуй, либо проваливай, а то штраф заработаем! — сквозь улыбку рычит девица, пока Ада в удаляющиеся спины всматривается. — Что, Крысова испугалась? У него тело такое волосатое, что кажется, что по тебе сотня насекомых бегает… Глупая фраза из уст светловолосой незнакомки побуждает Ларионову оживиться и спешно со стойки по небольшой лестнице спуститься. — Больная чтоли?! — пищит танцовщица, когда Деля в ее плечо врезается, а после и отталкивает невзначай. — Точно свихнулась! Кровь в голову ударяет, да так резво, что Ада не замечает, как в туалет залетает и с грохотом дверь за собой захлопывают. Переговоры — это возможность убийства. Завуалированный подтекст незнакомца прямо сейчас об слуховые рецепторы девушки ударяются, да так громко, что Адель даже шум воды не слышит, пока кожу лица усердно натирает, стараясь отметины пошлые с себя стереть. Парик рыжий с волос стягивает, и невидимки, что совсем недавно в голову впивались, с мелким треском на кафель падают. — Черт, черт, черт! — бубнит под нос Ларионова, стараясь глазами, что пеленой слез покрылись, мыслить непросто адекватно, а разумно. Если засада изначально планировалась, то и оружие запасное где-то должно было быть спрятано. Глупо идти на убийство человека, что жаждет под себя всю Москву поджать, и не предугадать тот факт, что пистолеты при входе отберут. Даже если выложить кейс с огромным количеством зеленых и шантажировать шестерок, всё это — небезопасно и необходим обходной путь для достижения цели. А цель, как выясняется, одна — Витя Пчёлкин. Беспокойство о том, что спустя десяток минут произойдет, непросто странно, а удивительно. Если сейчас и убьют Пчёлкина, то вопрос с нежеланным замужеством аннулируется и заживет Ада непросто здорово, а может быть и счастливо. Но это в фантазии, а реальность всегда сурова: пойдет по рукам, а возможно, к этому же лысому гному попадет и будет стонать под ним вечерами томными и не от удовольствия, как заявлено в романах импортных, а от неприязни, по Аде ведь еще сотня насекомых не бегала. — Думай, — сдержанно Адель произносит, косы расплетая и по сторонам оглядываясь. — Ну же, Ада, думай! Единственно место, куда могло быть что-то незаметно спрятано — это уборная, а значит ковыряться в бачке в поиске надежды — единственное, что она может сделать, надеясь предотвратить кровопролитие. Волосы копнами по плечам раскидываются, когда Ада тяжелую крышку от бачка унитаза приподнимает, но ничего не обнаруживает. Вздыхает недовольно, опускает и к следующему идет. Второй дается чуть сложнее, тонкий ноготь на руке правой отщелкивается, а вместе с ним и лак, что Нин-ка пару часов назад нанесла. Писк недовольный с губ Адель скатывается, но затухает мгновенно, когда она в воде пакетов несколько ощупывает. Один с порошком белым, а второй с тем, что ей и необходимо было — Макаров с обоймой полной. Конечно, стрелять Ларионова не собиралась, в идеале всё было бы так: она каким-то чудным образом передала бы оружие своему супругу будущему, а сама бы разревелась где-то в углу и занялась самобичевания. Однако осознание, что скорей всего именно ей и придется нажать на курок, неустанно терлось об извилины головного мозга. Несколько минут она глубоко у зеркала дышала, пока пуговицы на рубашке расстегивала, а после из юбки её позы выдергивала. Оружие под распахнутую одежку в шорты заправила, а сама вновь выдохнула форсированно и предплечьем остатки влаги с лица стерла. В тот момент и раздался первый выстрел. — Уходи же, ну! И тебя перебьют! — кричали окружающие, пока Ада из санузла вылетела и спешно к пуще событий продвигалась. — Ты сумасшедшая? Уходи! А то тебя заденут! — проходящий рядом официант её за запястье ухватывает и на себя подтягивает. — Жить надоело чтоли?! — Отпустил, — реплика Ады ледяной стойкостью пропитана, да такой, что парень от неожиданности на месте застывает и моргает изредка. — Работников по домам лично развозишь и номер вызова милиции забываешь. Если хоть что-то в прессу просочится, то я тебя лично Пчёлкину сдам или Крысову. Ну, смотря, кто из них в живых останется… — истерическая усмешка скатывается с пухлых губ, и Ада немного прикусывает нежный эпителий, стараясь в здравое сознание вернуться. Глаза карие на Адель пялятся. Не испуганные, нет, скорее озабоченные происходящим. Конечно, парнишка видел ее здесь и не раз: то в сопровождении отца, то с матерью, что еле на ногах стояла, но в подобном состоянии ни разу. Взвинченная, импульсивная… — Понял?! — Понял! — вскрикивает от неожиданности официант и ухватившись за двух испуганных девиц, поплелся с ними в сторону выхода. — Давайте, девочки, ну же! То, что Ада ощущала, можно было сравнить с штормом посреди океана. В грудной клетке что-то больно-больно сжималось, когда она старалась хоть немного, но наполнить легкие воздухом. Спертым, прокуренным, но всё же наполненным частицами кислорода. Колени дрожали, а шаги выглядели неуверенно. Конечно, она понимала, что изобразив превосходство будет выглядеть суровее и статнее, но то девичье, что разливалось из ее сущности, руководило. Пчёлкин, что по кожаному дивану вальяжно раскинулся, на недруга скучающим взглядом пялится, а сам губу изнутри прикусывает и характерный склизкий звук издает. Принятие, что может здесь и упокоиться, нисколько его не смущает, а скорее забавляет. Как это насекомое прозорливое могла какая-то крыса жирная на тот свет отправить? Иронично же, не правда ли? Витя меж зубов зубочистку перекатывает, стараясь слова импульсивные подобрать, но вместо этого лишь смехом наполняется, стараясь непросто трусость оппонента признать, а никчемность. — М-да, необдуманно, Евгений Федорович, пульками в воздух разбрасываться, — не скрывает ехидства Пчё-ла и ладонью по объемным русым волосам проводит. — Напомни-ка, почему я тебя в центре не уложил? Правильно, потому что Виктор Павлович справедливый и хотел всё мирно разрешить, а ты как скунс поступил, Женек. Ей богу, не крыса, а скунс! — Заткнись, Пчё-ла! Не доводи до греха! Я тебя как путный хотел по-быстрому грохнуть, а ты меня на распятие провоцируешь! — Ты отсюда живым не выйдешь, Крысов. Меня уложить собрался? Да пожалуйста! Но как только твоя нога порог переступит, и в твоем лбу дырочка появится, — угрожающе Витя произносит и указательным пальцем по лбу пару раз ударяет. — Не тяни кота за яйца, стреляй! — провоцирует. — Ну нет уж, Витёк, сперва распоряжения передай! — смеется толстяк и бровями поигрывает. — Бизнес мой заиметь хотел? — Пчёлкин улыбается и нехотя взгляд на незнакомца в пиджаке переводит. — Ты хоть бы шестерок своих в костюмы путные запихнул. — Не, Пчёл, жену твою будущую иметь хочу… — лыбится. Кулаки Вити сжимаются, а ноги сами чуть ввысь взлетают, желая лицо ненавистника разукрасить, да так ярко, чтобы из космоса было видно. И не про рост друга Пчёлкин мыслит, а про то место, куда его Адель лишь своим взглядом отправляет. Правда звезда там центральная всегда едина и приковывает внимание настолько, что взгляд отодрать невозможно. И всё это — она. Непросто злоба сознанием Виктора Павловича руководит, а агрессия, что мыслить здраво не позволяет и нервные импульсы по всему телу направляет. Кисть сама в сторону дергается, бутылку шампанского запечатанного задевая. Та с таким ярким грохотом об паркет разбивается, что лысый толстопуз звуковой волной отбрасывается на несколько сантиметров и покачивается на месте. Трус, не иначе. — Только тронь. — А то что? — Крысов отображает испуг и ладонь ко рту прикладывает. — Из-под доски гробовой благоверную спасешь? — Надо будет — воскресну. Фраза Вити непросто суровостью пропитана, а искренностью. Ада, что неподалеку застыла, с неприкрытым любопытством подслушанный разговор вкушала и, кажется, даже не дышала. Фраза крайняя не превосходство побудило испытать, а умиротворение. Проще ведь, когда боль тебе хочет причинить один человек, а не вся столичная богема. — И как она? Узкая? — провоцирует Крысов, и Витя не выдерживает, с места подрываясь. — Застыл! — завизжал лысый и дуло прямо на грудь Пчёлкина уставил. Сантиметров десять, не больше. — Я тебя, Крыса, из-под земли достану, даже если ты мне сейчас пулю в лоб пустишь, а после в бетонный монумент заделаешь. — сурово Витя произносит, и по позвоночнику девушки табун мурашек пробегает. — И еще, Адель такого мудака, как я, к себе не подпустила, а тебя, Крысов, и подавно. Не любит ублюдков и гандонов моя Ада. Ох, как не любит. Моя. В сознании Пчё-лы образ девушки ярким обрывком вспыхнул: глаза изумрудные пышными ресницами обрамлены, пухлые губы искажены в улыбке, а тело спрятано в платье цвета топленного молока, что Ада сейчас примеряла где-то в салоне на Арбате. Черт, как назойлива была мысль, что другой поведет её по мраморной лестнице Кутузовского, натянет ей кольцо на тонкий безымянный, а после будет наслаждаться красивым недовольным лицом в течение всего торжества, а если повезет, то и жизни. Чертовски сложно, но всё же Пчёлкин признает, что недовольство только на нем и было повязано, а в руках нужного она будет мягкой и податливой. И столь эта мысль Вите ненавистна, что больно себя за переносицу щипает, руки в сторону разводит, как на распятие, и улыбку ядовитую из себя выдавливает. — Давай, готов! — Не иначе одурел, Пчёл! — стебется Крысов. Ада ловко оружие из-за спины вытягивает и с треском пистолет с предохранителя снимает. Глаза изумрудные с изумлением ледникового океана сталкиваются и в некое противоборство вступают. И вот сейчас Витя страх истинный ощутил. За свою жизнь, конечно же, Пчё-ла не беспокоился: если нужно будет, то прямо здесь и ляжет, но девчонке, что еще двадцати трех нет, рано на паркете покоиться. Пусть детей рожает и мозг какому-то другому мужику выносит. Так уж и быть, Витя из-под доски гробовой на это согласие даст. — Деточка, опусти оружие… — шепчет Крысов. — Ты что тут блять делаешь? — недовольно вздыхает Витя. — Хотя, лучше не отвечай, давай оставим друг другу возможность разругаться… — И я тебя рада видеть, — зачем-то язвит Ада, стараясь внутренней панике не поддаться. — Уважаемый, Крысов, думаю, что я достаточно узко мыслю, чтобы прямо сейчас отстрелить вам что-то очень ценное! Ручки вверх поднимите, не провоцируйте девушку! — отыгрывает безрассудство Ларионова и даже улыбочку миленькую на лицо натягивает. — Женек, да не ссы, она им и пользоваться не умеет! — с широкой улыбкой язвит мужчина в темном костюме, и Ада неспешно отводит скрепленные руки в сторону и стреляет прямо в вазу, стоящую между двух тел. — Твою же… Блять! Ты чё творишь?! — вскрикивает Крысов. Адель умела стрелять. Это было одно из обязательных правил самообороны после того, когда она испытала истинную нужду в защите собственного тела. Отец тренировал ее с десяти лет, но находил лишь безучастную деятельность дочери, а после произошедшего она же сама ухватилась за ствол и истребила всех птиц, находящихся в округе. Казалось, что они следят. Казалось, что они видели, что произошло в лесу. Казалось, они подсматривали, когда в Аду входил некто прямо на обрубленном дереве. Казалось, что они могут всё рассказать. Это было безрассудно, но так больно. — И ты ебанутый, и твоя невеста конченная! — визжит незнакомец в костюме и направляет свой ствол прямо на Пчёлкина, смиренно принимающего свою участь. — Ебало завалил! — рычит Витя. Щелчок. Пространство плывет, грохот тяжелого мужского тела, а после дикие вопли смешанные с непониманием происходящего. Кажется, что один из криков принадлежал Аде. Той самой безучастной девочке, что сейчас нажала на курок. Глаза изумрудные чуть вниз приспускаются: Крысов на полу и руками свою лысину прикрывает, а рядом тот незнакомец в черном костюме и из его лопатки кровь сочится. Яркая, алая, непривлекательная. И тут Адель осознание ведром холодной воды обдает. Она — убийца! Точно-точно! Ведь именно она и нажала на курок, она позволила пуле поразить некогда живое и теплое тело, а сейчас она живая, а он… — Умер? — лишь губами искажает вопрос Ада и пистолет из рук выпускает. — Он умер?.. Грохот раздается по всему залу банкетному, прибывшие бандиты в костюмах отглаженных наваливаются на мужчин, что на полу распластались, теребят их за плечи и даже несколько раз бьют по лицу: и Крысова, что трясется, как свинья, резаная, и того незнакомца, из плеча которого кровь льется. Яркая, алая, непривлекательная. Эти характеристики юный мозг заполонили и парализовали. Тощие колени подкашиваются, а из груди вырывается рваный жалобный вздох. Неужели она сейчас стала той, кого так старалась избегать? — Живой он. Слышишь?! Живой! Руки мужские Аду за плечи удерживают, а подушечки пальцев крепко вжимаются в нежную кожу, не позволяя в бессознательное самобичевание погрузиться. — Ада?.. Пчё-ла осматривал ее тщательно, не спеша, стараясь каждый сантиметр оголенный кожи на увечья просканировать. И с грустью понимал, что всё, что Ада сейчас испытывает — это боль не физическая, а душевная. И ему так хотелось бы её пощупать, отобрать у хрупкой девушки и вынудить забыть то, что сегодня произошло. Возможно, именно поэтому он позволил себе отдаться порыву честному и пылко на Аду с объятиями набросился. Медвежьими, несколько неестественными и предполагающими, что вот сейчас она точно его оттолкнет, да и верно поступит. Она тут ради него чуть на убийство не пошла, а Виктор Павлович с тактильностью своей никому ненужной. Адель носом в плечо мужское утыкается и с теплой мыслью соприкасается: это то, что было нужно. Она устало прикрывает веки, которые чуть подрагивают, когда Витя дышит так глубоко, что плечи вниз приспускаются, а затем вновь вздымаются вверх. В этом Ада находила свое расслабление. Тот незримый покой, что позволял убедиться в верности своих действий. Ведь будь здесь любой человек из ее семьи, она бы поступила точно также. Наверное. Она дышала глубоко и изредка вздрагивала, а после интуитивно приподняла руки и расположила на теплой шеи мужчины. Казалось, что она провалилась в эмоциональную бездну и не улавливает полноценную связь с реальностью, но вместе с тем тешила себя единой мыслью, что поступила правильно. Конечно, она поступила правильно. — Что же ты со мной делаешь, Ада Алексеевна… — шепчет Витя и ненароком вуаль, издающуюся от волос, вдыхает. Его слова Ада не слышала, была сосредоточена на ощущениях, издающихся от его тела. Свадьба меньше чем через неделю, а контакт впервые столь близкий и естественный, что захотелось насладиться. Конечно, она предполагала скорый побег и обходные пути по расторжению брака, но ближайшее время ей всё равно суждено находиться рядом с человеком, а значит пора довольствоваться принятием этих обстоятельств. — Вить, че с этими то делать? — подошедший Космос одарил друга кратким взглядом, а после сжал губы в тонкую линию. — Может отвезти домой её? — Раненного заштопать, а Крысова пока на полосе закройте, пусть подумает пару дней над своим поведением… — Пчёлкин сознательно второй вопрос игнорирует и показательно рукой по волосам Ады проводит. Нелепость какая-то. Ему тридцатка почти, а он перед братком кичится. И всё же внутренний страх, что Космос еще надежды питать насчет Ады, руководит. — Какую же ты херню творишь, Насекомое… — выпаливает Кос и большим пальцем по губе проводит. — Ты нахера ее вмешиваешь? Хочешь, чтобы она заикой осталась? Не бабское это дело — стрелять. — Уймись и займись делом, — рычит Пчё-ла, всё еще успокаивающе поглаживая Адель по спине. — Крысов ответит за её страх, — тихо добавляет Витя, когда хрупкая девушка вновь содрогается в его руках. — Не будь уродом, дай я её отвезу, она же дрожит вся! — не унимается Холмогоров, готовясь выцепить Аду из лап дракона. — Займись делом! — сурово Пчёлкин повторяет, и Кос еще несколько секунд агрессивно на друга пялится, а после губы для очередного выпада размыкает. — Замолчи. Я сам её отвезу. — Не заслуживаешь ты её, Жук. Холмогоров напоследок окинул взглядом их объятия и направился в сторону выхода из ресторана. Больно ли ему? Возможно. А может быть это очередной повод для срыва с дальнейшим фееричным спасением? В любом случае, обязан Пчё-ла по-братски задушевные разговоры с ним провести, иначе че это за дружба такая, где всё из-за женщины рушится. Хотя, Виктор Павлович, понимал, что из-за Ады и войну развязать можно было, меньшее она не заслуживает. — К Нине? — на выдохе вопрос Витя задает, борясь с желанием в охапку тело женское взять, да в логово свое отвезти. — Не-а, — шепчет Ада и для убедительности головой покачивает. — Нина беременна, незачем мне её пугать… — Ты из-за нее здесь? — догадывается. — Она в трупе танцевальной здесь подрабатывает, а сейчас токсикоз, да и куда ей на ранних сроках… Вот, я и приперлась сюда, думала, что так лучше будет. Слова, что Адель невзначай произносит, действуют на Витю, подобно температуре высокой. И плавится он, как масло, честное слово. — Не зря приперлась, получается… Пчёлкин и сам не замечает, как губы суховатые лба девушки касаются. Кажется, что мелочь этакая столь необъятной благодарностью пропитана, что загорится прямо на ее нежной коже ярким пламенем. И светить будет только Виктору Пчёлкину, по крайней мере, ему бы так точно хотелось. — Домой поедем? — Ага, — кивает Ада, уже не понимая, какое именно место домом считает. — Но я в твою койку не лягу… — зевает. — А я и не просил, — лыбится Витя, и Адель одаривает его ответной ухмылкой. — Улыбайся только мне, Ада Алексеевна. И я тебе весь мир к ногам положу. — Знаешь же, что не способен дать мне то, о чем я действительно мечтаю. — Это пока, — уверенно Витя произносит и чуть губу поджимает. — Мечты поменяем, Ада Алексеевна, и исполнится всё. — Ужасно звучит… Девушке хотелось бы ухмылку ядовитую с лица спасенного стереть, но вместо этого, лицо Пчёлкина тщательно осматривает и живостью наслаждается. Странно это, в него ведь еще совсем недавно дуло пистолета было направлено, а вместо беспокойства и самобичевания резвого, Ада наслаждение ы его чертах находит. Блеклое и почти неуловимое, но всё же, Адель его замечает и чуть глаза прищуривает. — Почему?.. — вопрос риторический и произношения полного не требует, Витя сразу понимает о чем речь пойдет и голову чуть в бок наклоняет. — Почувствовал себя живым, — тихо-тихо Пчё-ла отвечает, опаляя ушную раковину девушки жарким дыханием. — А я чуть не умерла… — с неприкрытой печалью Ада заявляет и страх свой прежний припоминает. — Если бы ты меня вдовой оставил, я бы сразу по бандитским рукам пошла? Что за закон: пустить женщину по кругу, если она покровительства мужского лишилась? Словно животные, честное слово. — Суровые. Человечьим здесь не ужиться. Услышанное Аду не пугает, а задуматься побуждает. Страна ведь только возрождаться начала после распада, совсем скоро новый век начнется, а за ним может и реальность искаженная скрывается: живучая, пылкая, без насилия и противоборства сил физических. Ей бы хотелось дожить эти полгода и посмотреть, что новенькое появится, а вместо этого, она на себя то сама руки наложить порывается, то смерти избегает, как ошпаренная. Глупая, видимо. Иномарка черная их у входа встречает, и девушка невзначай оглядывает сверкающую полировку металла. Новенькая. Из водительского кресла знакомый мужчина вылезает и на хозяина с некой опаской пялится. Видимо, недавно произошедшее уже по всем проводам импульсом пробежало. — На сегодня свободен, Сава. Завтра в десять будь у моего дома, повезешь Аду Алексеевну в салон, платье выбирать… — с издевательской ухмылкой Витя произносит и лицо девушки осматривает на эмоции сокрытые. — Вам Ольга звонила, Виктор Павлович… — Ясно, поставь автоответчик. Лицо Пчёлкина холодностью пропитывается, а мышцы на лице чуть сильнее сжимаются. Та Оль-ка к которой он невидимые чувства питал растворилась на пороге загса, когда брата его поцеловала, а после в счастливую семейную жизнь укатила. После запоя недельного и девок разных, Пчё-ла одно понял: нихуя это не влюбленность была, лишь желание, что такая хорошенькая и правильная на него внимание обратит, а не на Белова, что тогда вспыльчивостью и романтизмом отличался. Герой-любовник в бегах, блять, а Витя не такой был, вот и бесился. Аде спрашивать о девушке, чье имя уже не впервой слышит, не хотелось. Не её дело с кем будущий муж время коротает, да в постель тащит. Главное, чтобы подобное ее непросто не касалось, а стороною обходило, как прокаженную. — Так и будешь помалкивать, Ада Алексеевна? Витя непросто тишину нарушает спустя минуты томительные, а бесится, да так импульсивно, что еще немного и из ушей пар пойдет: густой и красный, не иначе. — Жаждешь расспросов о женщинах твоих? — с ухмылкой Адель отвечает, когда автомобиль на трассу затемненную выезжает. — Лучше помолчу, а то вдруг снова в лесополосе окажемся. — Твоему колкому языку необходимо найти иное применение… — двусмысленно Пчё-ла произносит, и глазом своим чуть уставшим подмигивает. — Например? Всё еще жаждете, Виктор Павлович, снова его в своем рту ощутить? — язвительно Адель произносит, но Витя этого не замечает. Нравилось ему, когда Ада на гордость свою наступала и по имени к нему обращалась, а не эпитетами негативными, да местоимениями сухими. Вите так голос её нравился, что в ушах, честное слово, сок березовый начинал течь, да по рецепторам с журчанием растекаться. — Спешу напомнить, что ты его ко мне в рот и засунула, — с улыбкой отвечает Пчё-ла, когда машина останавливается у красного мигающего светофора возле железнодорожных путей. — И поступила бы также, — завороженно Ада произносит, в оттенок алого света всматриваясь. — Че ты сказала? — Витя изумленно вопрос задает и чуть вперед туловищем поддается, надеясь каждую мелкую эмоцию Ады на лице заметить. — Кхм, я… Девушка чуть губы поджимает, стараясь ответ свой прежде необдуманный чем-то прикрыть завуалировано. А с другой стороны, в этот момент, она себя такой честной и откровенной почувствовала, что прерывать этот поток не хотелось. Ведь сделала это она просто потому, что ей захотелось. И здорово же это, делать то, что хочется. Жаль, что Ада редко этим правилом руководствуется. — Я же бандит, мудак и уголовник! Ты забыла, чтоли? — смеясь вопрос Витя задает, всё еще на мягкие черты лица девушки пялясь. — Помню… Костяшка пальца мужского ласково женской кожи касается и по скуле проводит. Трепет некий, что после пережитого внутри них зародился, побуждает хватку мыслей ослабить и выдохнуть устало. Увы, они не казались счастливой парой, выжидающей на переезде мимо проходящий эшелон, но такими они быть и не хотели. Шаблонно слишком. — Ненавидеть меня будешь, да, Ада Алексеевна? — с грустной усмешкой Витя интересуется, всё еще пальцем по коже бархатистой ведя. — За то, что замуж вынудил выйти? Возможно. За то, что от отца увез — благодарить. — Че он сделал с тобой? — Уверен, что услышать это хочешь? И правда, Витя знать это хочет. Не потому, что попросту надо, а потому, что действительно жажду неутолимую испытывает. Отец её — полудурок, смог целую империю выстроить, а сохранить цельную психику Ады не смог. — Я думала, что ты в квартире живешь… — Ларионова тему сменяет, не желая снова к пережиткам эмоциональным возвращаться. — Так и есть, — сдержанно Пчёлкин отвечает, борясь с желанием надавить на хрупкое создание, да правду всю выяснить. — Мы в дом едем, который я нам в подарок на свадебку прикупил. Красный свет на зеленый сменяется, когда Ада ладонь мужскую с коробки передач перехватывает и пальцы воедино скрепляет. Непросто нужно ей это, а необходимо. Тепло людское ощутить, да осознание, что не одна она вовсе и защитник у нее есть. Да, конечно, порой от такого и самого защита понадобится, но главное от других он ее спрятать сможет, а с ним Ада, так уж и быть, справится. — Я тебе скажу, правда, но позже, когда вот тут… — Адель свободной рукой в свою грудь худощавую утыкается и надавливает чуть. — Настолько накопится, что смолчать не смогу. — Ты это… То, что думать обо мне могла, всё правда, конечно, отрицать не собираюсь. Но я тебя никогда не предам, и я не про хуйню с изменами, а про реальные предательства, когда между кем-то необходимым, выбирают нужное. — Тебя часто предавали? — Ада свой вопрос аккуратно задает, и пальцы мужские, что в тисках женские удерживают, сжимаются чуть сильнее. — Вить… Не хотелось ей новый поток агрессии лицезреть, должно же было быть что-то хорошее в дне этом неудачном, поэтому Ада и решилась к губам мужским придвинуться, а после чуть головой кивнуть неуверенно. А Пчё-ла именно этого знака и ожидал, чтобы на рот женский с нетерпимостью ярой накинуться, да вжаться в неё так сильно, чтобы тотальную нехватку воздуха ощутить, с зависимостью смешанной. Адель за запястье мужское ухватывается, когда пальцы крепкие на ее затылок надавливает, да рот побуждают расслабить. Язык властный внутрь пробирается и с ее сплетается. Казалось, что прежде испытуемые ей эмоции в палате той белоснежной, неверно запомнились. Живой, пылкий, откровенный и развратный, — вот те характеристики, которые Ада могла бы припомнить, пока языки влажные в фигуру единую сомкнулись и ублажают друг друга откровенно и пошло. Витя опасался, что если в более развязную игру вступит, то получит оплеуху яркую и разрушит те дощечки мостика хлипкого, что между ними неспешно выстраивается. А потому, руку при себе держал, хотя хотелось к промежности своей же приложить, да ширинку в сторону подтянуть. Казалось, что невозможно кого-то так сильно возжелать лишь от минутного поцелуя. Но Пчё-ла пари готов был заключить, что непросто теоретически возможно, а даже снимки члена возбужденного предоставить, что так неприятно о ткань костюмную терся. — Опять сами захотели, Ада Алексеевна? — Пчёлкин вынуждено от губ манящих отпрял и на газ надавил, лишь бы вновь в омут не затянуло. — Спешу напомнить, что ты мне его в рот и засунул, — улыбчиво подмигивает девушка, и руки на коленях в замок цепляет. — Отмени свадьбу, Виктор Пчёлкин, и живи счастливо. — Иронично, но живу я только рядом с тобой. И вроде как, счастливо. Казалось, что это было последним гвоздем в гробике свободной жизни девушки. Теперь ее отправят на гниение в черноземе. И если бы Ада не ощутила ужасно тяжелую давящую усталость, то заставила бы себя не сомкнуть глаза и вступить в очередное противоборство. А так вечерний план выполнен: сказочные разговоры были, поцелуй также отметился, а значит можно погрузиться в царство Морфея и на несколько часов забыть о скором бракосочетании и клетке с золотистой каймой. В любом случае, насекомое не позволит ей сбежать, а значит и думы вести об этом бесполезно.

***