[Глава 3] Жребий брошен...

      Снова стоящий у панели управлений Дрейк обернулся, взглянул на мокрого, пропитанного потом после сна Колю, и еле слышно сказал:       — Вовремя ты. На посадку идем… Прихорашиваться после будешь, раньше вставать надо было — и уже во весь голос приказал всему экипажу, внимательно глядящему на него с коек.       — Николай проснулся, можно садиться. Всем крепко держаться за койки, не вставать, по капсуле не шляться. Не послушайтесь и разобьете себе нос во время турбулентности — ваши проблемы. Все готовы?       Андре громким голосом, подражая командирскому тону Дрейка ответил «Сэр, да, сэр!», Коля хмуро и зло угукнул, а Марк прыснул и кивнул. Экипаж был готов. Дрейк, ничего не сказав, отвернулся, набрал что-то на клавиатуре и улыбнувшись чему-то своему, обозначил начало посадки.

***

      В жизни Коле несколько раз удалось полетать на самолете. Он был студентом-отличником, участвовал во всех конкурсах, мероприятиях, грантах и так далее, Земля им гордилась, а он гордился Землей. Ему удалось посмотреть на многие уголки и своей необъятной родины, и еще более необъятной планеты. Геолог по образованию, он видел и пустыни Кызылкума (при этой мысли у него похолодело внутри — вспомнился сон), и горы Алтая, и сопки Камчатки, и прочие интересные и красивые места. Но его, конечно, как и всякого мальчишку с детства влекли космос и путешествия на ракете — и он, сразу как получил корочку геолога, без особых проблем устроился в Компанию. Ему обещали золотые горы, красоты неизведанных планет, по которым до него не ступала нога человека, интересную работу и дружный коллектив. Наврали во всем.       Возвращаясь к путешествиям на самолете — Коля с студенческих времен успел заметить, как чувствительно на перегрузки реагирует его вестибулярный аппарат. Ему плохело при взлетах, плохело при посадках, плохело при полетах, плохело во время ближайших пары часов на твердой поверхности после них — ему плохело всегда и везде. Ничего поделать с этим Коля так и не смог, тренировки не помогали, и он решил просто перетерпеть это. Может, привыкнет с опытом?       Нет, не привык. Самая ненавистная и болеприносящая часть полета — посадка, теперь шла полным ходом и Коля, по привычке держась за голову одной рукой, другой держался за койку. Их не трясло, и Андрей с Марком даже умудрялись тихо, на мешая пилоту, болтать о чем-то своем, пока Сусатов во всю изнывал от боли и душевных страданий.       Конечно, про душевные страдания являлось преувеличением, но Коле действительно было жалко, что он, такой весь из себя многоопытный летатель и исследователь космоса (а как же, 6 квот закрыл!) до сих пор испытывает проблемы с такой мелочью, как головная боль. Еще при первых квотах, посещая станции заправки и тамошние магазины, он хотел поинтересоваться, нет ли у них обезболивающего, но стеснялся и каждый раз думал, что еще вот-вот, еще пару дней и совсем привыкнет к этой постоянной боли.       Неожиданно, капсулу затрясло, и Коля, краем глаза наблюдавший за перебранкой Барабаша и Марка, внутренне даже позлорадствовал — теперь и этим придется почувствовать хотя бы небольшую долю тех невероятных внутренних ощущений, который испытывал сейчас он.       А потом их затрясло сильнее. Еще сильнее. И через минуту Коля, забывший про свою болящую голову, держался за койку уже обеими руками — трясло нещадно. По капсуле ходуном заходила сначала вешалка с их скафандрами, потом шкаф с вещами, а потом послышался десятиэтажный мат Дрейка.       — Блять, что с двигателем?! Мы сейчас об землю разъебемся!.. — и в последний момент успев вернуть на клавиатуре режим автопилота, капитан, не удержав равновесия, залетал по капсуле, стукаясь башкой о стены. Барабаш со сконфуженным видом собирался соскочить с койки и словить его, но Коля вовремя крикнул:       — Стой! Куда!.. — и руки, держащие край кровати, не удержали его легкую пятидесяти пяти килограммовую тушку, ставшую во время перегрузки раза в полтора-два тяжелее, и он упал на пол. Через секунду по капсуле летало уже два тела — капитан, уже без сознания и с кровоточащей мордой, и Коля, неистово кричащий и матерящийся. Капсулу резко дернуло в сторону, Сусатов, выставив руки вперед, попытался отскочить от стены, и… Въехал головой в панель управления, потеряв при этом сознание.

***

      Автопилот справился — экипаж сел, хоть и не без потерь. Потери были некритичны — кровоточащий лоб Коли, голова Дрейка кровоточащая везде, и чувствующий себя ужасно виноватым, но тем не менее, полностью живой и здоровый Барабаш.       Когда капсула наконец встала на твердую поверхность, капитан, оттолкнув Марка, который не хотел пускать капитана в таком состоянии наружу, все же одел скафандр и выбрался.       Казалось, что даже за стенками абсолютно герметичной капсулы слышались его долгие многоэтажные маты. Когда он зашел обратно, ничтоже сумняшеся, он объявил всему экипажу:       — Приехали. На одном из сопел — трещина. Загруженные мы не взлетим, это точно. Хорошо что вообще сели, шанс был 1 к 10, не больше. Если на заводе не найдется ничего сверх ценного, и при этом, нетяжелого — Квоту мы не сдадим.       И обведя экипаж взглядом, он сказал роковое:       — Марк, Андре. Кто должен был следить за панелью?       Марк, непривычно тихо и задумчиво обвязывающий голову Коли эластичным бинтом, глубокомысленно промолчал, а Барабаш, покусывая губу и хрустя пальцами, поднял руку.       — Отойдем, Барабаш, мне надо тебе кое-что объяснить, — и запустив Андре первым в санитарный отсек, он зашел следом и, нажав на кнопку, закрыл дверь за собой.       Коля, чуть похрипывая и отплевываясь в урну, потрогал бинт на голове и обратился к затихшему Марку.       — Как так получилось?       Он с пару секунд помолчал, а потом, не поворачиваясь к Коле, ответил не в попад:       — Застряли мы здесь. Не выберемся.       — Что? Почему ты так думаешь? Марк?       Марк промолчал и лег в кровать, не отвечая на призывы друга.       Коля, последний раз как-то особенно по злому и обильно сплюнув в урну, отодвинул её и про себя решил не приставать к Марку какое-то время. Каким бы он не был язвой, они вместе рисковали жизнью, и Коля его очень ценил. Единственный медик в экипаже, отличный поэт, и просто хороший человек с трудной судьбой — это все был Марк.       Отложив себе в голове мысль о том, что потом надо будет поговорить с Марком про такие мысли, Коля тоже лег в койку, и стал думать о чем-то, но мысли все уползали и уползали от него, и не придумав ничего лучше, он решил просто подождать, пока капитан и Андре наконец вернуться.

***

      Жизнь Марка и правда никогда не складывалась легко. Родившийся в отдаленной от утопичной Земли колонии, он все детство провел под колпаком, сдерживающего шахтерское поселение от ядовитой атмосферы планеты. Все детство Марк смотрел, как выстроенный на Земле социализм не работает здесь, за миллионы километров от столицы, он смотрел, как его отец, отхаркиваясь кровью перед работой, одевает костюм защиты шахтера и идет к ставшим для него уже родным месторождениям.              Месторождениям всех элементов периодической таблицы номерами от 90 до 103, элементов, лежащих на его родине буквально под ногами. За это богатство приходилось платить жизнями многих, слишком многих. Это дело забрало его отца, а сам он стал мятежником, количество которых с каждым годом многократно все увеличивалось и увеличивалось, пока мягкотелые жители центральных планет не понимали, чем же это им не нравится жить в таком сильном и комфортабельном государстве.       Его, Марка, стихи стали символом целой толпы таких же побитых жизнью девушек и юношей, обвешанных оружием и ведущих непрекращающейся борьбу против давно уже неработающей системы. Толпа называлась гордо и броско — Шестая Интернациональная бригада «Объединенных планет». ШИБОП, стало быть. Самые громкие революционеры этого сектора галактики.       Марку повезло. После ряда операций по их перехвату, Марка отдали под суд, но так как пойман с поличным он не был, и срок в колонии ему шить было не за что (кроме того боялись новых бунтов — Марк успел прославиться), его отпустили, приговорив к 5 годам исправительных работ в Компании и напоследок погрозив пальцам, ай-ай-ай, мол, «Пойми, писатель, ты хороший парень, Но с плохой компанией связался!»       Только Марк был не писатель. Он был Поэт.

***

      Наконец вышли Барабаш с Дрейком. Барабаш сразу сел на соседнюю от Коли койку, обхватив голову руками. Вздохнув, глядя на него, Дрейк обратился к молчащему экипажу.       — Ну, экипаж, все по классике. Тянем зубочистки, вытянули короткую — сидите на рации.       Он протянул к Поэту и Коле руку с тремя палочками. Он никогда не учитывал себя, всегда отправляясь выполнять Квоту с остальными. Его пытались переубеждать, но Дрейк был не преклонен, считая что капитан не имеет права рассиживаться в капсуле, пока весь остальной экипаж работает. Через некоторое время споры с ним прекратились — к упрямству и принципиальности Дрейка можно было только привыкнуть.       Коля уже было протянул руку, чтобы взять крайнюю левую, как подскочил Андре и зажмурившись, вытянул её прямо перед пальцами Сусатова. Дрейк выразительно кашлянул: Андре на зубочистку не посмотрел и никому ее не показал, сжав её в своей огромной черной ладони. Ладонь же в свою очередь была действительно огромной — настолько, что он мог сжать в руках не просто длинную зубочистку (если ему выпала длинная, конечно), он мог сжать и спрятать в ней средних размеров рюмку.       Коля вопросительно посмотрел на меланхоличного Марка, и тот, пожав плечами, потянул крайнюю правую. Зубочистка, зажатая между краешков его пальцев была полноразмерная, а значит, длинная. И Марк, сразу как-то сжавшийся и побледневший, только слабо улыбнулся.       Коля вытянул свою спокойно, готовый к любому результату. По крайней мере, так ему казалось тогда. И ему выпала короткая. Во рту завертелся ужасных размеров слизняк.