Love

      В театре сегодня не людно. Юнги оглядывает огромное помещение еще раз, окидывает внимательным изучающим взглядом, находясь на вип-ложе и с упоением ожидая начала. В руках у него букет роскошных роз, от запаха которых хочется кричать, ведь он невероятно прекрасен. Но не прекраснее того, кому его собираются подарить. Мин сжимает их в руке, предвкушая реакцию того, для кого они предназначены.       Впервые он пришел в это место год назад, с тех пор начал ходить почти каждый день, в упор игнорируя приглашения на обеды от знаменитых лордов и графов, с которыми он был ранее очень дружен и стремился не пропускать ни единой возможности встретиться. Сейчас же все по-другому. Ему стало все равно на этих людей, от компании с которыми он не получает ни грамма удовольствия. С тех самых пор известность получил уже он, сотнями и даже тысячами получая письма с различными приглашениями на балы, обеды или простые посиделки в тесном кругу, приписывая, что они удостоились бы огромной чести посидеть в компании недоступной и такой скрытной личности, как лорд Мин.       Впервые пришел сюда уже с ныне покойным лучшим другом лордом Ким. Ушел из мира в довольно-таки юном возрасте. Ему было всего 32 года. Младше самого Юнги на 3. Тогда-то Мин и увидел его. Того, кто отличался ото всех остальных присутствующих на сцене, того, чей взор обволакивал с головы до ног, стоило только им столкнуться взглядами, когда он танцевал и посматривал на реакцию окружающих. Того, кто перевернул весь его мир с ног на голову, поменяв местами полюса, заставив перепутаться ночь и день от невозможности уснуть. Того, кто никогда не испытывал радостей жизни, всерьез полагая, что настоящую радость он может познать лишь благодаря своим персонажам, на место которых он встает и чувствует буквально каждую каплю их эмоций.       Мина это поразило, удивило и заставило начать восхищаться этим парнем, чья красота схожа с летним теплым закатом или рассветом у бушующего моря. Этому особому самородку, который еще никогда не повидал несправедливости жизни, разве что через своих персонажей, было суждено встретиться с Юнги, который уже давно познал всю жизнь, несмотря на свой малый возраст. Лицемерие, наглая ложь, предательство, алчность, властолюбие — все это лорд перенес. А в глазах того парня на сцене была такая детская наивность и доверчивость, что боязливо за него становилось каждый раз, как они виделись в театре.       Юнги потер пальцами свой подбородок, глазами сверля сцену, боясь упустить любой момент появления его чудесного самородка. А затем подозвал своего лакея, стоявшего неподалеку:       — Eh bien, будь добр, сейчас же поезжай в поместье и напиши от моего имени письмо графу Чон о том, что завтра в обеденное время я наведаюсь к нему. Ступай, он должен быть осведомлен, и чтобы все было тихо, — он говорил весьма четко и спокойно, даже не посмотрев на преклонившегося немного работника, внимательно слушавшего все указания своего сэра.       Мужчина поклонился:       — Слушаюсь, мой господин.       Проходило время, а народу не прибавлялось. Зал все также оставался полупустым, из-за чего было невообразимо тихо. Но тем же лучше, Юнги очень не любил сильно шумные места, предпочитая приятную для слуха тишину и негромкие компании. Но вряд ли этому обрадуется тот, кому предназначены цветы в его руках. Он только ради этого здесь работает, ради этого выступает, ради этого приходит. И, сказать честно, Мину иногда становится страшно, от чего руки начинают невольно трястись. Страшно от того, что это может закончится. Страшно от того, что он больше его никогда не увидит, ведь дальше закулисья это не заходит, за пределами театра не видятся ни разу. Он не позволяет. И Юнги совершенно не понимает причины, но не препятствует желаниям объекта своего обожания. Он будет ждать ровно столько, сколько потребуется. Если того пожелает тот парень — всю жизнь.       Оркестр в яме начал настраивать свои инструменты. Взгляд лорда стал намного-намного внимательнее, в сердце поселилось некое волнение, которое всегда присутствовало при приходе в это место.       Заиграла соло партия фортепиано со скрипкой, началась увертюра, занавес открылся, свет в театре погас, а прожекторы направились на одного единственного человека на сцене, который стоял в начальной позе, устремив взгляд наверх, руки широко раздвинув между собой, одну устремляя ввысь, а другую оставляя висеть в воздухе на одной высоте со своей узкой талией. Он танцует роль Кармен. Юнги видит его в этой роли уже шестой раз. И каждый раз, как новый. Мужчина никогда не устанет от этого зрелища, потому что тот, кем он так сильно восхищается играет и танцует так восхитительно, что скуке нет места.       — Mon dieu, que t’es belle… — шепнул Мин про себя.       Парень был одет в шикарный ярко-красный костюм с разными нашивками и болтающимися в воздухе лентами желтых и оранжевых цветов. О Боги, ему буквально по силам любая роль, любой персонаж и любое произведение. С такими навыками, с такой любовью к своей работе и с таким рвением сделать все абсолютно идеально это по силам только ему.       Зал погрузился в тишину, с таким же восхищением и замиранием сердца наблюдая за великолепным представлением, сменой локаций, напряжением, которое остается висеть в содержании балета на протяжении всей пьесы. Это невероятно, чудесно и воистину прекрасно. Хороших слов можно говорить до бесконечности много, их не хватит для того, чтобы описать грацию, пластичность, взгляд танцора. Он отдается полностью, посвящает в любую играемую им роль всего себя без остатка, словно самостоятельно переживая всю боль и всю радость своего персонажа. Моменты, где он плачет от невообразимой тоски или волны накатывающей боли, моменты, где он смеется и улыбается так счастливо — все это настолько явно и ярко выражено, что начинаешь сомневаться в том, что пришел смотреть представление, а не наблюдать за реальной жизнию этого танцора.       Последняя сцена. Хозе закалывает Кармен кинжалом. Зал погружается в гробовую тишину, ожидая, видимо, чего-то еще, думая, что на этом еще не все закончилось, но нет и в следующую секунду взрывается аплодисментами, восхищенно крича, свистя и хлопая, словно сумасшедшие. Несмотря на малое количество народа, шуму было столько, словно он был переполнен до предела. Танцор как лежал, так и лежит на сцене в имитируемой крови все больше приводя Юнги в ужас этим зрелищем. Но как только занавес закрылся, времени терять он не стал: вскочил со своего места, крепко держа в руках букет алых роз и яростно шагая к закулисьям, где его уже заждались. Он знает это.       Дыхание учащается, сердце начинает биться сильнее. Юнги любит это чувство. Эти чувства — смысл его жизни. Без любви, без красоты, без искусства и без прекрасного нет смысла жить. Оно, это чувство, что он испытывает сейчас, сродне с перерождением.       Деревянная дверь распахивается прямо перед носом мужчины до того, как он успевает постучать, а затем и желаемо дернуть за ручку, прежде услышав нежное «войдите», как раньше, и перед ним во всей красе возникает он. Сегодняшняя Кармен и завтрашняя Джульетта.       — Лорд Мин, как я рад Вас видеть. Вы все-таки пришли, — счастливо улыбнулся парень, все это время поглядывая то на лицо своего практически каждодневного гостя, то на букет цветов в его руках. В его доме им уже нет отбоя. Его дом пропах насквозь цветами, которые ему дарит Юнги.       — Я, — замялся лорд, немного поджимая от волнения губы, — не пропускаю ни единого Вашего выступления, Чимин.       Танцор смутился, густо покраснев с этих слов и немного отошел в сторону, позволяя Мину войти в его пространство и присесть на мягкий диван, прежде дожидаясь, пока дверь за ним закроется. На ключ. Никто не имеет права их прерывать. Но Юнги снова судорожно встал, забыв о цветах в руках.       — Это Вам, — мужчина, нервно улыбаясь, протянул букет молодому танцору, который с радостью принял его и, взяв крепко в обе руки, блаженно принюхался, немного закрыв глаза и наслаждаясь ароматом свежих красных больших бутонов. — Вы были…были великолепны, в прочем, как и всегда. Я так восхищаюсь Вами, Вы просто не представляете, как Вы важны для меня. Я схожу с ума, если не вижу Вас на сцене долгое время. У меня словно… — начал быстро-быстро тараторить Мин, заставляя Чимина оторваться от подарка, поставить его напротив большого зеркала на столе и смотреть беспрерывно на лорда. Такого милого, смущенного, волнующегося и совершенно не знающего, что можно сказать еще. Ведь, как Юнги казалось, все самые распрекрасные слова мира он уже сказал. Но нет, их много слишком в голове, когда он дома, думает о следующей пьесе, а когда Чимин рядом голова пуста. Мысли только о нем, о его пристальном, но таком нежном, изучающем и заинтересованном взгляде.       Парень не дал договорить, коснувшись кончиками пальцев обеих рук щек лорда, от чего тот резко замолчал, в оцепенении наблюдая за Паком. Его прикосновения столь же нежны, мягки и грациозны, как и он сам, как его игра на сцене, как его танцы, как его манера говорить, смотреть и просто приятно молчать. Даже тишина в его компании для Юнги приятнее любого разговора с самым лучшим другом на свете, намного интереснее и захватывающе. Мин бы стоял так вечность, просто имея возможность рассматривать ужасно полюбившиеся и привычные для его взора черты лица, глубокий взгляд, в котором отражается такой мощный спектр эмоций, что начинаешь задумываться «как человек может испытывать столько чувств за раз?»       — Я бы хотел сказать Вам так много, — тихо начал Чимин, проведя языком по своим сухим губам, — но я не уверен в них. А будучи неуверенным, я не могу их произнести. Просто Вы должны знать, есть очень много слов, которые я бы хотел Вам поведать, но не могу. И в этом нет ни Вашей вины, ни моей. Извините, всяко возможно, я просто слишком сентиментальный, — сделал вывод Пак, выпуская из своей легкой хвати Юнги, который остался не совсем довольным от этих слов танцора.       Как бы Чимин не корил себя, как бы не ругал, Юнги не может о нем ни о чем таком думать. У него не то, что язык не повернется, даже мысль не проскочит о том, чтобы как-то плохо отозваться об этом парне. Это ведь просто невозможно.       — Не смейте так говорить! — рявкнул мужчина, беря руки младшего в свои, лбом сталкиваясь с его, закрывая глаза и приближая замочек из его рук в своих к губам. Когда чувствительная зона губ коснулась мягкой и теплой кожи, Мин продолжил с громким выдохом: — Вы прекрасны, не смейте в этом сомневаться. Я не позволю.       Тихонько шмыгнув носом, Чимин потерся своим лбом о Юнги, а потом отстранился, отходя немного назад и вырывая свои руки из его хватки.       — Лорд, мне пора уходить. Не стоит задерживаться.       — И снова Вы убегаете от меня, — выдохнул измученно Мин и стал оглядываться по сторонам, будто стараясь для себя решить, сделать то, о чем он думает, или же нет.       Чимин стал собирать свою сценическую одежду и складывать ее в специальный шкаф, а когда закончил, подошел к двери, перед этим взяв со стола подаренные цветы. Повернувшись к ней спиной, танцор посмотрел на Юнги и судорожно улыбнулся:       — Мне пора.       Юнги поджал свои губы. Сейчас или никогда.       — Погодите же, Чимин, — воскликнул Юнги, быстрым шагом подходя к младшему и, беря его лицо в свои широкие ладони, аккуратно дотронулся губами до его губ, сразу же начиная нежно и чувственно выцеловывать то нижнюю его губу, то верхнюю поочередно.       Розы выпали из рук Пака, а сам он застыл в немом шоке, боясь и шевельнуться, боясь закрыть свои глаза. Он стоял словно статуя, не решаясь ответить, но и не желая оттолкнуть. В его душе, сердце и голове было столько противоречий, что не оставалось места для здравых мыслей, которые, наконец, позволили бы ему сделать с этим хоть что-то. Но он как стоял, так и стоит с раскрытыми от удивления глазами.       Время полностью остановилось тогда, когда Чимин все-таки сдался и ответил на поцелуй, спустя минуты две активного размышления, копания в себе, укладывая свои руки на плечи лорда и немного сжимая их, чтобы хоть куда-то деть свою страсть, точнее лишь самую малую ее часть, которая начала бить из него ключом.       Поцелуй вышел воистину волшебный. Именно такой, о котором Чимин когда-то читал в сказках на ночь, когда был ребенком, о котором так много писали в романтичных драмах, сюжетах и великолепных пьесах, от которого не оторвешь своего внимания, как бы ни старался. Поцелуй вышел таким осторожным, любящим, нежным и испуганным, что колени танцора начали подрагивать от удовольствия и такой невообразимой ранее нежности, которую дарил ему сейчас так старательно Юнги. Мин сам очень сильно боялся своих порывов. Боялся спугнуть, потерять из-за одной глупой ошибки. Но он рискнул и все сложилось удачно.       Они сами не знают, сколько простояли в объятиях друг друга, греясь и наслаждаясь приятной компанией в пьянящей тишине, прерываемой лишь звуками их поцелуя и иногда тихими голосами в зоне закулисья сцены. Но это их не волновало. Как может волновать такая мелочь, когда в голове происходят столько взрывов, а в душе искрящий фонтан чувств?       Руки Юнги покоились на тонкой талии танцора, пока руки Чимина обхватывали шею лорда, прижимаясь все ближе и ближе, стараясь заполучить как можно больше внимания, которого стало так сильно не хватать, заполучить как можно больше прикосновений, тактильного контакта, без которого, как казалось Чимину и самому Юнги, они просто умрут от отчаяния.       — Мне пора уходить, — сквозь поцелуй промямлил Пак, не стараясь как-то оттолкнуть старшего. Наоборот, пытаясь быть намного ближе. — Мой лорд, пожалуйста, отпустите меня, — всхлипнул парень.       — Погодите, еще чуть-чуть, прошу Вас, — оставив великолепный поцелуй в прошлом, Юнги со все еще закрытыми глазами уткнулся лбом в лоб Чимина, немного потираясь и наслаждаясь, будто бы, последними секундами в компании с ним.       — Извините, — шепнул Пак, сразу же выпутываясь из объятий и, подняв с пола цветы, отпер дверь.       — Позвольте проводить Вас! — успел крикнуть Юнги до того, как танцор выбежал из помещения, оставив его совершенно одного.       — Не стоит, я откажусь от Вашего предложения, — громко и загнанно дыша, Чимин покинул помещение быстро-быстро перебирая ногами и убегая в неизвестном для Мина направлении.       Он остался один в пустой комнате, раздумывая над случившимся. Опять.       — Мой господин, — через минуту после того, как танцор убежал снова, как в прошлый и позапрошлый раз, оставляя Мина одного, в помещение вошел лакей, уважительно склоняя голову перед своим господином, — экипаж уже ожидает Вас.       — Да, я сейчас приду.       Медленными шагами Юнги пошел в сторону выхода из театра. В этом здании, казалось, заключена вся его жизнь. И вся эта его жизнь сосредоточилась лишь на одном человеке — на Пак Чимине. Танцоре, которого никто почти не знает. Он не имеет популярности, большой славы. Этот театр на грани закрытия, только за счет великолепной игры этого парня они и могут зарабатывать хоть какие-то деньги, чтобы не закрываться и не лишиться работы.       Его игра поразила Юнги с первых же минут, когда он пришел в этот театр с лордом Ким, обожающий театральное искусство и знающий буквально каждый сюжет любого произведения. Спросите о чем угодно — он смотрел этот спектакль, слушал оперу или наблюдал балет. Благодаря нему Юнги познал себя, узрил свой истинный характер, свои настоящие черты их проявления, узнал свою личность, то, кем он является на самом деле. Стоило лишь влюбиться в какого-то парнишку из золотых сказок, как все стало по-другому. Все стало правильно.       Экипаж с двумя лошадьми проезжался сначала по городским дорогам, а потом вышел и в пустынную местность, держа путь в поместье лорда. Всю дорогу Юнги думал. Он не выходил со своих мыслей еще со дня знакомства с Чимином. Иногда было очень трудно заснуть, порой невозможно, мысли сопровождались страхом и они преследовали его везде: дома, на улице, в картинной галерее с друзьями, на обеде с графами или на балах. Мысли были страшны, но еще страшнее было представлять то, что они могли быть воплощением реальной жизни. Что, слава господу, не было таковым. Мин в этом много раз убедился, когда лично пообщался с танцором, пусть и в душной гримерной комнате.       Эти ужасные мысли покидали его только тогда, когда он в поле своего зрения встречал объект своих бессонных ночей. Голова пустела мигом, душа плясала самые веселые танцы, взрывалась радостными фейерверками, сердце билось бешено от предвкушения встречи, ладони потели от волнения и страха сказать что-то не то и опозорится перед таким обворожительным парнем.       Юнги улыбнулся. В этой улыбке промелькнула всего лишь на одну жалкую секунду нотка нескончаемой боли от желания получить, как ему казалось, невозможную взаимность, а потом появилось и не скрываемое счастье. Хоть как-то, но он имеет возможность видеть этого танцора.       До своего поместья он добрался невообразимо быстро. Затянувшись по своей воле в море своих мыслей, которым также не было видно конца и края, он даже не заметил, как экипаж остановился. Смог выйти из своих мечт и фантазий только после того, как его окликнул кучер, оповещая о том, что они прибыли.       Время было позднее. На библиотеку был подан наивкуснейший чай с бергамотом и с новым выпуском «Новостей округи Лондона» рядом.       Читать не хотелось совершенно, да даже вечерний чай уже не так утолял душевный голод, как встреча с танцором. Надо бы как-то сказать кухарке, чтобы перестала подавать вечером чай, иначе от этого заснуть будет гораздо труднее. Особенно если этот чай крепок и невообразимо сладок, кою очень любит пить Юнги.       — Будут ещё какие-либо указания, сэр? — осторожно поинтересовался лакей у хмурого лорда, который как-то пытался вчитываться в то, что написано на газете, но по лицу его было видно, что ему далеко не интересно все то, что было там описано, все то, что происходило.       — Нет, спасибо, ты свободен, — вздохнув ответил Мин, делая последний глоток чая на сегодня и ставя маленькую чашку обратно на стол. — Eh, bien, пора бы ложиться.       Час проходит, два проходит, три, четыре, пять. Юнги ворочается, никак не имея возможности найти для себя удобную позу для сна. Но в позе ли дело? Бессонница уже давно мучает его. Не спит он ночами, иногда предпочитая дневной сон, а иногда не спя и сутками. Он привык. Не будет ему покоя ровно до того момента, пока не сделает этого танцора своим. Но каким образом это сделать? Уму не постижимо, он понятия не имеет, как это сотворить в явь. Все его представления, все желания, мечты и редкие сны — как все это обратить в явь? Как сделать реальностью, если Пак не позволяет с собой слишком многого?       Юнги взглянул на громоздкие часы напротив его ложе. Стрелки указывали на привычную цифру десять минут четвертого. Глубоко вздохнув, мужчина повернулся к окну, о которое билось рядом стоящее дерево, из-за сильного ветра. По карнизу стучал ночной дождь, создавая приятную и комфортную атмосферу. Под эти звуки было бы так приятно сладко заснуть. Была бы лишь возможность.

***

      Молодой граф Чон принял своего старого друга с абсолютным радушием и дружелюбием. Безо всякого лицемерства или показухи, но с желанием чем-либо угодить в последнее время сильно равнодушного Юнги ко всему живому хоть как-нибудь.       — Чонгук, — перебил Юнги молодого графа от увлеченного рассказа за чашкой вкусного чая с плюшками, — у меня было к тебе одно предложение. Все-таки я не просто так пришел.       — Да? Я внимательно слушаю, — с какой-то настороженностью ответил Чон, откладывая в сторонку свою чашку и пристально наблюдая за каким-то смущенным другом.       — Я хочу, чтобы ты взглянул на него, — воодушевленно начал Мин, вгоняя этим Чонгука в некоторый ступор. — На человека, которому я доверил свое сердце, свою душу. Отдал всю свою жизнь, при этом ничего не прося в замен. Но мне кажется, что я делаю очень недостаточно для него. Меня это мучает, но я пришел говорить не об этом. Я просто хочу, чтобы ты его увидел.       — Кого? — осторожно спросил младший, боясь как-то обидеть или задеть. Они хоть и друзья, но Чонгук решительно не понимает, про кого сейчас идет речь.       — В театре есть один великолепный танцор. Mon dieu, какой он превосходный. Как он играет, как он танцует, как разговаривает, как смотрит. У меня сердце готово остановится лишь от одного его взгляда. Когда он смотрит на меня во время своих выступлений, когда мы вместе с ним наедине в его гримерной разговариваем обо всем, что взбредет в голову, но не о том, о чем явно нужно, необходимо, поговорить, Господи, мне кажется, что я не просто существую в этом ужасном мире, а полноценно живу. Чонгук, понимаешь, как гадок этот мир, но этот танцор… Он… Он несет такой свет, такой яркий солнечный луч надежды на то, что еще не все потеряно, на то, что мир еще можно спасти от этих гадких алчных людей. Нет, мой друг, нет, он не человек, он ангел. Eh bien, что же я несу такое? — во время своего длинного говора Юнги встал с мягкого белого стула и стал ходить по большой гостиной зале графа, иногда хватаясь за свои волосы от отчаяния.       Чонгук сидел и слушал с удивленными глазами и с роем собственных мыслей на этот счет.       — Лорд, вы влюбились.       — Нет, Чон, нет, я не влюбился. Не влюбился, — Мин стал отрицательно качать головой, как-то при этом по-сумасшедшему улыбаясь. — Я люблю, боготворю, преклоняюсь. Он — мое все: моя жизнь, моя надежда, мое светлое будущее, затыкающее мое темное прошлое. Каждый раз я забываю о том, кто я, кем я был и кем являюсь. Настолько он великолепен, что я забываю во время его выступлений собственное имя. Мне кажется, что я схожу с ума. Что же мне делать? Как с этим справиться?       — Он знает об Ваших чувствах? — Чонгук привстал со своего места, поближе подходя к опечаленному, но такому воодушевленному сей рассказом и выворачиванием всей своей души наизнанку, Юнги. Он говорит чисто, душевно, рассказывает о своем самом сокровенном, самом тайном, о другой стороне его жизни, о которой никто никогда не узнает. О которой раньше знал лишь Намджун, а сейчас знает Чонгук.       — Скорее да, чем нет, — неуверенно ответил Мин. — Я ему лишь говорил о том, как он прекрасен.       — Так нужно сказать, лорд. Постоянно боясь признаться, ничего не получится. Я уверен, что и он к Вам что-то чувствует, раз он каждый раз впускает Вас в свое личное пристанище, позволяя проводить время вместе, однако также, как и Вы, боится что-либо сказать. С людьми и чувствами всегда так. Мы до последнего думаем, что наши чувства не взаимны, пока не начнем о них говорить.       Юнги вздохнул, опуская голову к полу, но признавая, что младший абсолютно прав во всем. Нужно рискнуть, ровно также, как и вчера с поцелуем. Поцелуй получился взаимным, а вдруг чувства также окажутся взаимными? Такое ведь может быть. Главное — верить.       — Ты бесповоротно прав, Чонгук. Но мое предложение остается в силе. Ты со мной вечером сегодня обязан сходить на балет в этот театр. Сегодня он играет Джульетту. Ты обязан взглянуть на эту прекрасную птицу, — чуть ли не кричит от восторга старший, укладывая свои тяжелые ладони на плечи Чонгука, на что тот лишь благосклонно улыбается и пару раз согласно кивает.       Планы сходить на балет строились примерно к 7 вечера, а оставшееся время Юнги решил провести с поместье у графа Чон: прогуляться вместе по его саду, пообсуждать все, на чем свет стоит, ибо эти двое редко видятся, но когда видятся любят очень много поговорить обо всем на свете.       Каждый цветок в саду Чонгука испускал яркий аромат, распространяемый, казалось, на всю округу в ближайшие мили 6. Каких только цветов здесь не было посажено: лилии, белые и красные розы, жасмины, китайские глицинии. Чонгук был садоводом, сам ухаживал за своими любимыми растениями, которыми был набит не только его распрекраснейший сад, но и само поместье изнутри. Помимо роскошных цветов он также выращивал персиковые, померанцевые, лимонные, абрикосовые, лавровые и кофейные деревья. Также у него имелось множество кустарников: от всевозможных южных и экзотических ягод до можжевельника и пальм.       Его сад по праву носил звание самого красивого во всем Лондоне, на него многие мечтали посмотреть, многие мечтали в нем побывать, но не каждый удостаивался чести. Чонгук мало куда выходит, предпочитая сидеть дома, ухаживая за своими растениями. А ведь для того, чтобы иметь чужакам возможность смотреть на плоды его усилий и труда, нужно быть знакомым с хозяином. А как тут с ним познакомиться, если он из дома выходит раз в месяц? Тут ответ уже очевиден.       Для Юнги время длилось бесконечно медленно, но он увлеченно рассказывал Чонгуку о Чимине. Тот все расспрашивал, пытался разузнать подробности, и Мин отвечал, говорил все, совершенно ничего не утаивая.       — Посмотри на этот цветок яблони, — Юнги поднял свою голову на долю секунды, уловив сразу же взглядом красиво цветущую яблоню, переливающийся на солнце розовыми оттенками, — он схож с его взглядом. Такой же нежный и робкий, совершенно невинный, цветущий.       Чону оставалось лишь слушать эти серенады с улыбкой на губах и все время посматривать на друга, у которого были такие по-детски влюбленные и счастливые глаза, которые простыми словами даже никак не опишешь. Они хоть и видятся редко, но младший не видел Юнги таким еще со времен, когда скончалась его мать, а затем и Намджун — его самый близкий друг.       Мин терял всех близких ему людей одного за другим. И с каждой смертью смотреть на то, как лорд переживает его, становилось все невыносимее. Особенно для Чонгука.       До вечера они просидели в оранжерее, все так же не замолкая ни на единую секунду. Им туда принесли снова вкусный чай, которым они насытились, а затем пришло время отдавать приказ готовить экипаж в путь в город.       — Юлиан, подготовьте нам с лордом экипаж, мы отправляемся в город на театр. И как можно скорее, — обратился к своему слуге, преподносивший им чай, Чонгук и снова обратил свое внимания на до этого совершенно непринужденного Мина, а теперь слегка взбудораженного. И не понятно от чего: от предвкушения встречи с горячо любимым человеком или от волнения. — Думаю, одного экипажа нам будет вполне достаточно, не так ли, лорд?       — Всенепременно, — кивнул Мин, отпивая последний глоток чая и аккуратно ставя фарфоровую чашу на место.

***

      — Чонгук, я переживаю, мое сердце сейчас выпрыгнет, — начал переживать Юнги, когда они уже приехали и вместе сидели в привычном для Юнги месте.       Граф позволил своему другу сорвать цветов со своего сада, дабы подарить возлюбленному. Получился букет даже получше прошлодневного, Мин то и дело, что постоянно посматривает на цветы в своих руках и оценивает их красоту. Сегодня особенный день. Он открыто собирается признаться в своих особенных чувствах к танцору, от того все должно быть идеально: от состояния мужчины, его произносимых слов и четкости до красоты цветов.       Мин стал тяжело дышать. Такое чувство, будто он прямо сейчас свалиться в обморок от сильнейшего волнения.       — Лорд, вы уже не в первые будете встречаться так. Все будет в порядке. Придите, как обычно и делайте то, что вы обычно делаете наедине. Все само собой выйдет, будьте уверены в этом.       В этот вечер театр почему-то был полон. Охранник, проводивший графа Чон и лорда Мин, немного улыбался. Как и все работники, которые до этого были в поле зрения героев.       — Oh, mon dieu, вот и оркестр. Сейчас, Чонгук, поднимется занавес и ты увидишь того, кому отдам всю свою жизнь. Хотя, поверь мне на слово, mon ami, я уже отдал ему все лучшее, что есть во мне, — начал, поджимая губы, от волнения много тараторить Юнги, вызывая этим лишь хитрую усмешку у своего друга.       — Мой друг, Вы начинаете больше говорить на французском, когда сильно переживаете, — констатировал факт Чон, но старший его уже не слушал.       Занавес поднялся. Зал затих. Сердце Юнги замерло, а Чонгук заинтересованно перевел свои глаза на сцену, окидывая зорким взглядом того, что захватил сердце лорда на веки вечные.       Этим парнем на самом деле можно было так легко залюбоваться, так легко им околдоваться. Сам Чонгук пару раз упомянул, что прекраснее человека не видел в своей жизни, кто бы так достойно сравнился красотой и грацией с этим танцором. Но что-то не так. И Юнги это чувствует своим сердцем. Что же это? Чон немного нахмурился.       В этот раз… Чимин оставался до странности безучастным. Лицо и глаза его не выражали ни капли радости, когда Джульетта увидела своего любимого Ромео. Все его движения во время танцев были до безобразия фальшивыми, неестественными, как будто тело парня танцует на сцене, а сам танцор витает где-то в облаках, в своем мире, где уже нет места танцам, где нет места театру, где нет места его героям. Ему уже нет дела до горя своей героини, нет дела до их несчастной любви. Что с ним?       С каждым движением Чимина лицо Юнги становилось немного бледнее. Он был встревожен и взволнован всем происходящим. Он искренне не понимал, что такое происходит с его прекрасным цветком на сцене. Ему становилось страшно. Страшно за то, что с ним могут сделать в конце. С легкостью закидать всем, чем душе угодно зрителей? Да без проблем.       Зал начал галдеть, свистеть от недоумения и от неудовлетворенности игрой танцора. Им было слишком скучно смотреть на весь этот пафос, происходивший на сцене.       Да, Чимин был все также хорош, особенно на сцене, где он появляется на балконе, но вся его игра до безобразия фальшивая и театральная. И ведь чем дальше, тем хуже.       — Друг мой, — резко произнес Чонгук, касаясь легонько плеча друга, — он безусловно прекрасен, но поймите, играть совершенно не умеет. Я знаю, что Вы человек, глубоко ценящий искусство. Вы не просто так посмотрели, обратили внимание на этого танцора, но все-таки. Он, случаем, не приболел? Он в здравии? Вы не знаете?       Юнги не мог произнести и слова, он лишь отрицательно слабо покачал головой, продолжая внимательно наблюдать за каждым движением парня, пытаясь отыскать в нем буквально вчерашнюю прекрасную ауру. Но не получилось. Действительно, что с ним произошло?       Но вчерашнюю ауру Мин смог разглядеть в танцоре тогда, когда они, наконец, столкнулись взглядами.       До конца четверть часа, Чимин все знает.       Юнги улыбнулся и, крепко держа в руках цветы, поспешил покинуть зал, держа свой быстрый шаг в сторону закулисья.       В глазах танцора Юнги увидел то самое, что видел вчера на сцене. Но вместе с этим глубоко-глубоко в его глазах было другое. Другое. То, что Юнги прежде не видел никогда. И он рвется узнать, что это было.       Пока он бежал, а затем, остановившись у знакомой комнаты, пытался восстановить свое дыхание, представление окончилось и в поле зрения показался он. Пак Чимин. Который выглядел не расстроенно, как ожидалось. Совершенно нет. Он выглядел счастливо. До безумия счастливо.       Ярко улыбнувшись, парень схватил лорда за ладонь и затащил к себе в гримерную, закрывая за собой дверь на ключ. Пару минут простояв спиной к Юнги и раздумывая над своими словами, Чимин резко повернулся к нему лицом и счастливо выпалил:       — Как ужасно я сегодня сыграл, лорд, — без капли сожаления проговорил Пак, не сводя взгляда с глаз напротив.       Юнги поджал свои губы, но затем с улыбкой хмыкнул:       — Это было действительно отвратительно.       Пак подошел ближе к старшему, твердо и уверенно смотря ему в глаза.       — Знаете, почему я так сыграл? Я так плохо сыграл. Но отныне я плохо буду играть всегда. Я… играть вообще больше не смогу. По крайней мере играть так, как прежде. Как, например, вчера.       Юнги поставил цветы на диван, подходя к танцору еще ближе, беря его ладони в свои и преподнося их к своим губам.       — Пока я не знал Вас, я жил только на сцене. Вся моя жизнь была заключена здесь. Я не знал ничего другого, знал только своих играемых персонажей и знал, что они переживают и через что проходят. Мне казалось, что вот она — моя настоящая жизнь. Я буду до конца закрыт на сцене, словно в тюрьме. Прошу Вас, не перебивайте меня! — воскликнул Чимин, когда уловил момент, где Юнги хотел что-то сказать. Мин промолчал, позволяя парню говорить, пока сам в этот момент проходился губами по нежным ладоням младшего. — Но Вы пришли. Освободили мою душу из плена, из этих ужаснейших оков, которые сковывали меня на протяжении 15 лет. Это ужасно. Только сегодня я понял, что мои движения — не мои, что этот прекрасный сад, в котором тайно встречались Ромео и Джульетта никакой не прекрасный сад, а ужасные декорации. Все это настолько искусственно и фальшиво, что я никак не смог сыграть свободно, от того и сыграл так, как было нужно. Искусственно. Когда я сегодня пришел в театр я так удивился: все было настолько чужим для меня! Настолько чужим, вы не представляете этого себе, как я ужасно себя чувствовал. Я теперь ненавижу театр. Я ненавижу балет. Я ненавижу эту Джульетту и эту простодушную Кармен. Они любили не так, как нужно! Любить нужно так, как люблю я Вас! А понял я это после вчерашнего поцелуя, от того я не смог сегодня сыграть так, как играл до этого.       — Чимин… — неверяще произнес Юнги, подняв свой взгляд. Во взгляде напротив не было и капли сожаления. В нем была безграничная радость, желание, надежда и… любовь.       Пак опустил свою голову, начиная тихонько плакать.       — Этим ведь… я не убил Вашу любовь ко мне? — не смея поднимать головы, прошептал парень.       — Ни за что! — воскликнул Юнги, отпуская ладони танцора и поднимая его голову, обеими руками держа его за щеки. — Моя любовь к Вам будет вечна. Никогда не сомневайтесь в этом. Вы — моя безграничная любовь, моя вселенная, моя жизнь, мой райский уголок с самыми распрекрасными цветами. Пожалуйста, не плачьте, Чимин, Вы делаете мне больно своими слезами. Ну же, прекратите, — тараторил Юнги, стирая большими пальцами дорожки горьких слез.       — Вы просто не представляете, насколько же я счастлив сейчас. Мой лорд, поцелуйте же меня! — еще громче начиная плакать, пропищал младший, сразу же после произнесенных слов чувствуя влагу на губах.       Танцор прикрыл свои глаза, с удовольствием отвечая на прекрасный поцелуй, который только Юнги умел ему дарить, ровно так же, как и нежность и заботу, а главное — любовь. Такую искреннюю и настоящую.       — Поверьте, это был мой последний танец… — шепнул Чимин, обхватывая ладонями шею лорда и прижимаясь к нему еще ближе.