Бей в барабаны

Ли приснилась эта спасательная вышка на пляже. Теперь это был настоящий пляж — засыпанный песком и залитый солнцем в разгар лета. Даже старая вышка блестела на солнце – её покрасили перед самой сменой. Вода была теплая и приятная. В шутку брызгаясь с подружками, Ника не могла отогнать от себя ощущение, что за ней опять кто-то наблюдает. Она даже знала, кто именно. Ей казалось, что после той дискотеки Мирон Денисович начал к ней приглядываться. Такое внимание ей, конечно, льстило, но и пугало тоже. Ника обернулась – и заметила в окне вышки черный бинокль. Она знала, что Большаков всегда наблюдает за ними при помощи этого бинокля. Она продолжала беззаботно плескаться, пока спустя каких-то пару минут не услышала резкий свист и окрик: — Алексеева! Выйти из воды! Ника стояла перед Большаковым, уставившись на свои грязные от песка ноги. Они почему-то её очень сильно обеспокоили – так, что она боялась даже поднять глаза на воспитателя. Вдобавок её слегка трясло. Может, температура? Большаков, видимо, тоже так подумал, потому что приказал ей идти за ним, в вышку. Там он дал ей байковое одеяло, чтобы закутаться, и флягу. — Задержи дыхание и глотни. Ника осторожно понюхала флягу. Пахло противно, как в медкабинете – спиртом или чем-то ещё. Она скривилась. — Я не буду пить. И вообще, там уже, наверное, ведь отряд собирают… Сигнала вожатых ещё не было слышно, но Нике все равно было жутко оставаться с Большаковым вот так, наедине. — Я не могу, вдруг меня здесь кто-то увидит? — А я скажу, что я тебя осматривал. В воде, знаешь ли, змеи тоже плавают… Ника удивленно посмотрела на него: она, конечно, слышала про змей, но если бы что-то было, то все отряды бы заставили выйти из воды, а не только её. — Здесь змей нет,— произнесла она сдавленно, хотя он уже положил ладонь на её ногу. — Я только посмотрю. — Меня никто не кусал,— снова сказала она и вдруг с ужасом и отвращением поняла, что Большакову на это все равно. — Не надо,— вскрикнула она, когда его рука поднялась выше. Глаза его из холодных мгновенно превратились в бешеные. — Помогите,— воздуха отчаянно не хватало. Ника сделала попытку встать с низкой раскладушки, но не смогла: Большаков удерживал её за бедра. Она отчаянно зашлась криком, пытаясь свести колени, но этот безумец был сильнее… Ли в полусне усиленно замолотила руками и ногами по кровати, а, когда, наконец, открыла глаза, чувствовала себя такой же взмокшей от ужаса, как и Ника. Она как будто она своей шкуре переживала тот кошмар, который случился с этой девочкой. Теперь её подозрения превратились в уверенность: это точно был Большаков. Не исключено, что он имел прямое отношение к исчезновению Ники. С этими мыслями Ли встала под душ. После душа стало полегче. На кухне Ли обнаружила пару бутербродов и записку от Виллима. Тот писал, что уехал на службу пораньше – разбираться с бумагами. — Сто процентов встал ни свет ни заря, даже не позавтракал,— пробормотала Ли вслух. Наскоро приготовив себе завтрак, она поела, взяла с собой пару помидорок и сваренное вкрутую яйцо – суп потом в столовой возьмет – и тоже побежала на работу. Судя по росписи в журнале на вахте Тайной Канцелярии, Виллим был здесь уже почти с пяти утра. А она чуть опаздывала. — Привет, Петр Алексеевич меня спрашивал?— Ли влетела в кабинет Виллима, где по-прежнему перечитывал содержимое папок. — Спрашивал,— кивнул он, выходя из-за стола. Ли почувствовала, что тело непроизвольно напрягается, когда он подходит ближе. — интересовался, зачем тебе ещё два запроса – на тех девочек, которые сбежали из лагеря. — Я нашла их имена в санитарном журнале…у них там те же затертые надписи про травмы влагалища. Хорошо бы знать, сколько ещё девчонок так пострадало. Можешь поискать? Я пока до Петра добегу. И она рванула обратно по коридору. Виллим невольно снова вызвал тот жуткий образ Большакова. Ли очень бы хотелось об этом не думать, но теперь ей казалось, что она даже с собственным мужем не сможет общаться без опаски. Петр запросы подписал и даже пообещал посодействовать в поисках: вместе с ней вернулся в кабинет Виллима и стал помогать им читать документы. К вечеру на доске уже были шесть фотографий – девчонок, которые пострадали от развратных действий Большакова, помимо Ники. — На велосипеде каталась и повредилась? Интересно, как так можно было повредиться,— фыркнула Ли, прочитав медкарту одной из них. — Большакова точно кто-то из медперсонала выгораживал. Где дела медперсонала? — Я тоже обнаружил кое-что любопытное,— Виллим пришпилил на карту листок бумаги.— Смотри, первая смена в лагере начиналась с 5 по 30 июня, вторая – с 1 по 25 июля, третья – с 3 по 28 августа. Судя по заметкам, Ника в лагере была довольно долго – целых две смены. — А похожих заметок про велосипед я уже нашла по разным картам целых шесть…— вздохнула Ли.— Зла не хватает… — Пойду я разузнаю про вашего Большакова,— вступил в разговор Петр.— Сдается мне, он даже жив ещё. Такие гады обычно долго живут. — Это сколько же сейчас ему лет? — Ли посмотрела на приписку под его фотографией. — Семьдесят с гаком…а вдруг и сейчас…не бросил? — В таком возрасте? Не знаю. — Виллим почесал в затылке.— Хотя не исключено, что он может хранить какие-то фото или трофеи в память об этом. Нижнее белье или зеркальце…— вздохнул. — Получается, этот гад приглядывал в каждую из своих смен девочку, а потом совершал над ней развратные действия. — Осторожный гад,— согласилась Ли. — судя по санитарному журналу, он не делал это каждую смену подряд. — Ну да, только когда уже не мог совладать с собой и ему уже ничего не оставалось, кроме как найти новую жертву. Поначалу он ещё мог терпеть, но в случае с Никой, должно быть, он мог сорваться. Ника же исчезла. А он уволился из лагеря,— Виллим бросил взгляд на выписки из медкарт.— Надо попробовать найти каждую обладательницу выписки. Может, кого-то из них удаться разговорить, — он посмотрел на неё. — Возьмешься? — Возьмусь,— ответила Ли.— А ты что будешь делать? — Займусь поиском дела Ники и уликами, если что-то осталось. А ещё я хочу поговорить с Большаковым – если, конечно, он ещё жив. — А если нет? Составишь запрос на эксгумацию? Или предпримешь в путешествие в прошлое? — С такой рожей? Нет, я не самоубийца,— фыркнул он.— Но если он жив, он не должен на этот раз уйти.