part 2;

Очень-очень давно

      — Это ты? Куда ты подевалась? — голос дрожит, эхом резонируя в пространстве. Он робкий и смелый одновременно. Детский, зажатый. Пугливый. — Ау. Ты здесь? Кто ты?       Яркие отблески света факелов на каменных стенах отражаются всполохами в его карих, практически медовых, глазах. Там же сгущается страх перед этим огромным местом, наполненным первородным ужасом и шепотом голосов. По мере того как он продвигается вперед, эхо его шагов резонирует в слепом безмолвии, прерывая мрак окружающей тьмы. Стены, покрытые древними рунами, рассказывают о чем-то непонятном детскому уму. Не о забытых богах и жертвоприношениях, но о дряном и проклятом, возбуждая в нем нарастающее чувство тревоги. Прыжок тени и щелчок заставляют его сердце биться быстрее. Он не знает, но чувствует, что этот лабиринт — не просто хранилище древних знаний. Он — зеркало, отражающее самые глубокие страхи и желания.       Самое грешное. Самое грязное. Самое важное.       Силуэт в белом плаще в пол скидывает с себя капюшон, из-под которого тут же струятся кудрявые светлые локоны. На её молодом, добром лице появляется улыбка. Настолько нежная и ласковая улыбка, что хочется прижаться к ней, застыть в её объятиях на долгие мгновения или же не отпускать больше никогда.       — Итэр. Не надрывайся. Зачем ты сюда забрел? — и девушка протягивает руки, чтобы юнец, у которого начинают слезиться глаза от трепета и душевной теплоты, упал в её руки. — Как же я скучаю по тебе. В этих стенах я будто в заточении, мне так тебя не хватает. Здесь так холодно и так пусто, как в могиле. Если бы только мы могли что-нибудь с этим сделать, — девушка гладит его волосы и, опустившись, целует в лоб.       — Я сделаю для тебя все. Все, что ты захочешь, — Итэр поднимает на неё свой ранимый взгляд, умоляюще вглядываясь в глаза своей старшей сестры.       — Ты обещаешь, что сделаешь для меня все?       Помещение наполняется диким гулом. Он будто бы сочится со всех поверхностей вокруг, словно даже ажурные, высокие колонны источают этот звук, а из черной темноты углов через пару тревожных минут начнут вырываться адские, изуродованные создания. Так и случается: стоит только юноше обернуться, как он тут же замечает окровавленное, облезшее лицо, покрытое язвами и коркой. Из темноты лезет тварь, опираясь на четыре своих костлявые лапы. Они сгибаются, а острые когти скребут каменные плиты под ними. Оно открывает свою широкую пасть, чтобы издать истошный стон и обнажить острые зубы. Ему будто бы больно. От него пахнет болью, злостью и ненавистью, а что самое страшное — оно до ужаса похоже на человека, ведь на лице проглядываются красные, заплаканные человеческие глаза.       — Итэр, дай мне обещание! — сестра хватает своего брата за плечи, крепко стискивая их пальцами и повторяя. — Дай обещание! У нас мало времени! У меня уже начинают чернеть ноги, я не выдержу долго, — следом за одним монстром из неосвещенной темноты огромной залы лезут ещё и ещё. Эти адские псы с глазами несчастных людей.       Итэру ничего не остаётся, кроме как подчиниться. Страх захлестывает с головой. Твари будто не торопятся. Или же им просто напросто настолько мучительно больно, что они не могут просто взять и накинуться на них.       — Итэр!       — Да, Люмин, да! — он срывается на крик и рыдание, ощущая, как от страха начинают дрожать конечности. Только лишь хватка девушки позволяет ему устоять на месте, но вместе с тем приносит и боль. — Я обещаю.       — Он проснулся, и ему нужно отращивать крылья! Он захочет поглотить пищу, — свет факелов начинает тускнеть, и один из них уже скоро потухает — Дай ему, разреши ему. Позволь ему сделать это, и мы снова будем вместе. Ничего не бойся. Крылья ведь для того, чтобы летать. Для свободы. Вот и мы станем свободными. Мы все.       Каждое её слово становится громче. С каждым словом её руки сжимаются сильнее, приносят больше боли. Стук! Ещё стук, и снова череда глухих, быстрых стуков, разносящихся в полной темноте и будто старающихся вырвать Итэра из реальности. От холода трясет, глаза панически бегают из стороны в сторону, но совершенно ничего не видят, и лишь стук на фоне продолжается, становясь громче и громче. Он крупно вздрагивает, ощущая касание к спине, и оно все-таки вырывает его.       Из сна.       — Посмотри на него, он расплакался, — этот голос слышится за спиной. Он неуверенно и все ещё с остатками страха разлепляет глаза, чувствуя, что отлежал щёку. Ладонь учительницы лежит на столе, быстрым и нервным стуком отбивая чечётку, а рука его соседки по парте настороженно пошатывает его. Как же все-таки неприятно оказывается поднять глаза и посмотреть на недовольно поджатые губы этой пугающей женщины в овальных очках.       — Молчать.       Единственным, что может вымолвить Итэр своим хриплым ото сна голосом, становится:       — Простите. Мне очень жаль.       — Что же тебе такого снилось? Ммм? — она наклоняется к нему, стоит только юноше спрятать свой пристыженный взгляд. Морщинистое лицо искажается в гримасе, подбородок омерзительно свисает, а длинный, уродливый нос оказывается слишком близко, чтобы он смог удержаться и не сглотнуть от отвращения. Хочется отодвинуться назад и попросить, черт побери, не лезть ему в лицо. Но Итэр стойко это переносит. — Так надоела математика, что кошмар приснился? Неудивительно, что с таким безответственным отношением к ходу урока, у тебя оценки ниже и ниже! Ещё раз, и пойдёшь из класса вон, — она выпрямляется и расправляет плечи. Но Итэр знает, что ей недостаточно. Ей никогда не бывает достаточно.       — Я приношу свои извинения, такого больше не повторится, — он вновь извиняется, от стыда не поднимая головы.       В классе стоит мертвая тишина, слышится лишь глубокий и боязливый вздох соседа сбоку. Итэр неловко поднимается со стула, глядя в глаза учительнице математики, словно тому монстру из сна.       — Я виноват, миссис Руд, и обещаю, что больше этого никогда не повторится.       Женщина складывает руки на груди, презрительно оглядывая Мелани и разворачиваясь, чтобы зашагать обратно к доске.       — Так-то.       По классу разносятся неприятные шепотки. Смотря на своего помятого и неуклюжего одноклассника, все шепчутся о том, что родителей у него нет. Была лишь старшая сестра, да и она без вести пропала. Он сидит почти что в углу класса, обделенный вниманием и сочувствием, так и не сумев завести друзей среди сверстников. Глаза его кажутся полными неопределенности, а иногда в них читалась та давняя печаль, которая словно скрывается за завесой обычного безразличия. Сплетни. С ними всегда так. Они не утихают, они разрастаются, как снежный ком, оседая в сознании детей и формируя непреодолимую стену отчуждения. Его чистосердечные попытки приблизиться к кому-либо часто натыкались на холодные взгляды и обидные слова. Не такой. Чужой. Ничей. Ни к месту. Каждый день он приходил в школу как на суд — с надеждой и страхом, что что-то изменится, но надежда только накалялась от постоянных разочарований.       Среди бурных обсуждений его образ стал почти мифологическим. Молва о его сестре набирала силу, обрастая новыми деталями и домыслами. И, конечно, это не было жаждой понять, что такое одиночество, которое пронзает, как ледяной ветер в холодной зиме.       Чужой взгляд, направленный откуда-то с другого края кабинета скользит по его поникшей фигуре, усаженной за парту.       — Не отвлекаемся от урока, — строгий голос учительницы набирает приказной тон.       Сяо очень хорошо запомнит этого Итэра. Зовущего во сне сестру, напуганного. Взволнованный, молчаливый, он ощущает, как сердце набирает ритм от взгляда на залитое слезами мальчишеское лицо. В этом безмолвном диалоге, полном невысказанных слов, таится что-то глубокое, что требует понимания. Мальчик, покорённый тяжестью чужих переживаний, не замечает, как мир вокруг него медленно растворяется в сером мраке. Каждая слеза — крик о помощи, невидимый для всех, кроме того, кто готов узреть. Сердце, полное боли и одиночества, стучит в унисон. Из взгляды сталкиваются то ли назло, то ли во благо им обоим. Они почти незнакомы — просто двое равноценно отрешенных мальчишки. Почти незнакомцы. Взгляд незнакомца накладывает на Итэра печать понимания, как будто тайна его страданий открылась, и теперь она стала общим грузом.       Внутри гложет. Одними губами он шепчет беззвучное "отстань", прежде чем уткнуться с смазанные записи в тетрадке.

Наше время

      Перед тем, как приступить к своему завтраку, Альбедо любит провести небольшую ритуальную процедуру — покормить голубей у местного кафе. Это уже стало для него привычкой, которая приносит ему не только удовольствие, но и радость от общения с птицами. Он с удовольствием наблюдает, как они сбегаются к нему, расправляют свои крылья и жадно хватают кусочки хлеба из его рук. Альбедо чувствует себя частью этой утренней жизни города. Такого чужого. Такого далёкого. Но традиция эта делает его день более ярким и насыщенным. К тому же, он знает, что таким образом помогает этим птицам выжить. Впереди холодная Биллингская зима, пусть на двое и сентябрь.       Звон колокольчика. Притягательная фигура скрывается за окрашенной наспех дверью — сколько же ей лет.. Запах кофе внутри стоит отчетливый, слегка терпкий, но шлейфом огораживает от холода и влаги. Вокруг немало людей, стоит шум. Альбедо заказывает себе, однако, не кофе. Женщина в возрасте, рассчитывающая его, ставит на столик горячий шоколад и яичницу с беконом, одаривая его усталой улыбкой. В свою очередь, и он улыбается ей.       — Благодарю вас, — пальцы трогают стаканчик.       Ароматная вуаль обволакивает, придавая уют и ощущение тепла. Снаружи, пусть и тусклое, но солнечное утро, а внутри кафе светло и комфортно, несмотря на шумных дальнобойщиков, подростков и барахлящий телевизор. Тут как в объятиях страниц любимой книги. Темная мебель, покрытая мягкими текстурами, контрастирует с редкими цветочными горшками, которые радуют глаз нежными длинными лианами. Углы заполнены мягкими диванами, где можно скрыться от суеты внешнего мира и погрузиться в свои мысли. Тихий голос ведущего новостей, заполняющий пространство, словно шепчет о том, что здесь время замирает.       Биллингс для него чужой, а он остается чужим для города. Но Альбедо любит это место. Он часто бывает здесь, находя укрытие от будничной суеты. Каждый визит — это не просто завтрак, а встреча с гармонией. Здесь можно поразмышлять о жизни, встретиться с людьми или просто понаблюдать за тихими радостями, которые делает мир. Это место стало для него своеобразным убежищем, где он может отдохнуть от повседневных забот и насладиться моментом. Здесь он чувствует себя спокойно, словно в своем собственном мире. И теперь, садясь за стол со стаканчиком горячего шоколада, он расслабленно вздыхает, из сумки доставая очки и старую потрепанную тетрадь.       — Что тут у нас? — Альбедо шепчет это себе под нос, открывая страницы.       Эта тетрадь стала для Альбедо разгадкой к тому, что пастор Абрахам был почитателем культа некоего Малах-Аваддона. Эта тетрадь, казалось, хранила дыхание самого ада. Почерк, рваный и неровный, переплетался с потусторонними образами, казалось, оживая под светом ламп кафе.       «Каждую ночь он приходит, — писал пастор, — Шепчет мои грехи, заставляет исследовать те уголки души, о которых я пытался забыть. Хвалит меня. Говорит, что я молодец, что я подхожу. Он любит меня, своего ученика и слугу. Хочет воссоединения».       Когда Альбедо только нашел дневник, читать его было почти что невозможно. Страницы были разорваны, на многих — знаки, которые он не мог распознать. Пентаграммы заполняли пробелы между строками, словно указывая на нечто запретное, недоступное для простого взгляда. С каждой прочитанной страницей в Альбедо словно росло ощущение безумия, обуявшего Абрахама. Он описывал видения, проклятия, которые его преследовали, и мрак, омывающий мечты. Становившийся его мечтами.       Любой просвещённый в вере понял бы, что речь идет о ангеле гибели. Абрахам намеревался призвать тварь в катакомбах под церковью, но что-то убило его. В записях, с трудом разобранных под слоем пыли и времени, он делился своими мыслями о том, как Аваддон может вместить в себя знания, что превышают человеческое понимание. Строки его посланий напоминали молитвы, смешанные с присягами, в которых он взывал к темным силам. Но с каждым размышлением становилось всё яснее: абстракция культа, имевшая такое величие, обернулась к нему лицом, полным ненависти и затаённого гнева. Тени катакомб вздыхали, наполняя воздух холодом, когда он пытался открыть врата в потусторонний мир. Что же произошло в ту роковую ночь, что заставило его умолкнуть навсегда?       — Вот так встреча, — от изучения Альбедо отрывает знакомый голос. Происходит это так резко, что тело его вздрагивает. На стол встают стакан кофе и тарелка с двумя пончиками. — Здравствуйте, ученый вы наш, — Скарамучча обводит взглядом своих миндалевидных, понизительных глаз содержимое стола и говорит куда-то за спину: — Я оплачу оба заказа.       За стол, напротив Альбедо, он опускается неторопливо. Аккуратно одетый, красиво причесанный и в официальном костюме, пусть рукава рубашки и закатаны к локтям. Очаровательный взгляд покрыт пеленой насмешки. Она так ему к лицу. Хищная. Священник не понимает, откуда она берется, но она словно. Просит. Просит ее разгадать. Он поднимает глаза, встречая этот дерзкий взгляд, и в его душе вспыхивает искра разочарования, смешанного с восхищением. Кажется, что за этой улыбкой скрывается то ли тайна, то ли её последствия. Она располагается по ту сторону стола, словно независимый наблюдатель, готовая декодировать каждый его жест, каждое слово.       — Доброе утро, инспектор.       — Альбедо, — произносит он, голос его звучит, как мелодия, за которой скрываются острые ноты. — Как же вы поживаете в мире, где тайн больше, чем звезд на небе?       Альбедо прищуривается, ощущая, как в воздухе витает напряжение. Складывая пальцы вместе, он глядит на собеседника, изучая его слова, словно то загадки, которые нужно взаимно расшифровать. Тетрадь аккуратно закрывается и отодвигается в сторону.       — Комфортно, поверьте, — отвечает он, каждый слог со знакомой, холодной ясностью. Аккуратный и свойственной всякому священнику. Человек, который смотрит особенно нежно, но ни на что не перейдет узкую границу. — Но меня всегда интересовали иные вопросы. Те, где я могу быть максимально полезен. Праведность исчисляется благими делами. Почему вы здесь?       Улыбка на лице человека расширяется, превращаясь в наглую шутку. Он наклоняется ближе.       — Потому что ваши тайны слишком хороши, чтобы оставлять их без внимания. Я завтракаю, ваше преосвященство. Или как там правильнее? Простите, я не слишком разбираюсь в этих ваших санах.       — Преподобный. Но вы можете не обременять себя званиями.       Взгляд Скарамуччи скользит по лицу напротив. Такому простому, но строгому. Такому мягкому, но твердому. Хочется забраться внутрь этого беспристрастного человека, пошариться руками в его гуди, попереставлять шестеренки. Как же хочется его… испачкать собой. Вокруг них мир, как будто замирает, оставаясь за пределами их тихого противостояния. В воздухе витает неопределенность, словно утренний туман, густой и тяжелый. Сердце Альбедо бьется в такт невидимому ритму, что создается между ними. Он ловит его взгляд, и в этот миг кажется, что всё возможно. Что, если он вдруг станет тем, кто сорвет с него эту маску насмешки? Что, если он откроет ему свои собственные тайны, свои страхи и желания? Все, что он хочет изучить, познать, раскрыть. Каждая закономерность выражения лица инспектора, каждая морщинка улыбки — это как симфония, зовущая к себя. Покарал бы его Господь за такие желания.       Почему его тянет? Почему он, боже упаси, готов стать бурей, которая разрушит его хрупкий мир? Потому что в его безмолвии скрывается нечто большее, чем просто отказ делиться деталями дела — там, за пределами холодного профессионализма, скрыта уловка. Скарамучча словно бы ловит Альбедо на живца.       — Что вы читаете? А, наверняка я оторвал вас от изучения дневника. Как любопытно, что вы не отдали его в качестве одной из улик следствию. А ведь Сяо мог бы изъять его у вас. Выходит, наш лейтенант либо совершенно невнимателен, либо все-таки доверяет вам. Даже не знаю, к чему бы склониться.       На мгновение Альбедо приходит в замешательство, переведя взгляд на тетрадь.       — Вы ведь не думаете, что меня допустят к расследованию?       — Сяо? Нет, он вас не допустит, что вы. Он слишком самостоятельный, любит корчить из себя профессионала.       — А... вы? Вы имеете доступ к делу? — взгляд священника скользит ниже, по чужим губам, когда Скарамучча двигается ближе к нему, опираясь грудью на стол. Он смотрит неприлично откровенно на то, как двигаются эти губы, и в его груди поднимается неудержимое волнение. Отодвигается от стола, отводя взгляд, он ощущает, как к горлу подступает странное смятение. Его поймали на крючок       — Конечно. Мне дадут доступ ко всему, что я захочу проверить.       — Это не правильно, — произносит Альбедо с явной внутренней борьбой, стараясь вернуть себе самоконтроль. Но слова его звучат слабо, как шепот в пустой церкви, где только блики свечей танцуют в немом согласии. Как во время личной проповеди. Скарамучча, не отрывая взгляда, медленно наклоняется ближе, и священник чувствует, как его молитвы уходят в небытие, оставляя только восхитительную неуверенность. Губы инспектора приподнимаются в легкой улыбке, словно зная секрет, который не должны были бы разделять, но который так невыносимо притягателен.       Время сжимается, и каждая секунда становится вечностью, когда их миры, такие разные, накладываются друг на друга, создавая ауру запретной близости.       — Я хочу увидеть катакомбы, — пальцы Альбедо быстро открывают тетрадь, давая Скарамучче взглянуть на рисунки на страницах. Взгляд инспектора тут же цепляется за знакомые фигуры. Внутри разгорается азарт. — Что вы хотите взамен?       — Всю... всю вашу святую честность.