part 1;

      Пальцы Сяо трогают хладный труп. Ему становится тяжело смотреть на него. Кажется, кожа просто натянута на кости, а запах вокруг — просто ужасный. Взгляд скользит по безжизненному лицу, и, хотя это всего лишь оболочка, он чувствует, что внутри нее была скрыта целая жизнь — потерянная, нерассказанная. Приходится взять себя в руки. В голове у него вновь проскальзывают образы их встреч, далекие воспоминания — мягкая улыбка, которая больше не появится, слова, оставшиеся мутной пеленой висеть где-то на задворках сознания, лишь невесомо затрагивая память. О чем они говорили в последний раз? О прощении, кажется. О том прощении, которому Сяо и не пытался научиться.       Сырость подвала смешивается с запахом гниения, создавая атмосферу ужаса. Отвращение появляется само по себе. Он пытается не думать о том, что этот труп когда-то был живым человеком, но это трудно, когда он находится так близко. На перчатках остается отпечаток влаги черного цвета. Тошно. Отвести взгляд не выходит, он должен увидеть все до конца. Иногда он желал бы, чтобы его работа не связывала его с такими ужасами.       — Он не мог сделать это сам, — этот голос доносится из-за спины. Обыкновенно беспристрастный и спокойный всякий раз, когда они оказываются здесь — лицом к лицу со смертью. Можно подумать, что он совершенно ничего не испытывает или видел ее в таком обилии, что смерть его совершенно не пугает. — Люди обычно сами себя не приколачивают к крестам, лейтенант. Это было очевидно, впрочем. Не представляю, почему мы тратили так много времени на поиски. Тот, кто это сделал, сейчас на свободе и, вероятно, уже в другом штате. Для того, чтобы организовать федеральный розыск, понадобится очень много времени.       — Вместо того, чтобы болтать, — Сяо отрезает это строго и коротко. Голос его кажется тихим, но, разве что, только из уважения к покойнику. — Тебе стоит заняться работой. А оформление документации и связь с другими штабами как раз входят в твои обязанности. Весь город скоро будет скорбеть. Все они окажутся в ужасе. Дай им надежду, а не вгоняй в отчаяние.       На Скарамуччу из полумрака подвала смотрят две пустые глазницы. Окровавленные, черные, усохшие. По всей видимости, глаза жертве выжигали. Человека, распятого на кривом деревянном кресте, Скар прекрасно знал. Абрахама искал весь их небольшой городок без недели месяц. Пастор этот был человеком, с виду, приятным: в чем-то ласковым, в чем-то строгим. Кто же знал, что его постигнет такая судьба? В глазах Абрахама всегда блестел свет, неподвластный ни тьме, ни времени. Но сейчас этот свет погас, оставив лишь безмолвный упрек и немую тоску. Сквозь паутину страхов и недоверия, что заполонила Биллингс, середина дня казалась мрачной и глухой. Люди, когда-то вдохновленные словами пастора, теперь, очевидно, были обречены забыть о надежде. На улицах давно разносились сплетни и шёпот: «Кому он мог перейти дорогу?». Долгие дни терзали воспоминания о доброте и мудрости, которая иссякла в один миг, оставив лишь пустое место. Перед Скарамуччей был лишь голый распятый мертвец с распоротым животом и выжженными глазами, полностью обескровленный. Ни доброты, ни мудрости в нем нет. Только уродство и смрад.       — Позвоните... как же его, господи, — Сяо нервно выдыхает, оборачиваясь к наряду полиции, стоящему в холодных стенах катакомб. Сырые стены выглядят черными, на полу собралась влага, да и в целом тут мертвецки холодно. — Вы, идите наверх, вызвоните нового священника. Нам нужны его показания.       — Неужели ты считаешь, что парень мог за полторы недели отыскать целую сеть ходов под церковью? Как наивно. Единственное, что он делал, так это рылся в приходской библиотеке.       — Прекрати сбивать меня с мысли.       Рядовой полицейский, что только что получил приказ, стоит рядом со Скарамуччей, его сердце колотится так ощутимо громко — в унисон с глухим рокотом голосов в стенах подвала. Он слышит, как лейтенант, Сяо, оглядывая всю ситуацию, повышает голос, а Скар, худощавый мужчина с проницательным взглядом, насмехается над приказом. Как назло, в этот миг полицейский чувствует, будто вся жизнь его зависит от того, как они разрулят этот конфликт. Он смотрит на Сяо — тот оказывается действительно в ярости, но и в растерянности. Полицейский молчит так сконфуженно, словно ему есть, что рассказать, но он так смущен перепалкой вышестоящих, что и рот открыть побоится.       — Ну и чего ты тут встал? А, бездельник? Тебе отдали приказ, вызванивай нового священника. Или ты не знаком со списком контактов тех, кто проходит по делу о пропаже пастора? — Скарамучча говорит эти слова с укоризной, явно стараясь ещё сильнее смутить молодого мужчину. А тот в ответ смотрит почти волком. Ну конечно, этого человека в полицейском участке совершенно никто не любит. Вероятно, в мире не найдется ни одного юридического инспектора, который бы настолько нагло совал свой нос в дела копов. Каждый визит Скарамуччи вызывал у сотрудников напряжение, будто в комнату врывался холодный зимний ветер, оставляя за собой шлейф недовольства и скрытой агрессии. Его строгий взгляд, проницательный, как у хищника, выискивающего слабое место, заставлял их сжиматься как бы в ожидании удара. Он мог задать вопрос, от которого у любого полицейского волнение или злость сменялись на ледяной страх. Процессы расследования, тщательно отработанные на протяжении лет, внезапно становились под его бдительным наблюдением уязвимыми. Его ухмылка всегда предвещала новые сложности, как приближающаяся буря, способная обрушиться на неготовый к ней берег. Он любил играть в кошки-мышки. И ни одно дело не проходило мимо его радаров.       Масштаб его напора со временем разрастался, оттеняя каждую их встречу. Сяо казалось, что Скарамучча скоро поселится в их полицейском участке — единственном на весь город — или даже у него дома.       — Простите, но священник уже здесь, — рядовой говорит это негромко, скромно. Наверняка, не будь здесь Скара, он бы оказался смелее. — Он прибыл минут двадцать назад, пока вы осматривали место смерти, лейтенант. Он остался ждать снаружи, в церки над катакомбами. Он очень хотел поговорить с вами и мистером инспектором относительно дела.       — О, наверняка наш смышлёный святоша уже распутал этот клубок. Даже быстрее, чем доблестные копы. Впрочем, он всяко интереснее, чем вы, — инспектор вновь источает яд, прежде чем развернуться и направиться прочь из душной и вонючей подвальной комнаты. Здесь пахнет гниением, трупами и мерзостью, и оставаться здесь дальше просто невозможно. Как только шаги совсем удаляются, Сяо делает попытку глубоко вздохнуть, но тут же закашливается, сдирая с рук перчатки, промоченные в черной субстанции и направляясь следом. Их ждет тяжелый разговор.       Биллингс — город маленький, тихо существующий где-то меж лесистых холмов. Время тут течет медленно, как река, обрамляющая древние скалы. В тени подлесья, в зеленых кронах и лугах люди, не стремясь к большому миру, живут тихо. Когда Абрахам пропал, не осталось и следа его тихого смеха, который всегда можно было услышать на утренних службах. Его голос, словно мелодия, наполнявшая сердца надеждой и умиротворением, исчез, оставив за собой лишь эхо. С каждым днём тревога росла, а слухи расплодились, как грибы после дождя. Полиция не могла сделать ничего. Единственное, что осталось от прежнего пастора — записка с весьма неоднозначным контекстом.

"Они просили три агнца".

      Некоторые говорили о несчастном случае, другие с опаской вспоминали старые легенды о лесных духах и тенях. Группа местных жителей решила отправиться в лес, чтобы раскрыть тайну исчезновения пастора. Лейтенантом полиции этот подвиг был строго пресечён. Дело о пропаже пастора действительно двигалось медленно и плохо. Ровно до того момента, пока в Биллингс не был назначен новый священник. Альбедо Гольдштейн. Луч света для людей и новая головная боль для полицейских. Тот, кто, однако, своим вмешательством смог вывести их на след. Альбедо, обладая удивительной интуицией и способностью слушать людей, вскоре завоевал доверие общины. Его беседы с прихожанами вскрывали тайны, которые многие давно предпочли бы забыть. Слухи переплетались с реальными жизнями, и вскоре начал вырисовываться образ человека, который знал больше, чем показывал. По мере того как Альбедо углублялся в расследование, он обнаружил, что исчезновение пастора связано с его обширным интересом к демонологии, имеющей свои корни в прошлом города. Интриги, взгляды с недоверием, да и зависть со стороны некоторых местных жителей становились стеной, которую ему лишь предстояло преодолеть.       Снаружи становится легче дышать. Сяо останавливается у прохода к тоннелям и подвалам, где мрак и сырость соседствуют с редким солнечным светом. Темные холмы застывшие в окнах, покрытые мхом деревья. Вокруг одна лишь убийственная осенняя серость.       В паре метров виднеется Скарамучча. В своем привычном выглаженном красивом костюме, с иголочки, он выглядит так, словно это не он всего пару минут назад стоял перед распятым мертвецом в грязном и вонючем подвале, полнящимся гнилостью, сыростью и насекомыми. Рука Альбедо мягко, почти незаметно ложится на его плечо, неторопливо оглаживая. Видно то, как он смотрит в глаза Скарамуччи с терпеливостью и внимательно, выслушивая все о том, что происходит внизу. Под церковью. В этом окружении светлых церковных стен Альбедо выглядит, словно влитой. В драповом пальто коричневого цвета, в серой водолазке. Его почти благородная фигура и благодатный взгляд наполняют пространство чем-то особенным. Светом. Как будто он сам явился сюда с полотна или гравюры.       Видно, как плечо Скарамуччи словно вздрагивает под его рукой. Сяо ссылается на то, что тот — неисправимый перфекционист и брезгует всем на свете. А ещё ему совершенно не нравится то, что сейчас, пусть и в закрытой церкви, Скар рассказывает о преступлении тому, кто совершенно не должен знать о ходе расследования.       — Мистер Гольдштейн, — лейтенант быстро настигает их, протягивая священнику руку для рукопожатия. Голос его все еще звучит строго, но терпимо. Рукопожатие — исключительно жест приличия. — Почему вы не сообщили о своем прибытии? Если такое произойдет снова, я буду расценивать это, как вмешательство в следствие. Вы получите штраф, учтите.       — Я с вами связывался. По всей видимости, вы не брали трубку из-за отсутствия связи под церковью, — человек веры. По нему это видно, несмотря на напористость и удивительную тягу к доставлению проблем. Скарамучча тихо усмехается, слыша замечание Альбедо. Говорит священник размеренно, чувствуется, что он гордо защищает себя. Не врёт. Весь правильный и строгий: с ровной осанкой, со спокойным голосом, не робеющим ни перед Господом, ни перед людьми вокруг, уверенный и неуклонный и своих доводах, которые обязательно окажутся точными. — Если Абрахам нашелся, то, очевидно, дело раскрыто?       — Ни черта оно не раскрыто, он приколочен к кресту и изуродован...       — Ты, — Сяо перебивает Скарамуччу в самом начале рассказа. Пусть основное тот и умудрился выплюнуть своим хрипловатым, возмущенным голосом. — Прежде, чем обвинять полицию в непрофессионализме, научись следить за языком, — телефон в кармане лейтенанта начинает раздражающе вибрировать, однако он жертвует звонком, чтобы скорее спасти ситуацию. На лице Альбедо уже появляется смесь озадаченности и тихого сожаления. Дурной знак. Он ведь наверняка решит снова зарыться в это дело с головой, предупреждая все запреты полиции своими до чертиков благими намерениями. Да, Альбедо был тем человеком, кто обнаружил записи пастора, гласящие о том, что его преследует образ некой твари, и он намерен связаться с ней. Видимо, связь оказалась настолько крепкой, что теперь он, мертвый, воссоединился с ней на том свете. — отец Абрахам был убит. Расследование примет более серьезный масштаб, однако вы все еще к нему не допускаетесь.       Скарамучча протягивает собственную папку с обновленным списком улик по делу. Внутри покоится лишь констатация деталей с места обнаружения тела и пара свежих фото, сделанных прямо в подвале на камеру быстрой съемки.       — Ох... мне очень жаль, — что его заставляет испытать жалось? Сам факт того, что он теперь занимает место мертвеца? Или то, что этим людям пришлось узреть Абрахама вживую? Альбедо застывает на месте, его рука невольно тянется к изнанке его пальто. Взгляд, полный безмолвного сострадания, медленно скользит по изломанному телу, оставшемуся беззащитным под тяжестью бесчеловечного насилия. Он не мог сохранять равнодушие, несмотря на то, что этот человек остался для него незнакомым. Смерть запечатлела в его глазах не только ужас, но и пространство для вопросов, на которые не будет ответов. Мир вокруг продолжает вращаться, шум и суета жизни не утихают, но в душе Альбедо появляется ледяная пустота, похожая на безмолвную пропасть. Он знает, что такая утрата обременяет не только тех, кто близок.       Мгновение необходимости действий, глубокий вдох — и он, наконец, делает шаг вперед. Он не может остаться безучастным. На его лице появляется тень решимости, словно в ответ на вызов невидимого врага. Настало время искать истину среди теней, которые скрывают печальную реальность этой жестокой судьбы.       — Нет, — Сяо тут же пресекает его душещипательный жест, предвкушая его. — Запрещаю.       — Вы знаете, лейтенант, что у меня нет никаких плохих намерений. Я готов нести полную ответственность за все, в чем могу оказаться виноват. Прошу вас, обратите внимание на мою полезность, — слышно, как телефон Сяо вновь разрывается навязчивой вибрацией. Он судорожно и нервно вздыхает, доставая его и, не глядя, смахивая входящий вызов. — Полиция допускает до следствия юриста. Допустите же и меня, вместе мы обязательно найдем того, кто виноват в смерти Абрахама. Прошу прощения, Скарамучча, я не хотел задеть.       Тот отзывается лишь короткой усмешкой.       — Продолжайте, что вы.       Телефон звонит в третий раз. Лейтенант зло фырчит по себя, стараясь сохранить самоконтроль. В его жизни и без того происходит слишком много непредсказуемого дерма. Он не хочет вляпываться в новое. Всё вокруг кажется силком, накинутым на зверя. Высокие стены церкви внезапно давят на его сознание, а взгляды сослуживцев будто бы полны подозрений. Кажется, каждый из них двоих может прочитать его мысли, предугадывая шаги, которые он осознанно, но неохотно предпринимает. Сегодня, в этот трудный, пропитанный дождем день, пространство наполняется омерзением и мыслями, отдающими им же. Зловещие тени, скользящая по углам, кажутся предвестниками чего-то ужасного. Он тяжело вздыхает, сжимая кулаки — страх замешивается с гневом, но он не может позволить себе сдаться. Неподходящее время для слабости. Сяо вытягивает спину.       — Мы разберемся без вас, Альбедо. Идите домой, не мешайте профессионалам.       — Сколько ж доблести тебе потребовалось, чтобы отказать бедному священнику. Профессионал.       Сяо уходит, не прощаясь. Он выходит из церкви на улицу, чтобы глотнуть хоть каплю воздуха. Голова раскалывается. Становится трудно дышать. Солнце, как будто обидевшись, слишком внезапно пронзает его затуманенное сознание, обжигая глаза, словно напоминание о том, что мир продолжает вращаться, несмотря на его внутренний хаос.       Альбедо не гложит вина, ни в коем случае. Он смотрит на Скара, обращаясь к нему мягко и с добротой. Рука больше не тянется к его плечу, но голос будто бы гладит, поощряет. В глазах Альбедо играет нежный свет, отражая ту глубину чувств, которую трудно выразить словами. Эти мгновения, наполненные тишиной, словно создают волшебный пузырь, в котором находятся только они двое. Сквозь эту тишину Скарамучча чувствует что-то странное. Что-то , что всякий раз хочется оттолкнуть. Он не доверял бы таким людям, как Альбедо — людям с этим взглядом. Слишком проницательным, смотрящим будто бы внутрь, заставляющим почувствовать , как тебя ощупывают изнутри. Нет, он не верит. Не верит таким глазам.       И каждый их разговор отказывается верить. Только вот чувствует, как постепенно уходит тяжесть, а на смену ей приходит тишина. Альбедо что, нашёл в нем слабое звено? Решил воздействовать и каждый раз выпосукает по обойме своего посторского обаяния? Скарамучча, между прочим, верит в то, что самые страшные манипуляторы — религиозники. Взгляд Альбедо словно не нуждается в лишних объяснениях.       — Вы не один, — произносит он тихо, как будто боится нарушить это мгновение. Скар коротко, как-то больно неловко кивает, чувствуя, как в его душе копошатся. — Я вижу, как вы стараетесь повлиять на эффективность полиции, но, если честно, я считаю, что они правда делают все, что в их силах. И даже больше.       — Да ну? — Скарамучча оглядывает священника неторопливо, с напускной укоризной. Светлые волосы ложатся на его плечи, губы изогнуты в аккуратной тоске. Как он это делает? Как он строит из себя такого проницательного? — И что же вы предлагаете мне сделать? Хотите, чтобы я посотрудничал с вами и впредь делился всем, что мне известно? Если так, то вы невообразимо наивный глупец.       — Нет, что вы.       Альбедо коротко улыбается. В это мгновение в церковь входят, заносят носилки.       — Я лишь хочу попросить вас быть мягче с лейтенантом.       — Скажите мне, как часто вы лжете? И делаете ли вы это сейчас? У меня хороший нюх на лукавство, но вы либо слишком честны для того, чтобы я вас понял, либо слишком красиво заврались, — инспектор складывает руки на груди и видит, как на лице Альбедо появляется снисходительная улыбка.       — Господин Сяо выглядит так взволнованно. Пощадите его, он проходит по трудному пути. Все мы стражи наших судеб и будем нести наш крест с гордостью, иначе надломимся. Это священные слова. Вслушайтесь. В каждом из нас живёт мужество, готовое воевать за будущее, за тот мир, где свет всегда побеждает тьму. Столько усилий, пота и слёз вложено в эту борьбу, — трогательный голос вновь запускает в Скарамучче этот механизм самоуничтожения. — Каждое мгновение на вес золота; каждая чаша жизни переполнена испытаниями, которые лишь закаляют наш дух. Мы, словно потерянные в бескрайних просторах, ищем маяк, что укажет путь. Но не забудьте: именно мы сами — свет и тьма, причудливые силы, которые движут нас вперёд. Верьте в Сяо так, как я верю в вас.       — Верите... в меня?       — Да.       Слова лезут в грудь сквозь ребра. На углу улицы цветочные лавки распускаются в ярких тонах, но лейтенант не видит их. Сердце Сяо стукает в груди, и он ощущает, как что-то непередаваемое сжимает его горло, накрывая волной беспокойства. Ветер пытается унести его мысли прочь, но вместо этого они нарастают, как буря. Он прислоняется к холодной стене здания, закрывая глаза, стараясь найти хотя бы малую каплю покоя. Вспоминаются лица — те, кого он оставил. Слова, которые не были произнесены. Что значит прощение, когда за спиной остались непростительные грехи?       В телефоне раздаётся уведомление о сообщении.

+ 2XXXXXX905 в 11:53аm :

это итэр. прости, что снова звонил, но он приходил ко мне. снова приходил. крылья у него смоляные, а глаза — как две бездны. так слепли меня, что, казалось, прожгут насквозь. у него чёрные ноги, и лицо так похоже на мое. каждый раз, когда он появляется, мир вокруг меня начинает греметь, как будто сама реальность не выдерживает тяжести его присутствия. я чувствую... как холод пробирается до самых костей, накрывая меня волной забвения и... страха.