i.

Этот свет давно погас, этот праздник не про нас.

Как в чужой пустой квартире, мы одни в огромном мире.

Судьбы не пересеклись - не роман, а чистый лист.

Звёзды в счастье не играют, дважды изгнаны из рая.

***

Осмелиться – значит, на какое-то время потерять опору, твёрдую поверхность под ногами. Не осмелиться – значит, потерять себя навсегда. Рассуждая в таком ключе, Мастер понимал, что выбор очевиден. Даже не так. Нет никакого выбора – потому что нет варианта «не рисковать». Очередная идея, внезапно поселившаяся в голове, с каждым днём всё больше и больше пускает там свои корни – прорастая, как настойчивая трава. Не затоптать её и с корнем не вырвать, она – как сорняк, от которого не избавиться; как песня, которую не задушишь и не убьёшь. Писать о чём-то, имеющим хотя бы отдалённое отношение к мотивам и темам из Евангелия, в «стране победившего коммунизма», было… как минимум, глупо. Ему это все говорили. А он… Он хотел рискнуть. Марго просила не рисковать. Просила хотя бы дождаться, пока всё уляжется. В таланте давнего друга она не сомневалась – сомнения брали лишь насчёт того, как бы не вылилось это всё в нехорошую какую-нибудь историю. Роман можно было бы выдать за исторический – если постараться и если критики не будут настроены Мастера «утопить». То есть… можно было это провернуть до того момента, пока не появились там сущности чисто религиозные: сам бог и сам дьявол. – Тебе нельзя это не то что публиковать, – каждый раз, читая новую главу, заворожённо шептала Маргарита. – Даже заикаться нельзя, что ты пишешь. Сейчас ведь не то время. Тебе после этого жизни никакой не дадут. Но из раза в раз Мастер просто успокаивал её – что опасаться нечего, что всё хорошо, что не будет с ним ничего из-за исторического произведения. Но и он, и она прекрасно знали, что будет. Что найдут, до чего докопаться, если только захотят. А время сейчас такое, что коли не славишь коммунизм в своих трудах – будь готов огребать. Но какой же занимательной представляется сама история: сам Понтий Пилат, суд игемона над странствующим философом, в коем любой незаурядный читатель признает того самого, из Евангелия, а ещё… А ещё Мастер просто уверен: там, где есть бог, не может не быть дьявола. Пилат. Странствующий философ. И… Он. Он может быть кем угодно, но предстаёт перед читателем в образе доверенного лица, тайного агента на службе у прокуратора. Незрим, но… важен. Сатана не толкает людей к каким-то поступкам, к чему-то противоправному. Напротив, по задумке Мастера он чуть ли не несёт в мир справедливость – воздаёт, например, по заслугам предателю Иуде за его бесчестный поступок. Не по своей инициативе. Но правосудие, что вершится в тенях, осуществляется именно им. И Мастер сделал всё так, чтобы не каждый это понял. Маргарита снова говорила, что за продвижение религиозных тем роман раскритикуют в пух и прах. Мастер, в общем и целом, с ней соглашался – но всё равно потащил рукопись к Берлиозу. Он – редактор, пусть разбирается. И Берлиоз разбирается: говорит почти то же самое, что и Маргарита. Только другими словами. Своими, редакторскими. – Вы с Бездомным, право, доведёте меня до нервного тика, – сетует Михаил Александрович. – Или того хуже. Один не может понять, что нужно написать так, чтобы народ понял, что не существовало на свете никакого Иисуса. А другой что? – Тут редактор недовольно глядит на Мастера исподлобья и, показательно качая головой, языком цокает. – Другой Евангелие на иной лад переписывает? И нет ведь, чтоб написать, что не было этого всего!.. В каком-то смысле это даже… обидно. Столько сил вложено – и что, действительно впустую? И прицепились же все к этой «религиозности»! Да нет там её, такой, какую все видят – нет! Глубже смотреть надо, и тогда на свои места всё встанет. Но нет же. Легче окрестить невесть чем, запретить, отказать… Хотя, может, оно и к лучшему, что это всё сказал Берлиоз, а не кто-то иной. Этот хотя бы никому доносить ничего не будет. – Перепишите вы во что-нибудь более… советское. Без богов и пророков, – советует Берлиоз, хлопнув Мастера по плечу. – Губить ваш талант подобной провокацией – просто грешно. Слова о «грешности» в контексте их разговора звучат по истине забавно, и Мастер даже слабо посмеивается. Про себя. А вообще, легко сказать – «перепишите». Это не день и не два жизни! Это – тяжкий труд!.. И ведь самое сложное – это придумать, о чём писать. Можно, конечно, о чём угодно, но… С Мастером натурально творилась какая-то чертовщина: ни о чём, кроме Сатаны среди смертных, писать как-то… и не хочется. А Берлиоз выражал недовольство только по поводу Иисуса. Про дьявола-то речи не шло…

***

Дождь зарядил с самого утра, и до сих пор не унимается. То накрапывает совсем чуть-чуть, то грозится перерасти в такой ливень, что затопит весь подвал – пристанище Мастера. А самого Мастера это нисколько и не волнует: он смотрит на барабанящие по оконному стеклу капли, сползающие вниз и образующие собой чудаковатые узоры-разводы. Дождь – это хорошо. В дождь думается легче. Берлиоз сказал переписать на что-то «более советское»… У Мастера почему-то эти слова из головы не идут. И не зря: со стуком очередной капли в голову приходит гениальная, как ему кажется, мысль. Мастер вскакивает с дивана, почти моментально оказываясь у стола. На рабочем месте царит самый настоящий «творческий беспорядок», в котором отыскать хоть что-то – та ещё задачка. Но, говорят, «гений властвует над хаосом». Ручка находится под кипой исписанных и испещрённых пометками, загогулинами, с трудом похожими на буквы, и просто кляксами, бумаг. Чистый лист – бережно припрятан в ящике стола. Вот оно: идея! Безумная, дикая, странная. Дьявол, посетивший современную Москву. Хотя, если так уж посмотреть, не сильно безумнее древней Иудеи… Москва со своими причудами. Знакомые лица под незнакомыми именами. И события, которые никогда не происходили, но, такое ощущение, что точно могли бы – да не просто могли, а обязаны были! – быть. И, конечно же, самое главное – взбунтовавшийся когда-то ангел, правящий бал в самом центре этой московской праздности. Обличающий человеческие слабости, человеческие пороки. Отрицательный? Справедливый. Мысль льётся рекой – и Мастер просто не в силах противиться этому потоку, этому течению. Он пишет – много, неустанно. Новый роман рождается буквально на глазах, куда быстрее прежнего. И Мастер… по-настоящему этим поглощён. Поглощён создаваемым им Сатаной. На страницах его авторского вымысла древняя сущность наделена чем-то таким, что делает самого Дьявола ближе к человеку, но в то же время и возвышает над ним. А Мастер… просто оторваться не может от того, что получается. Нет, не так. Не «от того, что». «От того, кто».

***

Маргарита, беспокоясь о друге, наконец одерживает верх в их с Мастером споре: заставляет его выйти из дома хоть ненадолго. Работа, вдохновение – это хорошо. Но нельзя же совсем без воздуха, без солнца? Мастер с ней, конечно, согласен лишь наполовину. Но повинуется: собирается и идёт, куда глаза глядят и куда ноги ведут – может, куда и выведут. Выводят на Патриаршие. Сегодня жарко, жарко просто нестерпимо. Идея перевести дух после затянувшейся пешей прогулки кажется… неплохой. Хотя Мастера почти забавляет, что волею судеб он именно здесь – в новом романе ведь действия начинают развиваться именно тут, на Патриарших прудах, и тоже в невыносимо жаркий весенний день. Мастер оглядывается по сторонам, живо представляя, как его роман «оживает», становится явью. Вот тут спорят меж собой два члена Массолита, вон там, за деревьями, гремя по старым рельсам, покачивается трамвай, что спешит по своему маршруту. Вот, здесь сейчас многолюдно, люди прячутся от лучей палящего солнца в тени деревьев, но через пару-тройку минут все исчезнет, опустеют Патриаршие, как по щелчку пальца. Останутся только литераторы, всё так же спорящие о чём-то своём, о рабочем, о писательском. И ещё кое-кто. Неизвестный, с которым им лучше бы не заговаривать… Мастер переводит взгляд к скамейке, на которой, по его мнению, произошли бы все упомянутые в первой главе события. И его… словно молния поражает. На той самой скамейке, в самой «теневой» части Прудов, расположился ничем не примечательный и примечательный сразу всем гражданин. Мастер определённо точно видел его впервые, но чувство было, словно виделись они не раз и не два. Отчасти, так и было: пока Мастер прописывал Дьявола у себя в романе, он писал его, кажется, именно с этого человека. Не бывает в жизни так, чтобы раз – и кто-то, кого ты от и до выдумал, сидел бы перед тобой. Не бывает такого, чтобы с книжных страниц вот так «безнаказанно» сходили бы герои произведений. Не бывает же?! Взгляд Мастера прикован к незнакомцу – и не в силах он его отвести. Всё так, как у «его» Сатаны: тёмные выразительные глаза, примечательная внешность – черты лица словно высечены из камня, да даже манера «держаться», просто сидеть – такая же. Гражданин сидит, закинув ногу на ногу и опершись сложенными одна на одну руками на трость. Он разговаривает с кем-то, лица кого Мастер не видит. Зато видит, что гражданин этот – иностранец: губы его двигаются «неузнаваемо», по-другому. «Не по-русски». Это всё – как гром среди ясного неба. Сложно глазам поверить, но куда сложнее – не верить вовсе. Мастер всё не «отлипает» взглядом от примеченного иностранца, прекрасно понимая, что это – дурной тон, как минимум. А что поделать! Любопытство в этой стране давно перестало быть моветоном… Это даже… немного забавно. Мастер вышел из своей каморки, чтобы развеяться и освежить голову. В итоге же его так шарахнуло молнией-вдохновением, что хоть сейчас беги обратно в Мансуровский переулок да садись писать дальше. Но… Он всё не может «открестится» от этого иностранца. Безумие. Это просто безумие… Наконец, сама судьба отводит взгляд Мастера в сторону. Какой-то растерянный мужичок, с виду явно не местный, перекрывая ему обзор, неловко интересуется, как пройти к какой-то улице. Мастер даже не сразу понимает, что от него требуется. Не сразу вспоминает, в каком направлении мужику указать. Не сразу ответ формулирует. А как формулирует – мужик, покручивая усы, рассыпается в благодарностях, как будто Мастер ему жизнь спас только что. Мужичок уходит – а Мастер тотчас же находит взглядом всё ту же роковую скамейку. Но на ней – пусто. И кругом – пусто. Будто и не было никакого незнакомца-Дьявола. Будто выдумал его Мастер своей разгорячённой фантазией. Захотелось, чтобы Сатана, такой живой и манящий, Сатана из романа, существовал и в жизни – и вот, привиделось. Мастер несколько раз медленно моргает, потирает переносицу, ерошит и без того взлохмаченные ветром волосы. Это всё – какое-то… невозможное. Наверное, нужно больше спать. Но вместо этого, возвратившись с этой «прогулки», окончательно что-то перещёлкнувшей в его сознании, Мастер… снова садится писать. Пишет о Дьяволе, начавшемся творить в Москве первые «чудеса»…