Экстра

      Ночные часы всегда казались мне наиболее подходящими для чтения философских трактатов. Люди, одержимые дневной суетой, наконец умолкали, город затихал, а вместе с ним исчезала и необходимость отвлекаться на чужое присутствие. Лишь в подобной тишине мысль начинала звучать достаточно отчётливо, чтобы её можно было расслышать. И всё же сегодня даже она раздражала меня.       Я медленно перевернул страницу, задержав взгляд на уже знакомых строчках. Шопенгауэр. Снова Шопенгауэр. В последние недели я возвращался к нему чаще, чем к кому-либо другому. Отчасти потому, что среди всех философов именно он подошёл ближе остальных к описанию того состояния, в котором я пребывал. Отчасти — потому что я всё ещё надеялся самостоятельно найти объяснение. «Мир как воля и представление». Какая ирония. Когда-то мне казалось, что человек определяется исключительно силой собственного разума. Воля же представлялась мне инструментом, подчинённым дисциплине и цели. Теперь подобные взгляды выглядели почти наивно. Слишком многое в моей жизни оказалось построено не на разуме, а на вещах, неподвластных ему.       Я закрыл книгу и устало прикрыл глаза. Данте бы сейчас непременно заявил, что я «слишком много думаю». А после начал бы смеяться над тем, как нелепо выглядит человек, пытающийся при помощи философии объяснить собственное сознание. Впрочем, он и без того уже успел высказаться на этот счёт. «А вы там в голове разговариваете?». Нелепый вопрос. И всё же я не смог тогда сразу ответить. Дело было вовсе не в разговорах. Я никогда не слышал голос Ви в привычном понимании этого слова. Не видел его перед собой, не терял контроль над собственным телом и не ощущал присутствия иной личности, стремящейся вытеснить мою. Всё это было бы слишком просто. Настолько просто, что подобное состояние можно было бы объяснить болезнью, но происходящее никогда болезнью не являлось. Скорее… постоянным ощущением чужого присутствия внутри собственного сознания. Не навязчивого или агрессивного, а почти естественного. Словно одиночество, сопровождавшее меня всю жизнь, однажды бесследно исчезло.       Я вновь открыл книгу, но взгляд скользил по строчкам, долго не задерживаясь на них. Мысли упорно возвращались к другому. К воспоминаниям. Вернее — к их отсутствию. Нет, я помнил события жизни Ви. Почти все. Я знал, где он был, что делал и с кем разговаривал. Эти воспоминания существовали внутри меня так же отчётливо, как и мои собственные. Однако между памятью и чувством образовалась странная пропасть. Я помнил факты, но не то, что должен был ощущать. Некоторые воспоминания словно утратили эмоциональную глубину, превратившись в сухую последовательность событий. Особенно те, что были связаны с кошмарами, страхом и… болью.       Возможно, это было закономерно. Грифон, Кошмар и Тень всегда являлись воплощением наиболее тяжёлых частей моей сущности. Или нашей?.. Тех чувств, которые даже Ви не мог выдерживать в одиночку. После слияния они исчезли, и вместе с ними исчезло нечто ещё — острота определённых переживаний. Иногда мне казалось, будто я читаю чужую биографию. Я знал, что он страдал. Знал, что был напуган. Знал, что временами едва мог стоять на ногах от истощения. Однако между этим знанием и мной самим словно стояло стекло.       Я медленно провёл пальцами по вискам. Шопенгауэр утверждал, что индивидуальность есть лишь явление, форма представления, за которой скрывается единая Воля. Возможно, именно поэтому границы между мной и Ви теперь казались настолько размытыми. Он не был отдельным существом в полном смысле этого слова, но и называть его просто частью себя я более не мог. В какой-то момент Ви начал жить так, словно всегда был другим человеком, отличным от меня. За эти два месяца у него образовалась собственная личность, насколько это можно было представить. И, что куда важнее, Данте тоже начал воспринимать его именно так. Он говорил, что краем сознания догадывался, что из себя представляет этот человек, но упорно хотел думать, что это не я. Мой брат всегда удивительно легко принимал вещи, которые противоречили здравому смыслу.       Там, где я пытался анализировать и классифицировать, он просто… чувствовал. Возможно, именно поэтому ему удалось сблизиться с Ви гораздо быстрее, чем мне. Какая глупая ирония. Я сам себя не понимал, а он смог.       Я помнил их разговоры. Помнил прикосновения. Помнил, как Данте смотрел на него. Но хуже всего было другое — некоторые моменты вызывали внутри меня слишком отчётливый эмоциональный отклик. Настолько отчётливый, что я уже не мог с уверенностью сказать, кому именно принадлежат эти чувства.       Я раздражённо захлопнул книгу. Тишина библиотеки тут же стала почти невыносимой. Лишь старые часы где-то у входа продолжали размеренно отсчитывать время. Странно. Раньше подобный звук помогал сосредоточиться. Теперь же он напоминал биение сердца — слишком навязчивое, слишком живое.       Мои размышления вновь заходили в тупик. Я пытался рассматривать Ви как философскую проблему, как особую форму сознания или следствие разделения души, однако всякий раз приходил к одному и тому же выводу: ни одна теория не описывала его достаточно точно. Потому что дело было не только в памяти и чувствах. Ви оставил после себя нечто куда более сложное — внутренний отклик, к которому я постепенно начал привыкать. Настолько, что теперь отсутствие этого ощущения пугало меня сильнее, чем его присутствие.       Медленно провожу ладонью по обложке книги. «Человек может делать то, что хочет, но не может хотеть по своему желанию». Шопенгауэр был прав. Я не выбирал происходящее со мной. Не выбирал помнить то, что происходило между Ви и Данте, слишком отчётливо. Не выбирал замечать, как меняется выражение его лица, когда он смотрит на меня теперь. И уж точно не выбирал то странное чувство пустоты, возникавшее каждый раз, когда я пытался определить, где заканчивается Ви и начинаюсь я сам. Вероятно, именно это пугало меня сильнее всего. Не само существование Ви внутри моего сознания, а то, насколько естественным оно постепенно становилось. Я всегда стремился к абсолютной автономии. Слабость других людей вызывала у меня презрение именно потому, что они отчаянно нуждались в ком-то рядом. Привязанность делала их уязвимыми. Зависимыми. И всё же теперь… Теперь я ловил себя на мысли, что впервые за долгие годы не ощущаю внутреннего одиночества. Это было неправильно. Опасно. И вместе с тем — почти успокаивающе.       Мысли возвращались к одному и тому же. К нему. Возможно, Данте был прав в своей обычной раздражающей манере. Возможно, со стороны всё действительно выглядело так, словно я разговариваю сам с собой в своей голове. Однако подобное объяснение казалось мне унизительно примитивным. Я слишком хорошо знал собственное сознание, чтобы не замечать разницы. Ви никогда не вторгался. Не навязывал мысли. Не спорил со мной внутри моей же головы. Скорее существовал где-то на границе восприятия. Подобно ощущению чужого присутствия в тёмной комнате, когда ты ещё никого не видишь, но уже абсолютно точно знаешь, что находишься не один.       Именно поэтому я никак не мог определить природу нашей связи. Она не подчинялась логике. Не вписывалась в привычные категории. И всё же была реальна. Прикрываю глаза, пытаясь сосредоточиться. Если подумать, всё это время я лишь пассивно воспринимал его присутствие. Никогда прежде не пытался ответить. Странно. Для человека, столь одержимого контролем, я удивительно долго избегал осознанного контакта. Возможно, потому что боялся. Не самого Ви. Ответа. Или, что куда хуже, — его отсутствие.       Пальцы медленно сжались на обложке книги. Что, если я ошибался? Что, если все эти ощущения действительно были лишь последствием слияния? Остаточным эхом памяти? Формой самовнушения? Тогда многое стало бы проще. Однако мысль об этом почему-то вызывала внутри неожиданно болезненное чувство. Словно сама возможность окончательного одиночества теперь казалась мне невыносимой.       Резко выдыхаю и откидываюсь на спинку стула. Жалкое состояние. Если бы кто-то сказал мне ещё несколько месяцев назад, что я буду сидеть среди философских трактатов посреди ночи и размышлять о собственных чувствах, я счёл бы подобное оскорблением. И всё же именно этим я сейчас и занимался. Медленно прикрыв глаза, стараюсь отбросить посторонние мысли. Никаких книг. Никакого анализа. Никаких попыток всё классифицировать. Лишь тишина. И то странное внутреннее ощущение, к которому я успел привыкнуть сильнее, чем хотел бы признать.       Сначала не происходило ничего. Слышалось размеренное тиканье часов и шум ветра за окнами. Я уже собирался открыть глаза, мысленно высмеяв собственную нелепую попытку, как вдруг ощутил это снова. Тихое, едва уловимое, но бесконечно знакомое присутствие. Я открыл глаза и увидел его. Не прямо перед собой, по крайней мере, не в привычном понимании. Пространство библиотеки совсем не изменилось: те же высокие стеллажи, лампа с тусклым жёлтым светом, полуоткрытая книга на столе. Я не провалился в сон и не утратил связь с реальностью. Напротив, никогда прежде моё сознание не казалось мне настолько ясным.       И всё же я видел Ви. Это невозможно было описать человеческим языком. Он не стоял посреди библиотеки, не отбрасывал тени и не нарушал законов физического мира. Скорее моё восприятие вдруг приобрело дополнительную глубину, позволяя одновременно ощущать и окружающее пространство, и его присутствие внутри него. Вернее… внутри себя. Странное состояние. Словно я внезапно научился смотреть в собственное сознание изнутри.       Некоторое время я молчал, внимательно изучая его. Всё тот же болезненно худой силуэт, светлые волосы, не искаженные кошмарами, и та самая одежда, которая удивительным образом ему шла. И всё же что-то неуловимо изменилось.       Раньше, вспоминая Ви, я воспринимал его как часть собственного прошлого. Теперь же передо мной находилось нечто одновременно родное и отдельное. Не чужое, но уже и не совсем я.       Он первым нарушил тишину.       — Гуляют Гости по земле,       Меняет стужу Взгляд на жар,       Тихий голос прозвучал так естественно, словно я слышал его всю жизнь. Я почти сразу узнал строки.       — Все чувства переходят в страх,       Земля становится, как шар, — продолжил я прежде, чем успел осознать это.       На его губах появилась лёгкая улыбка. Разумеется, он понял. От себя действительно невозможно убежать. Я ощущал его присутствие так отчётливо, что внутри становилось почти болезненно тепло. Никакого страха. Никакого отторжения. Лишь странное чувство узнавания, слишком глубокого для обычного человеческого восприятия.       И вместе с этим я ощущал и нечто другое. Дистанцию. Тонкую, почти незаметную грань, которой раньше не существовало. Возможно, именно это чувствуют родители, когда ребёнок, долгие годы бывший частью их собственной жизни, однажды начинает существовать отдельно. Всё ещё близкий. Всё ещё родной. Но уже обладающий собственной волей, собственными мыслями и собственным внутренним миром, в который тебе более не дано проникнуть полностью. Нелепое сравнение.       Я бы продолжил мысленно спорить, если бы Ви вдруг тихо не засмеялся. Тот самый, мягкий, немного усталый смех, который раздражал своей снисходительной теплотой.       — Я прекрасно слышу, о чём ты думаешь.       Я нахмурился.       — Значит, это действительно похоже на разговор с самим собой.       — Если тебе так проще, можешь считать и так.       Он произнёс это спокойно, словно подобный вопрос уже давно перестал его задевать. Вновь внимательно смотрю на него. Нет. Это всё ещё было не тем. Разговаривая с собой, человек всегда ощущает замкнутость мысли. Даже внутренний диалог остаётся полностью подконтрольным собственному сознанию. Здесь же присутствовало ощущение чужой автономии.       Ви прекрасно понимал, к каким выводам я сейчас прихожу. Он не мог не понять.       Некоторое время между нами сохранялась тишина. Странная, но почти естественная. Словно она тоже являлась частью этого состояния, частью самого факта нашего существования рядом друг с другом. Вернее — внутри одного сознания.       Я всё ещё пытался подобрать определение происходящему, когда Ви неожиданно произнёс:       — Тот, кто радость хомутает,       Жизни крылья подрезает.       На этот раз я не стал продолжать строки, лишь медленно прикрыл глаза и тяжело выдохнул. Сопротивляться происходящему уже не имело смысла. Я слишком отчётливо ощущал его присутствие, чтобы продолжать убеждать себя в обратном. И, что куда хуже, какая-то часть меня больше не хотела этого отрицать.       — Значит, ты действительно существуешь отдельно, — тихо произнёс я.       Он слегка склонил голову набок.       — А ты всё ещё пытаешься определить, где заканчиваешься ты и начинаюсь я.       — Разве это не естественно?       — Для тебя — вполне.       На мгновение его взгляд стал удивительно мягким. Почти печальным. Я тут же отвёл взгляд. Сейчас мне было трудно смотреть на него слишком долго. Не из-за страха, а скорее из-за того странного внутреннего чувства, которое он во мне вызывал. Слишком знакомого. Слишком близкого. И одновременно немного чужого. Пожалуй, именно последнее беспокоило меня сильнее всего.       — Ты намеренно удерживаешь определенные воспоминания, — наконец произнёс я. — Я чувствую это.       Ви едва заметно улыбнулся.       — Чувствуешь, значит.       — Не пытайся уйти от ответа.       — И не собирался.       Он медленно провёл пальцами по обложке трактата Шопенгауэра. Жест настолько привычный, что я невольно ощутил раздражение. Когда-то это движение принадлежало мне. Теперь уже нет.       — Есть вещи, которые мне не хотелось бы показывать тебе полностью.       Я нахмурился.       — Почему?       Вопрос прозвучал резче, чем следовало. Вероятно, потому что сама мысль о существовании чего-то недоступного мне вызывала внутреннее сопротивление. Ви сразу это заметил. Разумеется.       — Потому что речь идёт не только обо мне, — тихо ответил он. — И ты прекрасно понимаешь, о чём именно.       Данте. А ещё Неро и Кирие, если в тот вечер кусочки моей памяти меня не обманули. Я понял это ещё до того, как он произнёс следующее.       — Отношения с разными людьми… некоторые вещи должны остаться только со мной.       Что-то неприятно дрогнуло внутри. Не ревность. Не злость. Очень странное чувство отторжения, которому я не мог подобрать названия. Некоторые воспоминания ощущались иначе. Словно были укрыты тонкой тканью, через которую я мог различить лишь очертания происходящего, но не детали. Я помнил разговоры, прикосновения, присутствие и даже некоторые эмоции, но стоило попытаться углубиться сильнее — и что-то мягко, но настойчиво останавливало меня. Теперь я наконец понимал источник этого сопротивления.       — Даже после слияния мне бы не хотелось делиться настолько интимными вещами полностью, — спокойно произнёс Ви. — Это сродни подглядыванию за чужой личной жизнью.       Личной жизнью.       Эти слова почти эхом отозвались внутри моего сознания. Личная. Рационально я безусловно понимаю смысл сказанного. Ви действительно существовал отдельно достаточно долго, чтобы обрести собственный опыт, собственные чувства и собственные отношения с окружающими. Было бы странно отрицать это после всего произошедшего. И всё же… Что-то внутри меня упорно сопротивлялось самой мысли о том, что у него могло быть нечто по-настоящему личное. Не потому, что я желал отнять это у него. Скорее потому, что какая-то глубинная часть моего существа всё ещё воспринимала Ви как нечто слишком близкое для подобных границ. Слишком своё.       Я раздражённо прикрыл глаза ладонью. Снова это жалкое состояние.       Он тихо засмеялся.       — Вот видишь? Ты всё понимаешь умом.       Медленно опускаю руку вниз, встретившись с ним взглядом.       — Но не сердцем, — спокойно ответил я.       Некоторое время мы молчали. Мыслей оказалось слишком много. Они накладывались друг на друга, сталкивались, порождали новые противоречия. Разум упрямо пытался выстроить происходящее в стройную систему, однако всякий раз наталкивался на нечто, неподвластное логике.       Личная жизнь. Само это словосочетание рядом с Ви до сих пор воспринималось странно.       — Ты считаешь это неправильным, — тихо заметил он.       Разумеется, он видит меня насквозь. Даже сейчас осознание того, что Ви настолько легко улавливает мои мысли, вызывало внутреннее напряжение. И дело было вовсе не в нарушении границ. Скорее в том, насколько естественно всё это ощущалось. Словно мы всегда были устроены именно так.       — Мне трудно воспринимать тебя полностью отдельным существом, — наконец произнёс я. — Это не вопрос отрицания твоего опыта. Я понимаю, что ты жил самостоятельно.       — Но?       Я нахмурился.       — Но ты появился из меня.       Тихо вздыхает. Не устало и не раздражённо. Скорее так, словно ожидал услышать именно это.       — Вот в этом и заключается проблема. Для тебя моё существование всегда начинается с тебя самого. Но я слишком долго прожил отдельно, чтобы продолжать воспринимать себя исключительно как твоё продолжение.       Что-то болезненно кольнуло внутри. Странная реакция. Его слова одновременно задевали и… пугали.       — Ты жалеешь о слиянии?       Вопрос сорвался раньше, чем я успел его обдумать. Ви удивлённо посмотрел на меня, а затем неожиданно мягко улыбнулся.       — Нет.       Ответ прозвучал слишком быстро для лжи. И всё же мне было недостаточно.       — Разумеется. Иначе мы бы оба погибли. Однако, ты знаешь истинную суть моего вопроса.       На этот раз тишина затянулась. Я видел, как изменился его взгляд — стал глубже, тяжелее. Словно он вновь возвращался к тем двум месяцам своей жизни, которые я до сих пор не мог вспомнить полностью.       — Я не хочу исчезать, — наконец тихо произнёс Ви.       Эти слова заставили меня замереть.       — Сначала всё было просто. Я понимал, кто я такой и зачем существую. Временная форма. Осколок. Последствие твоего решения. Но чем дольше я жил… тем хуже становилось.       Теперь уже он отводит взгляд.       — Люди смотрели на меня так, словно я действительно существую. Особенно Данте.       Снова эта неприятная дрожь и что-то колющее внутри. Ощущение странной утраты.       — Он разговаривал со мной не как с частью тебя, — продолжил Ви. — Догадывался, улавливал сходства, но все равно воспринимал меня как другого человека.       Я невольно вспомнил взгляд Данте. Тот самый. Мягкий. Тревожный. До болезненного внимательный. Теперь я понимал его куда лучше, чем хотел бы.       — И ты привязался к нему.       — Конечно.       Никаких попыток уйти от ответа. Никакого смущения. Только спокойное признание этого факта.       — В какой-то момент мне стало невыносимо возвращаться к мысли, что я всего лишь часть тебя, — тихо сказал Ви. — Потому что тогда всё, что я чувствовал, переставало принадлежать мне.       Я медленно сжал пальцы. Вот оно. То самое чувство, которое я никак не мог сформулировать.       — И поэтому тебе хотелось бы стать отдельным окончательно?       Он посмотрел на меня удивительно спокойно.       — А ты бы не захотел?       Я не ответил. Ответ и так был очевиден. Даже сейчас, несмотря на всё происходящее, сама мысль о полном растворении собственного сознания вызывала у меня почти животный ужас. И Ви прекрасно это понимал.       — Видишь? — тихо произнёс он. — Ты понимаешь это гораздо лучше, чем пытаешься показать.       Раздражает.       — Не честно.       Снова тихо смеётся.       — Что именно?       — Ты видишь меня насквозь.       — Но ведь ты тоже так можешь.       Я уже собирался ответить что-нибудь резкое, однако внезапно поймал себя на совершенно нелепом ощущении. Лёгкости. Несмотря на странность ситуации, разговор не причинял мне боли. Напротив. Даже обсуждая вещи, которые раньше вызывали во мне внутреннее сопротивление, я ощущал странное спокойствие. Словно сам факт того, что Ви понимает меня без необходимости что-либо объяснять, снимал какое-то бесконечное напряжение, о существовании которого я прежде даже не задумывался. И, вероятно, именно это было самым пугающим.       Если он действительно ощущал моё внутреннее состояние настолько естественно, значит, подобная связь работает в обе стороны. Мысль показалась мне одновременно абсурдной и странно притягательной.       Я медленно прикрыл глаза и сосредоточился.       — Что ты делаешь? — тихо спросил Ви.       — Пытаюсь понять.       — Меня?       — Нас.       На этот раз он ничего не ответил. Тишина вновь мягко опустилась между нами, однако теперь она ощущалась иначе. Более глубокой. Почти осязаемой. Нужно сосредоточиться... Не на его внешности. Не на голосе. Не на воспоминаниях. На самом ощущении его присутствия.       Сначала я не понимал, что именно должен искать. Сознание по привычке пыталось анализировать, разделять, выстраивать логические связи. Однако чем сильнее я концентрировался, тем отчётливее осознавал: подобный подход здесь бесполезен. Это нельзя было разобрать на составляющие. Только почувствовать. Не люблю это слово… однако попробовать стоит.       Что-то мягко коснулось меня изнутри. Я резко замер. Непривычное ощущение медленно разливалось по сознанию, окутывая его почти невесомым теплом. Не вспышкой эмоций, не бурной страстью и не привычной человеческой нежностью. Нет. Всё это было бы слишком грубо для того, что я сейчас испытывал. Это чувство не требовало ничего. Не тянуло. Не сковывало. Не пыталось обладать. Оно просто… принимало. Полностью. Безусловно. Так, словно само моё существование уже являлось достаточным основанием для этого странного внутреннего тепла.       Невольно открываю глаза. Несколько секунд мне потребовалось для того, чтобы осознать происходящее.       — Что это?.. — тихо спросил я.       Ви смотрел на меня удивительно спокойно. Он явно ожидал, что рано или поздно я всё же сумею это почувствовать. Я попытался подобрать определение, однако ни одно привычное слово не подходило. Любовь? Нет. По крайней мере, не в том смысле, который обычно вкладывают люди. Это чувство не имело ничего общего с желанием обладать кем-то, быть рядом или получать ответ взаимностью. Даже платоническая привязанность казалась слишком узкой и несовершенной формулировкой. Скорее… стремление сохранить. Позволить существовать. Не дать исчезнуть. Защитить.       Медленно сжимаю пальцы, пытаясь справиться с неожиданной тяжестью в груди.       — Это… и есть то, что ты чувствовал? — спросил я.       Ви снова чуть склонил голову набок.       — Лишь часть.              Вновь прикрываю глаза, осторожно вслушиваясь в это странное внутреннее тепло. Шопенгауэр. Воля. Неразумное стремление к жизни. К существованию. К продолжению себя в другом. Резко выдыхаю.       — Неужели это и есть воля к жизни?       На губах Ви появилась едва заметная улыбка. Почти облегчённая.       — Да, — тихо произнёс он. — Именно она.       Я вновь опустил взгляд на книгу. «Воля — внутренняя сущность мира». Когда-то подобные утверждения казались мне слишком абстрактными. Человеческой попыткой придать хаосу форму. Однако теперь, ощущая это странное внутреннее тепло, я впервые начинал понимать, что именно имел в виду Шопенгауэр. Воля к жизни не являлась простой жаждой выживания. Животные инстинкты здесь были ни при чём. Нет. Это было нечто гораздо глубже. Слепое, иррациональное стремление продолжать существовать даже тогда, когда разум уже признаёт поражение.       Медленно прикрываю глаза. И почти сразу вновь вижу обрывки воспоминаний. Тонкие руки, дрожащие от истощения. Кровь на пальцах. Сбитое дыхание. Тело, рассыпающееся буквально на глазах. Я помню всё это, но теперь впервые ощущаю не только сами события, но и то внутреннее состояние, которое скрывалось за ними. Страх. Боль. Изнеможение. И вместе с тем — отчаянное, почти невозможное желание жить. Даже тогда. Особенно тогда.       — Ты мог сдаться, — тихо произнёс я.       Ви не ответил сразу, словно вновь переживая те два месяца собственной жизни.       — Мог, — наконец спокойно согласился он. — Много раз.       Невольно сжимаю пальцы. Да. Теперь я понимаю это. Воспоминания больше не казались сухими фактами. За ними наконец проступало нечто живое. То, что прежде ускользало от меня. Я видел, как он цеплялся за существование буквально вопреки самому себе. Когда ноги уже не держали. Когда каждое движение причиняло боль. Когда тело разрушалось быстрее, чем успевало восстанавливаться. Когда сама мысль о продолжении пути должна была казаться бессмысленной. И всё же Ви продолжал идти, ведь внутри него существовало нечто, отказывающееся принять конец.       Медленно выдыхаю. Вот она. Воля. Не стремление к власти, которому я посвятил большую часть своей жизни. Не жажда превосходства, а тихое, почти отчаянное желание продолжать существовать несмотря ни на что. И именно оно в конечном итоге оказалось сильнее всего остального.       — Ты победил не в бою, — едва ли не шепчу я. — А внутри самого себя.       Ви все так же улыбался, подойдя ближе ко мне.       — Наверное.       Нет. Не «наверное». Именно поэтому всё закончилось именно так. Если бы Ви сдался… если бы позволил себе раствориться… если бы перестал сопротивляться… Мы никогда не смогли бы вновь стать единым целым. Я внезапно осознал это с пугающей ясностью. Слияние произошло не потому, что одна часть поглотила другую. Нет. Мы сумели соединиться именно потому, что к тому моменту Ви уже стал полноценным существом. Отдельным. Живым.       Медленно перевожу взгляд и в тот же миг вновь ощущаю это странное внутреннее чувство — тихое, но удивительно настойчивое. Он всё ещё держался за что-то. Не за жизнь. Теперь уже нет. За себя. За право сохранить хотя бы небольшую часть собственной отдельности даже после слияния. Некоторые воспоминания. Некоторые чувства. Некоторые мгновения. Только свои.       Снова вспоминаю его слова о личной жизни. Теперь они воспринимались иначе. Как почти отчаянное желание оставить доказательство собственного существования. Не раствориться окончательно. Не исчезнуть бесследно внутри меня.       Я долго молчал, прислушиваясь к этому ощущению. Странно. Ещё совсем недавно подобная мысль вызвала бы во мне сопротивление. Теперь же… Теперь я начинал понимать. Не разумом. Чем-то гораздо глубже.       — Ты хочешь, чтобы часть этих воспоминаний принадлежала только тебе, — тихо произнёс я.       Ви посмотрел на меня удивительно спокойно. Без страха. Без напряжения. Словно давно ожидал, что рано или поздно я всё же смогу это почувствовать самостоятельно.       — Да, — мягко ответил он. — Хочу.       Наверное, впервые за всё это время внутри не возникало привычного сопротивления. Ни раздражения, ни желания всё классифицировать, разобрать на составляющие и подчинить логике. Только тихое понимание. Ви действительно хотел сохранить часть себя. Не из упрямства. Просто за эти два месяца он действительно успел стать человеком настолько, насколько вообще способен стать тот, кто рождён из чужой боли. И после всего пережитого я не имел права отнимать у него последнее доказательство этого существования.       Медленно поднимаюсь со стула. Библиотека по-прежнему оставалась вокруг меня: шелест страниц, запах старой бумаги, далёкое тиканье часов. И всё же одновременно с этим существовало нечто ещё — пространство, принадлежавшее только нам двоим.       Я подошёл ближе. Ви не шелохнулся. Он внимательно наблюдал за мной своими уставшими, бесконечно понимающими глазами. В них не было настороженности, только тихое принятие, от которого внутри вновь разлилось то самое странное тепло. Воля к жизни. Бесконечное, почти болезненное стремление сохранить то, что дорого.       Трепетно касаюсь его щеки. Осторожно. Почти благоговейно. Не так, как прикасаются к возлюбленному или объекту страсти. В этом жесте не было ни желания обладать, ни голода по чужому телу. Так касаются величайшего сокровища, которое хочется укрыть от всего мира. Чего-то бесконечно хрупкого и бесконечно ценного. Ви едва заметно вздрогнул, а затем почти сразу прильнул к моей ладони. Совсем немного, но этого оказалось достаточно, чтобы внутри меня что-то болезненно сжалось. Он действительно боялся исчезнуть и сейчас радовался вовсе не прикосновению, а тому, что его наконец поняли. Что ему позволили остаться собой. Я медленно провёл большим пальцем по его щеке. Тепло. Настоящее. И почему-то именно это ощущение казалось мне самым важным из всего, что я испытывал за долгие годы собственной жизни.       — Я больше не стану пытаться заглянуть туда, куда ты не хочешь меня пускать, — тихо шепчу я. — Эти воспоминания принадлежат тебе.       Ви прикрыл глаза. На его губах появилась едва заметная улыбка — настолько спокойная и искренняя, что я невольно замер, пытаясь удержать этот момент в памяти.       — Спасибо, — также шёпотом ответил он.       И в этот миг я вдруг понял ещё одну вещь. Всё это время я пытался определить, кем именно он является: частью меня, отдельной личностью, следствием разделения или воплощением человеческой стороны. Но теперь подобные вопросы впервые перестали иметь значение. Ответ оказался гораздо проще. Ви просто существовал и этого было достаточно.       Тишина вновь мягко опустилась между нами. Спокойствие. Странное. Непривычное. Словно внутри наконец прекратилась бесконечная борьба, о существовании которой я прежде даже не задумывался.       А затем… Всё исчезло. Без боли. Без резкого пробуждения. Без ощущения утраты. Я вновь сидел за библиотечным столом, чувствуя под пальцами шероховатую поверхность старых страниц. Часы всё так же размеренно отсчитывали время. Лампа тихо потрескивала. За окнами шумел ночной ветер.       И всё же что-то изменилось. «Человек может делать то, что хочет, но не может хотеть по своему желанию». Пожалуй, впервые в жизни эта мысль больше не вызывала во мне раздражения. Я слишком долго пытался существовать так, словно человеческие чувства являлись слабостью, от которой можно избавиться усилием воли, но Ви доказал обратное самим фактом своего существования. Некоторые вещи невозможно подавить. Некоторые — не нужно.       Я медленно прикрыл глаза и вновь ощутил внутри знакомое тёплое присутствие. Тихое. Спокойное. Родное. На этот раз я не стал от него отворачиваться. И больше никогда не буду.