Часть 9. «Приехали!»

      Йохен был ошарашен. В последние полчаса его болтало и мотало так, что он и не надеялся долететь куда-либо живым. Выбравшись из агрегата, он еще не слишком понял, где он. Конечно, бетонный свод парковки мало напоминал меловую породу Зеегроте, но и будущее напоминал не так чтоб уж очень. Добредя до будки охраны, он изо всех сил пытался не таращиться на охранника. Ведь, если это человек будущего, его это напугает. Особенно если тот признает в нем прославленного героя Рейха. Конечно, слишком прославленным Пайпер ещё не был, но ни сколько не сомневался, что станет таковым до конца войны.       Леонид Алексеевич, в свою очередь, никак не мог понять, кто перед ним. Из-за проблемы с электричеством он не заметил, с какой стороны подошёл этот странный тип. И шума машины он тоже не слышал. И теперь томился, пытаясь понять, кто перед ним: эксцентричный, но безобидный водитель, приехавший в центр и воспользовавшийся парковкой, или все-таки псих, и стоит вызывать наряд. «Главное, не наци», — выдохнул про себя Мюллер, увидев, что его визави даже отдаленно не напоминает скинхеда.       — Э-э-э-э-э, добрый вечер. Чем могу помочь? — наконец-то решил заговорить Мюллер.       — Добрый вечер, — решил не зиговать Пайпер, задумав провести для начала рекогносцировку. Я тут… Меня послали, можно так сказать, по работе.       — Э-э-э-э, по работе, да-а-а-а-а, э-э-э, ах вот оно как, — Мюллер окончательно растерялся. Про себя же он подумал, что биржа труда решительно сбрендила, послав на работу какого-то идиота, ибо кто, как не идиот, явится на парковку на месте бывшего бункера Гитлера в баварском национальном костюме.       — Да, по работе, — обретал уверенность Пайпер, — только мне нужно сначала осмотреться. Надеюсь, Вы не будете препятствовать? — поднапустив начальственного металла в голос, завершил Пайпер. Он не знал, что эканье Леонида Алексеевича было вызвано его, Йохена, внешним видом, и отнес того к саксонцам. А саксонцы считались самыми низшими арийцами, всех больше перемешанными со славянами. «Даже если бы родился саксонцем, то сломал бы себе язык, но никогда бы не говорил так, чтоб другие признавали во мне саксонца, хотя… с другой стороны, наверное, не честно скрывать свое расовое происхождение». От мыслей о происхождении арийцев Йохена отвлек искомый артефакт, вынутый из рюкзака Мюллера.       — Нечего тут на пустой желудок осматриваться. Сгоняй-ка лучше пока за дённером, я угощаю. Только смотри, мне без лука. Понял? Чего ты так смотришь? Не хочешь, купи только мне. Смена уже началась, не успею, — Мюллер решил выгадать четверть часа на подумать. Была в этом парне какая-то «страннинка», и в речи, и в том, как он таращился на его ноут. Вдруг действительно псих или сектант какой. По еще приобретенной в СССР градации, сектанты в шкале нормальности стояли ниже сумасшедших.       Йохен решил не спорить. Хотя решительно не понял, что такое дённер. Но так как саксонец упомянул лук, то речь наверняка шла о еде. Правда какой? Ладно, как-нибудь сориентируется на поверхности. Тем более он точно был уверен, что все получилось. Ведь артефакт он уже увидел, а значит, его путешествие удалось. Ничего страшного не произойдет, если он немного прогуляется, посмотрит на Берлин будущего и обдумает, как лучше заполучить искомый артефакт.       Якоб Думм шел в сторону небольшого артхаузного клуба, больше напоминавшего подвал гота-вампира на пенсии. От того в нем было мало публики даже по меркам таких специфичных мест. Но Якоба это мало заботило. Свое искусство он мыслил искусством для избранных, и то, что избранных было как кот наплакал, делало его еще более элитарным. Искусством это называлось оттого, что Думм был многостаночником и трудился как на поприще музыкальном, так и кинематографическом. Сегодня он решил представить публике свою новую музыкальную пьесу. Она состояла из набора отдельных нот, какафонических аккордов и пауз между ними. По замыслу автора, в эти паузы достопочтимой публике нужно было вслушиваться в отголоски аккордов и ловить дзен. Сам он так и делал. И в эти моменты походил на вернувшегося с двухнедельного загула кота, услышавшего сквозь сон, как на кухне открылся холодильник.       Однако подлинной страстью Думма была не музыка, а кино. И не абы какое, а то, где ему приходилось играть нацистов. И не просто каких-то солдат Вермахта, а офицеров СС или СД. С какой гордостью он носил форму и как сожалел, когда по окончанию съёмок форму нужно было сдавать костюмеру. В такие дни, расставшись с ней, он поникал внешним видом, сутулился и ходил, шаркая кроссовками цвета лежалого лосося.       И сегодня, по дороге в клуб, он, не отрываясь, смотрел на свои ступни, обутые в те же самые кроссовки. Нет, он не был жмотом, просто привязывался к вещам больше, чем к людям. Внезапно наземную границу лососевых кроссовок пересекли коричневые кожаные туфли.       — Не будете ли вы столь любезны подсказать мне, где я могу купить блюдо под названием дённер? — раздался сухой и по-армейски требовательный голос.       Якоб медленно перевёл взгляд с кроссовок на ботинки говорившего, на носки, ледерхозе, рубашку и… не поверил собственным глазам. Если бы Думм ни разу бы не сидел в кресле гримера, то подумал бы, что перед ним удачно загримированный актёр. Но Якоб знал эту кухню и ни секунды не сомневался, что перед ним стоит никто как штурмфюрер Йохен Пайпер. К сожалению, знание русской литературы у Думма хромало. Как всякий уважающий себя интеллектуал и левый либерал, он был знаком с Достоевским и Толстым. Но, увы, подходящая к случаю фраза была лишь у Ильфа и Петрова: «Сбылись мечты идиота». Не зная ее, Якоб смог лишь замереть в почтительном молчании.