ii.

Слова ложатся на бумагу неожиданно легко. Конечно, ничего из того, что пишется Мастером, даже близко не происходило в реальности. И едва ли произойдёт. Но какая разница? В том ведь и суть – в писательском вымысле. Что-то из уже существующего переписывается с нуля, что-то – дополняется. Что-то рождается заново. И… Мастеру безумно нравится! Дьявол со страниц его романа не скрывает своей сущности – но настоящего Дьявола в нём никто не признаёт, пока не становится слишком уж поздно. И читатель, скорее всего, до последнего не поверит тому, что говорит ему автор. А когда поймёт – книга уже закончится. Оно и лучше: может быть, хоть на этот раз его творчество оценят по достоинству – потому что будут думать, что написано совсем не то, что написано. Парадоксально, конечно… Но речь ведь о Сатане! Дьявол обрастал всё бóльшими чертами, которых Мастер ему изначально не давал. Он словно живёт своей жизнью – словно сам подсказывает Мастеру, каким его стоит написать. А Мастер повинуется, раз за разом, и получается цельная картинка: читаешь – и ясно представляешь образ пред собой. Конечно, сходство с тем гражданином из парка всё ещё пугает. И, кажется, оно только усиливается, а вот осознанно или нет – это уже дело другое. Мастер просто нашёл «прообраз» для своего героя. Чем плохо? Это ведь не настоящий Дьявол, в самом деле… Пугает ещё и другое. Придуманный образ слишком притягивает, слишком манит – так, что Мастеру даже чудится, будто он… одержим? Нет. Всё хуже, гораздо хуже! Мастеру чудится, будто он в своего героя-злодея влюблён.

***

– Приятно видеть тебя за работой, мой друг! – У Алоизия есть поразительное умение: почти всегда появляться не вовремя. Вот, как сейчас. Но вдохновение он уже вспугнул, значит, терять уже нечего… – Берлиоз говорит, у тебя много работы в ближайшее время, и я не мог не зайти поддержать, но… Алоизий осекается, и Мастера это, почему-то, злит. Натянуто он торопит: – «Но» – что? Давний друг, отчего-то косясь на окна под потолком, переходит на заговорщический шёпот: – Но я думал, тебя отговорили писать то, что ты писал. У меня не получилось, но у неё-то власти над тобой больше! Мастер не без труда давит вырывающуюся улыбку: Алоизий всегда говорил про Маргариту «она», а ещё убеждён, что между ней и Мастером – нечто большее, чем дружба. И каждый раз звучит это так, будто Могарыч бесится, что эта самая «она» не ему «досталась». Смешно, да и только. – Если бы меня было просто заткнуть, я бы не был писателем. Мастер не планирует как-то пояснять свои слова. Он молча сгребает со стола в кучу раскиданные в чёрт знает каком порядке страницы-черновики о новых похождениях Дьявола в Москве, а всё это время чувствует, как в спину ему упирается настырный, но немного растерянный взгляд товарища. – И что ты хочешь этим сказать? – Только то, – Мастер опирается о край стола, поворачиваясь лицом к Алоизию и скрещивая руки на груди, – что если писатель вдруг замолчал – он либо никогда не был писателем, либо умер. Алоизий присвистывает с деловым видом. Как будто понимает. А ключевое тут – «как будто». Алоизию не обязательно, чтобы его собственное «я» в текстах проступало. Он и по заказу напишет что угодно – и роман незатейливый, и пьесу с подтекстом-агитацией к труду, и вообще что душа партийная попросит. Только суть-то в чём: души тогда никакой в его работе не будет. – А сам-то? – меняет тему Мастер. – Не сидишь же без дела, над чем работаешь? Могарыч то ли хмурится, то ли улыбается – в его случае это не всегда понятно, – но начинает с энтузиазмом рассказывать о новом заказе – про колхозы, трудящихся, про труд как общее благо… Мысленно Мастер усмехается: что и требовалось доказать! Сказано партией писать про Союз и коммунизм – вот вам, пожалуйста, Алоизий всё сделает. Как трудяги – пятилетку в четыре года, так Алоизий – пропартийные произведения за неделю. В кратчайшие сроки, да и бровью не поведёт. Вот в таких, как он, истинный писатель и умирает… – Ну, а в конце? – Мастер не выдерживает, подносит к губам сигарету и с нескрываемым наслаждением её подпаляет, всё с тем же наслаждением затягивая вредный дым поглубже в лёгкие. – Всех раскулачивают, а потом – все радостно поют и танцуют? Это звучит равнодушно и ехидно одновременно. Он как бы… насмехается, но по-доброму. Наверное, потому, что над такими, как Алоизий, по-злому смеяться – как-то жестоко, неправильно. Но тот всё равно, кажется, обижается. Поджимает губы, теперь уже действительно хмурясь. Мастеру всегда было сложно видеть его таким: когда Алоизий хмурится, то первые секунды кажется, что он сейчас либо показательно топнет ногой, развернётся и уйдёт, либо заплачет. И уйдёт. – Ничего ты не понимаешь. – Удивительное дело, но он находит, что ответить. Неубедительно, правда, это делает, крайне неубедительно… – Я ведь… А, ладно, мне работать надо. Всё, что Мастер успевает сделать – это буркнуть короткое «извини», и то не будучи уверенным, что товарищ это услышит. Ну, ничего. У них такие «перепалки» не в первый раз. Он отойдёт, успокоится и забудет. Плавали – знаем.

***

В это прекрасное субботнее утро Мастер намеревался… ничего не делать. То есть – вообще ничего. Работа над новым произведением, хоть и окрыляет, всё же отнимает слишком много сил – и выходной был просто необходим. И даже был запланирован! Да только как был – так и сплыл. Мастера будит телефонная трель. Это даже странно: кто ему может звонить? Марго или Алоизий пришли бы сами. Берлиоз никаких правок ему не обещал прислать. И кто это тогда? Номером ошиблись? Или случилось что-то из ряда вон?.. Приходится заставить себя подняться с места и дойти до телефонного аппарата. Сонно зевая, он снимает трубку – и бодрится чуть ли не моментально. Грех не взбодриться: его зачем-то хотят видеть в Массолите. Через полтора часа. Собираясь, Мастер совершенно ничего не понимает. То есть, то они его знать и видеть не хотят, а теперь – вот так, приезжайте срочно? И ведь не объясняют даже, зачем! Это… действует на нервы. Раздражает. Сегодня, как оказалось, собрание. Неплохо – удосужились позвать аж на такое мероприятие! Но… Мастер чувствует что-то недоброе. Ещё в фойе Дома литераторов Мастеру начинает казаться, что что-то… не так. Следом же просыпается внутри ощущение чужого взгляда, неотрывно за ним следящего. Мастер смотрит по сторонам: ничего и никого подозрительного. На него совершенно никто не обращает внимания. Паранойя какая-то… Мастер взбегает вверх по широкой лестнице и у самого входа в зал для собраний налетает на Берлиоза. Редактор выглядит… озадаченным и взволнованным. Мастер, кажется, никогда прежде его таким не видел. – Михаил Александрович! – зовёт он. Берлиоз оборачивается и, узнавая своего подопечного, нервно улыбается. – Вы не знаете, в чём дело? Что происходит? Скорее всего, Берлиоз знает: по глазам видно. Ну, или хотя бы догадывается. – Точно не знаю, не уверен, – юлит редактор. – Но я на твоей стороне, в этом не сомневайся. При чём тут?.. Какая сторона? При чём здесь Мастер вообще? Не слишком ли он мелкая рыбёшка для этого сборища «творцов»? Мастер заходит в зал, взглядом тут же цепляясь за машущего ему Алоизия. Видимо, недавние обиды уже позабыты. Или нет? Взгляд у давнего знакомого какой-то… туманный, странный. Но Мастер всё равно идёт и садится рядом с ним. Народу много, и в помещении, пускай и довольно просторном, становится как-то… душно. Мастер тянется к верхней пуговице рубашки и ослабляет эту «удавку». Да, пускай, теперь выглядит немного неопрятно – зато дышится легче. – Так из-за чего весь сыр-бор? – наклоняясь к Алоизию, спрашивает Мастер. Может, хоть у этого ответы есть? – Мне… Могарыч начинает говорить, но голос его тонет в куда более звучном, громком и «тяжёлом», как грузный занавес в театре, голосе Майгеля, появившегося, казалось бы, из ниоткуда: – Товарищи… – Этим он как бы призывает собравшихся к тишине. – Заседание у нас сегодня спонтанное, но вопрос нам нужно обсудить немаловажный. Поговорим… о писательском инакомыслии. Своеволии. В СССР ведь, как вы знаете, писателю следует как никогда хорошо подбирать слова. – А есть какие-то конкретные примеры? – выкрикивает кто-то из зала. Барон Майгель улыбается. Хищно, по-акульи. Щурит глаза, пробегаясь взглядом по залу. У Мастера в груди разливается какое-то особенно неприятное чувство, оно жжётся, как раскалённая лава, и нутро кричит: «Вставай и беги! Беги отсюда!» Чутьё не обманывает. Майгель останавливает взгляд именно на нём, на Мастере! «Обвиняющий» тянет слова, как мазут: – Например, роман «Пилат». Из жара Мастера кидает в холод. «Пилат»… Это ж надо! – Роман ещё свет не увидел… – Каждое слово – как удар ножа. – И не увидит. Но нам определённо есть, о чём поговорить с его автором. Мастеру требуется, кажется, всё возможное самообладание, чтобы сохранить равнодушно-уставшее выражение лица. Кажется… дело складывается – хуже некуда. Он чувствует, сколько пар глаз сейчас прожигает его взглядами со всех сторон. Ему тревожно от того, в какую яму его сейчас могут «сбросить» – примерно так же, как «неугодного» спартанца с вершины горы Тайгет. – Выйдите сюда, я прошу вас. Майгель не просит, он требует, и Мастер не вправе отказываться. Он вправе теперь вообще только одно – покорно ждать своего «приговора». Своей судьбы. Страшно ли ему? Нет, больше нет. Вот прямо сейчас – уже скорее обидно. Держаться. Нужно держаться так, чтобы эти хищники, эти акулы поняли: его не сломить. Пусть говорят, что угодно, пусть втаптывают в грязь, пусть грозятся чем угодно, пусть чего угодно лишают… От своего он не откажется. От своего и… от себя. «Пламенную» речь Майгеля о том, что и как советский писатель должен писать, а что и как – нет, Мастер, кажется, пропускает мимо ушей. Чего он там не слышал? Всё то же самое ему говорили все, кому только не лень. И кому лень, кажется, тоже уже говорили. И он их честно слушал, всегда слушал! Только делал по-своему. В какой-то момент становится интересно: а есть ли здесь хоть одно сочувствующее лицо? Хоть кто-то, в чьём сердце, как и в его, бьётся что-то живое, настоящее? Что-то, сделанное не под копирку, не по заказу? Мастер равнодушным взглядом скользит по толпе собравшихся. Все, как один, уставились на барона, глядят на него, едва ли не разинув рты, кивают что-то там согласно… И глаза у всех – пустые, стеклянные, равнодушные. Всем плевать, что они сейчас натурально «убивают» что-то внутри другого человека. Из этого «стада» выделяется, разве что, товарищ Бездомный – тот всё зачитывает свои короткие и, как он сам наверняка думает, «хлёсткие» стишки. И ему, кажется, даже нравится, с каким стремлением его пытаются заткнуть – а он всё зачитывает, всё извергает их из себя… И вдруг среди всего этого равнодушного сборища Мастер видит… то, из-за чего едва успевает подавить в себе желание протереть глаза. Он видит… его. Он видит своего Дьявола. Того самого – с Патриарших! В этом сомнений нет. Сатана сидит на одном из последних рядов, но кажется, будто над всеми собравшимися он возвышается. В задумчивости он потирает подбородок, а ещё немного хмурится – совсем чуть-чуть, едва уловимо. А ещё… Он один из всего зала смотрит не на Майгеля, а на Мастера. Смотрит, не отрываясь. Изучая. Исследуя. И Мастер на несколько мгновений забывает, как дышать. Это ведь не может снова быть… наваждением? Он ведь сидит там – настоящий, живой! Просто как две капли воды похожий на выдуманного Мастером князя тьмы. Заметив, что Мастер обратил на него своё внимание, этот иностранец… улыбается? Да, улыбается – странной и загадочной улыбкой. Это не насмешка, не издёвка, это что-то из совершенно другого разряда. – Так что вы скажете? – Голос Майгеля долетает до слуха, словно из-под толщи воды. Откуда-то издалека. Таинственный незнакомец совершенно ничего не делает, но Мастеру кажется, что тот… ждёт, что он ответит. Он… ждёт чего-то достаточно «сильного». Приходится заставить себя перевести взгляд на своего «судью». И, возможно, палача. Есть ли ему, что сказать? Едва ли… – Ну… – Мастер поднимается с места, с вызовом глядя на барона. Решимость приходит как-то неожиданно, сама собой. – Свой роман я уже написал. – Верно. – Эта покровительственная интонация из уст Майгеля звучит просто отвратительно. – Значит, напишете ещё не один. Но более… подходящие. Ясно, всё это было лишь для того, чтобы сломать его и вылепить ещё одного Алоизия. Что ж, хорошая попытка… – Хотите сказать, что-нибудь про трудовые подвиги? – хмыкает Мастер. С каждым последующим словом он делает шаг по направлению к своему судье. – Или про жизнь советского человека? Но я ведь не жил этой жизнью, не совершал этих «подвигов», у станка не стоял… А я не могу писать о том, чего не знаю. – А в древней Иудее, значит, были? – Майгель даже не скрывает, что насмехается. – А я историк. – Ну вот! – Барон опускает свою ладонь Мастеру на плечо. Делает вид, что стряхивает оттуда невидимые и несуществующие пылинки. – Напишите что-нибудь об истории революции. Мастер делает шаг назад, и рука барона, теряя точку опоры, «срывается» вниз. Слышит, как тихо хлопает дверь – кто-то вышел. Мастеру не нужно оборачиваться на звук и проверять, он знает точно: ушёл его таинственный Сатана. Мысленно возвращаясь к барону, он улыбается, так легко и расслабленно, что аж завидно: – Боюсь, вам и это не понравится. Мастер не ждёт ответа – а зачем? Возвращается к своему месту, забирает свои вещи – и, не оглядываясь, направляется к выходу. Уходить надо достойно. И красиво. Сейчас есть шанс сделать и то, и другое. – Постойте! – Если Майгель хотел рявкнуть, у него не получилось. – Куда вы? Оборачиваться Мастер не считает нужным: – Туда. И, распахивая дверь, ныряет в толпу не попавших на встречу членов Массолита. Ему кажется, тут как-то слишком людно. Особенно для субботы. Особенно для такого раннего часа. Но народу очень, очень много – и Мастер находит нужного ему человека с большим трудом. Силуэт таинственного иностранца маячит в нескольких метрах, если не десятках метров, впереди. Мастер, не раздумывая ни секунды, спешит следом – но иностранец-Сатана раз за разом от него «уходит», оказываясь слишком далеко впереди. Иллюзия их близости – всего лишь иллюзия. Незнакомец скрывается за дверьми на улицу, Мастер достигает выхода лишь через пару минут. И, как и в прошлый раз на Патриарших, впереди – никого! Никого, похожего на этого злосчастного иностранца. Сквозь землю он проваливается раз за разом, что ли? Или… Мастеру уже настолько плохо? Вздохнув и махнув на это дело рукой, он спускается по ступеням вниз. Надо возвращаться домой – что ещё остаётся? Там в спокойной обстановке можно будет ещё раз обмозговать всё произошедшее. А потом, при случае, обсудить с Марго… даже учитывая, что он уже заранее знает, что эта женщина ему скажет. То же, что говорила сотни раз до этого. За спиной слышатся шаги: это точно Алоизий. Он нагоняет Мастера, смешно семеня, и, без лишних предисловий, сразу выдаёт всё, что думает: – Вообще, это ты им правильно, конечно, там всё сказал! Я хотел тебя поддержать, но, знаешь, как-то не успел, ты так быстро ушёл… Но ты не расстраивайся, кого сейчас руководство не третирует? Им просто нужно же на ком-то «учить»! А ты возьми, и просто… напиши что-то новое. Попроще. Что-то более советское, как хотят – пускай! Мастер мог терпеть это всё, но последние слова стали будто последней каплей. Он резко останавливается, так, что Могарыч, ничего не подозревая, на полном ходу на него налетает. И, тотчас же разворачиваясь к товарищу лицом и тыча ему в грудь уголком дипломата, который до этого просто нервно раскачивал вдоль корпуса из стороны в сторону, выдыхает: – А у меня не такой «советский» склад ума, как у некоторых. – Он скорее даже не говорит, а «шипит», как разозлённый кот. – Не как у тебя, например. Тебе сказали, что что-то есть – и ты тут же веришь! Даже если этого нет! А ты даже сомнению не подвергаешь. – Мастер отдёргивает руку с портфелем от груди Алоизия, но только для того, чтобы другой рукой хлопнуть его по плечу. – Ты… Ты пишешь то, что за тебя переписали уже сотни, тысячи раз все эти писаки-однодневки, которым партия что-то там заказала! У Бездомного с его стишками-выпадами и то потенциала больше, чем у всех этих… У всех этих произведений, авторы которых не видят ничего дальше советского флага и госзаказов! Мастер понимает, что вот так горячиться и срываться на ком-то – неправильно. Что он этим докажет и кому? Кому лучше сделает? Ну… хотя бы выговорится. – На что это ты намекаешь? Забавно, Алоизий его действительно слушает… Сам Мастер подобную тираду начал бы пропускать мимо ушей уже после слова «некоторых»… – Я не намекаю, – отрезает он. Всё-таки, внутренней злобе надо дать выход. – Я прямо говорю. Хочешь добиться чего-то? Как писатель? Включи свою голову, пиши, о чём хочешь сам, а не о чём читать партия. А до этого… Таких авторов штампуют пачками, разве в этом цель литературы, цель искусства? Злясь, он даже не задумывается, где и что говорит. Кто-нибудь ведь может услышать – и тогда всё закончится не публичным унижением, как сейчас, а чем-то… гораздо хуже. Но Мастеру уже как-то всё равно. – Зато меня не «судят» на глазах у всего Массолита, – обиженно пытается парировать Могарыч. – Потому что Массолит даже не знает, кто ты.

***

Обычно Мастер спокоен, меланхоличен, холоден ко всему. Но эта история с романом… Она выводит его из себя. Эта история вытягивала слишком много сил – вытянула почти все, и сейчас у Мастера нет желания делать хоть что-то, кроме как сидеть и смотреть в одну точку. Точкой этой выступает… рукопись, из-за которой всё это и началось. От этих бумажек уже нет и не будет толка. После сегодняшней сцены в Доме литераторов можно смело забыть о желании, чтобы роман когда-то увидел свет. И про Дьявола в Москве тоже, кажется, будет не лишним забыть. После сегодняшнего дня, Мастер уверен, ему даже детские стишки переводить не дадут. Не то что что-то публиковать! Он буравит взглядом один роман и наброски другого, кажется, с полчаса, а потом, совершенно не задумываясь, хватает рукопись и, скрутив её трубочкой, покидает квартиру. Куда идёт? Ноги ведут его сами. Мастер оказывается чёрт знает где. Нет, правда, он не сразу узнаёт местность – и, когда опознать не получается с первого раза, благополучно оставляет эти попытки. Какая уж разница?.. Он чиркает зажигалкой, высекая искры – и подпаляет уголок так трепетно хранимой до этого дня рукописи. Честно, немного даже жаль – труд, время и вложенную в работу душу. Но… от этой идеи – одни несчастья. Наверное, так… будет лучше. Может быть, хотя бы пропадёт эта одержимость. Домой он возвращается, петляя от улицы к улице. И возвращается, когда уже темнеет. Своё «освобождение» от «оков» романа Мастер отмечает вином – не таким хорошим, как могло бы быть, но и не совсем уж отвратным. Слабая горечь приятно растекается по горлу, обволакивая и каким-то чудесным образом помогая немного забыться. Хорошо пить, но ещё лучше – уметь пьянеть! Сложно сказать, сколько времени проходит и какой вообще сейчас час, но вдруг Мастер слышит негромкий, но настойчивый стук в калитку. Уже поздно… Кого сюда могло принести? Мастер заставляет себя подняться с места, выползти из своего укрытия от всего мира и дойти до ворот. Видок у него, наверное, тот ещё, но ночной гость, по идее, должен быть к этому готов… Открывая дверь, Мастер даже представить не мог, кого он увидит. Перед ним сейчас собственной персоной стоит Сатана – то есть, тот самый иностранец, который так ловко пропадал из поля зрения все предыдущие разы. Он выглядит задумчивым, немного грустные, но с плещущейся в них искрой глаза смотрят в одну точку – на Мастера. Незнакомец слабо щурится, и в уголках глаз складываются едва различимые мимические морщинки, являя вместе с собой ещё и куда менее заметный… шрам? Возможно… Гражданин то поджимает губы, то выпрямляет их в слишком тонкую, идеально ровную линию. Он… думает. Формулирует свою мысль на русском. А в итоге вместо десятков ненужных слов просто протягивает Мастеру что-то. Последний в недоумении принимает «дар», даже не зная, что это, и вдруг его снова как током ударяет. Это… роман. Подгоревший, истрепавшийся, но это определённо точно его рукопись – та, которую он, как ему казалось, сжёг пару часов назад. И вернул ему рукопись не кто-то, а главный её герой. Мастер снова забывает о том, что нужно дышать. Всё кажется… каким-то слишком нереальным. Может, сон это всё? Просто пьяный сон?.. – Простите мне эту вольность. – Незнакомец говорит медленно, тщательно проговаривая все буквы. Так говорят либо пьяные, либо иностранцы. – Но это… – Он кивает на обгоревший переплёт. – Это должно быть у вас. Скажите, как писатель: вы же начали жалеть о том, что её сожгли? Мастер вообще не понимает, к чему весь этот разговор. Но кивает: – Вы правы. Начал. – Тогда открою вам секрет, meister. – Акцент и странное обращение тотчас же выдают в незнакомце немца. – Рукописи не горят.